Жанр: Детектив
Близнецы 2. Восточное наследство
...ы, отломил и
отправил в рот.
Есть Кроткин хотел всегда, и быстрая трапеза вовсе не означала, что он
человек бесчувственный. Таинственная смерть
Михеева его искренне печалила. Он вырастил работника, вложил в него уйму сил и
средств. Вытянуть вологодского парня на
уровень классного специалиста европейского уровня - и потерять!
"Как бы точно узнать, - размышлял Кроткий, вытирая пухлые руки влажной
иноземной салфеткой, - сколько фунтов вез
Фоня из Лондона в своем кейсе? - Вручив Стаховскому двенадцать тысяч, Сева все
время возвращался к мысли: на сколько
поляк его надул? Тысяч пять Фоню бы не прельстили. Жадный барон наверняка это
прикинул. - Если я и переплатил, то не
больше одной-двух тысяч", - успокоил себя Сева и, убрав остаток ветчины в
холодильник, поглядел на часы. Затем открыл
дверь и вышел в холл принимать соболезнования.
В Москве у Фони родня не проживала. Старший брат, моряк, месяц назад ушел
на промысел. Телеграмму дали, но лов
проходил далеко, и поэтому брата не ждали. Личных друзей Фоня в столице не
завел. Фонд отнимал все время и силы.
Прощаться с Михеевым приедут деловые приятели и партнеры Севы. Их ранг и
количество покажут уровень Кроткина на
сцене столичного бизнеса.
К половине первого начали съезжаться.
Вскоре возле особняка не осталось места для парковки. "Мерседесы",
"Вольво", "СААБы" медленно подруливали и,
закатив передние колеса на тротуар, замирали. Мягко хлопали дверцы иномарок,
попискивали сигнальные системы,
принимая охранные коды. Молодые мужчины в черных костюмах и галстуках, иногда в
длинных плащах, неторопливо
входили в распахнутые сторожем двери подъезда.
Женщин почти не было. Убийство бизнесменов стало делом обычным. Неся частые
потери, представители новой
буржуазии не могли пренебречь возможностью выразить кастовую солидарность. Цех
богатых людей уже сформировался.
Сева дежурил возле входа в свой фонд. Пожимал руки, коротко благодарил за
соболезнования. Боссы, не слишком близко
знавшие Кроткина, присылали венки из живых цветов с посыльными. Крепкие ребята
по-деловому выставляли их на
лестнице и моментально исчезали. Холл и коридоры быстро заполнялись народом.
Набирал силу запах дорогого мужского
парфюма. Серьезные лица, тихий шепот.
О делах не говорили, но деловые встречи назначали.
Ровно в час Кроткин открыл двери маленького зала. Народ влился и, окружив
гроб с покойным, смолк. Всем места не
хватило, часть собравшихся осталась в холле и коридоре.
Увидев столько шикарных господ, Степанида Федотовна смущенно поднялась с
колен и, пряча темные натруженные руки,
схоронилась за мужем. Фрол Иванович не двинулся, не шелохнулся. Он словно никого
не замечал. Ему виделся лес. Он с
Фоней на последней охоте. С ними лайка Грэй. Четыре года назад щенка поанглийски
назвал Фоня. Михеевы мучались
трудным иноземным словом. Фрол Иванович со временем освоил, а супруга так и не
научилась.
Степанида Федотовна вышла из положения, переиначив Грэя в Грома. Собака
откликалась на два имени.
Ритуальную паузу возле гроба нарушил Кроткин. Он начал говорить прощальное
слово:
- Прости, друг. Мы тебя не уберегли. Но убийце не уйти от...
Фрол Иванович не слышал Севу. Ему слышался другой звук, щелкающий, томящий
сердце охотника. Он слышал ток
глухаря. Они с Фоней в тайге. Снег осел. Весна обнажила бурые хвойные плеши.
Фрол Иванович и Фоня затаились,
вслушиваются в тайгу. В руках ружья. Высокие хромовые сапоги смазаны медвежьим
жиром. Снова долгожданный
токующий призыв. Охотники рванули вперед. Снег обледенел, и корка хрустит. Но
глухарь не слышит хруста, когда токует.
Поэтому его и зовут глухарем. Когда он поет свою песню любви, забывает обо всем
на свете.
Сева закончил говорить и отошел. Его сменил директор комбината Стариков.
Тот вспоминал долго и дотошно, как Фоня
помогал с переоборудованием пяти цехов. Как снимал разногласия с за рубежными
партнерами, как экономил заводские
деньги.
Фрол Иванович не слушал. Он оставался там, с Фоней в тайге. Вот они
короткими перебежками крадутся к высокой
старой ели. Глухарь затих. Фрол слышит взволнованное дыхание сына. Лесной петух
не почуял опасности, защелкал снова. И
опять рывок. Уже близко. Наконец, на сером предрассветном небе сквозь кружево
ветвей проступает темный силуэт птицы.
Одновременно из двух стволов с грохотом метнулось пламя. Глухарь на мгновенье
замер, затем качнулся и, ломая своей
тяжестью высохшие сучья, рухнул вниз. Грэй, сдерживая до выстрела весь свой
собачий азарт, остервенело брешет и
бросается к добыче. Фрол Иванович выхватывает у него теплую, еще трепещущую
дичь, и они с Фоней, оглашая тайгу
победными криками, прыгают, как дикари.
- Папаня, взяли! - кричит Фоня, - Взяли, Фонечка! Взяли, сынок! - в ответ
кричит Фрол.
Степанида Федотовна легонько подтолкнула мужа. Панихида закончилась. Гроб
подняли и понесли вниз. Фрол Иванович
машинально спустился, машинально уселся в автомобиль. Представительские
иномарки, неуклюже маневрируя в тесном
переулке, построились @ колонну и медленно поползли в сторону Тверской.
Фрол Иванович смотрел в окно на столичные махины домов, на суету московских
улиц, на шикарный катафалк, что
впереди вез тело его сына, но сам оставался в тайге с Фоней, живым и счастливым.
Они идут с той последней охоты. Над
пирамидами елей поднимается золотистый солнечный шар. Они возвращаются с
добычей. Под осевшим ледовым настом
подспудно сочат вешние воды. Трещит под сапогами ледяная корка. До поселка еще
километров пятнадцать. От тяжелой
ходьбы немного жарко, но радость удачной охоты, а главное, близость сына,
которого Фрол в последние годы видит все
реже, переполняет его сердце. Они спускаются в овраг. Ручей вздулся и местами
пробил пожелтевший лед. В полыньях струи
журчат и пенятся. Солнце все выше. Синицы веселым теньканьем приветствуют новый
день весны. Слепят глаз алмазными
бликами сосульки по берегам ручья. Грэй жадно лакает студеную воду и с умиленьем
глядит на хозяев. В первый год его
собачьей жизни Фоня три летних месяца играл с молодым псом. Грэй помнит молодого
хозяина и после отъезда Фони
каждый раз долго скучает. Сейчас, когда хозяева вместе, пес счастлив. Грэй
прыгает на кручу оврага, с морды летят капли...
В Москве начался дождь, траурный кортеж с трудом пробил центральную часть
города и вырвался на Ленинградское
шоссе. Водитель запустил на ветровом стекле щетки и прибавил скорость. Справа
остался стадион "Динамо", магазинчики и
лотки возле метро. Промелькнул туннель под зданием "Гидропроекта", парк Речного
вокзала. Колонна промчалась через
мост над каналом и, притормозив у последнего поста ГАИ, выехала из Москвы. За
Химками свернули к кладбищу. Обычно
машины на территорию не пускали, но страж, получив зелененькую бумажку,
распахнул ворота и, не обращая внимания на
дождь, долго кланялся вслед.
Двадцать метров до места гроб катили на высокой тележке, крытой бархатом.
Но ни бархата, ни самого гроба нельзя было
разглядеть под грудой цветов. Такого количества роз и гвоздик Фрол Иванович
никогда не видел. Нарумяненное лицо сына
при свете дня выглядело неестественно и выглядывало из-под цветочной массы
маленьким и кукольным. Молодые люди в
дорогих костюмах (цена каждого. превышала годовой бюджет Фрола Ивановича и
Степаниды Федотовны) накрыли себя
зонтиками. Кто-то раскрыл зонтик и над отцом покойного.
Фрол Иванович стоял у гроба безучастно, стоял, прямо опустив вниз руки. Он
продолжал жить в своих воспоминаниях.
Вот они с сыном взбираются на безлесный, прогретый солнцем холм. Прошлогодняя
трава стелется под ногами жухлым
ковром. Фрол Иванович останавливается и смотрит на сына.
- Здесь? - спрашивает Фоня.
- Нормальное место, - отвечает. Фрол Иванович и сбрасывает рюкзак. Фоня
следует его примеру и, потянувшись,
отправляется за хворостом. Михеев-старший с гордостью смотрит на сына, как тот
одной спичкой палит костер. "Не забыл
лесной науки", - одобрительно думает он и лезет в карман рюкзака. В помятой от
долгой службы фляжке булькает самогон.
Фрол снова лезет в рюкзак, достает солонину, завернутую в тряпицу, и два огурца
в прозрачном пакете. Затем снимает с
пояса мощный охотничий тесак. Куски солонины аппетитно шипят на ивовых прутьях.
Фрол Иванович разливает самогон в
алюминиевые кружки. Разливает аккуратно, ровно по четверти. Сын привозит ему из
города дорогие иноземные виски и
коньяки, но брать их с собой на охоту Фрол Иванович считает неприличным. Обмыв
глухаря, они сидят, смотрят на огонь
костра и жуют солонину. Грэй рядом грызет кость, припасенную специально для
этого момента. Фоня оглядывает залитую
солнцем весеннюю полянку, кусты, набухшие краснотой почек, синие тени на
остатках розового снега у леса, на охру
проталин и говорит:
- До чего здесь хорошо!
- Без леса человеку нельзя, - отвечает Фрол Иванович и продолжает давно
наболевшую мысль:
- Сдался тебе, Фоня, этот бизнес.
Протрешь вместе с портками всю жизнь. Зачем большие деньги загребать, если
жить некогда? Ты с каждым годом
приезжаешь все реже да гостишь пять-шесть дней.
Фоня долго молчит. Они встают, надевают рюкзаки, берут в руки ружья.
- Ничего. Осенью на месяц приеду и молодую жену привезу. Мы с тобой на
кабана сходим, папаня, обязательно сходим, -
отвечает он отцу, и они шагают к дому. Грэй бежит впереди и виляет хвостом.
Удары мокрой грязи о дубовую крышку гроба вернули Фрола Ивановича к
реальным событиям. Он обвел глазами
окруживших могильный зев людей, груду роз, гвоздик и тюльпанов, мокнущих под
дождем, и вдруг закричал дурным
голосом:
- Не будет больше кабана! Не будет!
Фрола Ивановича взяли под руки и повели к машине...
Поминать Михеева ехали в ресторан Дома литераторов на Поварской. Сева
выбрал это заведение из соображений тишины
и покойности. После ремонта ресторан так задрал цены, что нищие писатели туда
больше носу не совали, а солидный, на
английский манер в дубовых панелях, интерьер зала вполне соответствовал
процедуре. Фрол Иванович, выпив первый
поминальный стакан, глядел в пустой, холодный камин писательского ресторана и
тихо про себя бубнил:
- Я тебя, сынок, научил выживать в глухой тайге в лютый мороз и ненастье.
Научил не бояться дикого зверя. А ты в
город...
Часть вторая
НУДИСТЫ НЕ ИГРАЮТ В ГОЛЬФ
Насыров встретил Ерожина у трапа самолета, долго жал руку, затем по дороге
в управление остановил машину у фонтанов
Дома правительства.
- Уже приехали? - удивился Петр Григорьевич, оглядывая площадь.
- Давай немного прогуляемся, - улыбнулся Насыров и заговорщически подмигнул
Ерожину. Они вышли из черной
"Волги" и направились вдоль фонтанов.
- Маленькая политбеседа, не хочу при водителе... Петр-джан, - начал
Насыров, - у вас в Москве многое изменилось.
Разные вольности-мольности, демократия и все такое. У нас по-старому, даже
построже. Народ темный, надо в узде держать,
как норовистого мула.
Поэтому разговорчики о ваших свободах с сотрудниками не веди. За плохие
слова о президенте у нас статья...
- Я приехал дело делать, а не государственный переворот, - удивился Ерожин.
- Я обязан тебя, Петр-джан, в курс нашей жизни ввести. Как друг, слово
сказать. Ты сыщик опытный, в Узбекистане
бывал. И ты мой гость.
"Архив держат исправно. Сколько лет прошло с моего приезда", - подумал
Ерожин. Насыров ему понравился: загорелый,
немного сутулый, без начальственного животика. Глаза умные, доброжелательные.
- Обещаю не лезть в чужой огород со своим уставом, - улыбнулся Ерожин. -
Можете считать, Рафик-джан, что политзачет
я сдал.
- Вот и молодец. Теперь поедем, хорошенько покушаем. Гостя с дороги надо
кормить. - Насыров обнял Ерожина за плечи
и повел к машине.
- Может, сразу в Управление? Сперва дела, потом радости, - предложил
Ерожин, усаживаясь на заднее сиденье.
- А мы совместим. Все, что тебя интересует, здесь, - Насыров указал на свой
лоб, - и здесь, - ткнул пальцем в портфель.
- Тогда я твой гость и делай со мной что. хочешь.
Ерожин понял, что не ошибся. Насыров умен, пусть правит бал. Они миновали
проспект Навои и очутились в старом
городе. "Волга" остановилась у небольшой чайханы. Заведение состояло из
полуоблезлой, мазанной глиной деревянной
кухни и трех крытых беседок, расположенных вдоль арыка. На стене кухни, некогда
декорированной голубой краской, висел
большой плакат с портретами Алишера Навои, Ленина и президента Узбекистана.
В окне, в золоченой рамке, улыбался Иосиф Виссарионович Сталин.
"Время у них, и впрямь, остановилось", - отметил про себя Ерожин.
Маленький круглый узбек в грязном белом переднике вместе с водителем
Насырова отодвинули большой деревянный
дастархан - что-то среднее между столом и диваном. На дастархане узбеки сидят с
ногами, туда же подается еда. И поставили
в центр небольшой пластиковый столик и два стула.
- Свободен, - сказал Насыров водителю, - когда понадобишься, позвоню. - И,
обратившись к Ерожину, добавил:
- Не смотри, Петр-джан, что здесь неказисто. Зато как готовит Махмуд!
Любому интуристу не снилось.
Круглый хозяин чайханы не нуждался в заказе. По тому как он деловито
поставил на стол блюда с черешней, клубникой и
вяленым виноградом, а затем приволок чайник с пиалами, Ерожин понял, что меню в
чайхане - понятие условное.
- Ты у нас был давно, может, подзабыл, мы сперва чай пьем, фрукты кушаем, а
еда потом.
Махмуд, чем будешь гостя угощать? - обратился Насыров к чайханщику.
Махмуд быстро заговорил по-узбекски" кланяясь в конце каждой фразы.
- Так не пойдет, Махмуд-джан, - остановил Насыров узбека. - Ты по-русски
говори. Гость у нас из Москвы. Еще подумает,
что ты его отравить хочешь. - Глаза Насырова смеялись, но говорил он совершенно
серьезно.
- Сегодня для вас, Рафик-ака, и вашего гостя, машкичирик готовится, масло
уже кипит, - сообщил чайханщик.
Молодой узбек, такой же шарик, как две капли воды смахивающий на хозяина,
принес блюда с лепешками и,
поклонившись, исчез - Сын, - сообщил Насыров. - Вдвоем работают. Так мастерство
по наследству и передается. Будем с
тобой маш пробовать. Русские думают, что у узбеков, кроме плова, других блюд
нет. Вот я и решил тебя удивить.
Насыров налил в пиалу немного чая, затем вылил обратно в чайник. Ерожин
снял пиджак.
В девять часов утра в Ташкенте начинало припекать. Пряные запахи чайханы,
азиатское тепло, узбеки в халатах,
мелькавшие вдали на узкой улице старого города, остро напомнили молодость.
Насыров не спешил. Он разлил чай в две
пиалы и протянул гостю.
- Ополосни горло, зеленый чай особенный, зеленый чай полезный. В жару
остудит, в холод согреет.
- Жаль, что грустный повод привел меня сюда, - сказал Ерожин, чтобы
настроить Насырова перейти к делу. - Хорошо
было бы как туристу приехать погулять, попробовать узбекской кухни.
- Погоди, подружимся, ты ко мне, я к тебе станем в гости ездить. На свете
что кроме человеческой дружбы есть? Ничего. -
Насыров по-крестьянски уважительно взял лепешку и стал разламывать ее на
равномерные куски.
Ерожин тоже отломил и пожевал. Еще теплая лепешка вкусом напоминала наши
русские калачи.
- Хороша! - похвалил Петр Григорьевич.
- У дехканина лепешка - главная еда.
Плов с мясом раз в неделю, по четвергам, а лепешка каждый день.
- Не томи, Рафик Насырович, расскажи, нашли концы с пистолетом?
Насыров подмигнул и добавил в опустевшие пиалы чая:
- Какие вы, русские, нетерпеливые. Отдохни, покушай. Не убежит твой
пистолет.
У него история непростая. Пистолетик из Ферганской долины, и самый
любопытный момент - ты хозяина знаешь.
- Вахид?! - вырвалось у Ерожина. Он с того момента, как сосед по самолету
сообщил название города, куда держал путь,
все время думал о своем давнем узбекском друге. Хотелось, с одной стороны, найти
Вахида, встретиться с ним. С другой -
жгучий стыд за ту ночь, когда он воспользовался тем, что друг напился, гнал эту
мысль прочь.
- Черешню кушай, клубнику. У вас она еще когда будет. И цена в Москве
другая, много не накупишь. - Насыров, казалось,
специально тянул, томил гостя.
- Я должен с ним увидеться, - решил Ерожин.
- Я бы тоже не прочь с ним увидеться, - тихо сказал Насыров. - Да, боюсь,
не получится... Ты вот все спрашиваешь, а у
меня к тебе, уважаемый Петр-джан, вопросы есть. Ты спешишь, я не спешу. Но раз
уж разговор пошел, скажи мне, как и где
пистолет этот выстрелил?
- Четыре дня назад из него человека убили.
- Как убили, за что? Ты рассказывай и кушай ягоды.
Насыров ел черешню и косточки аккуратно складывал на блюдце. Ерожин не имел
умысла скрывать обстоятельства дела.
Он в общих чертах обрисовал обстановку. Насыров задумался:
- Теперь слушай. Три месяца назад Вахид исчез.
- Как исчез? - не понял Ерожин. - Исчезнуть человек не может. Особенно
человек из нашей системы.
- Я другого определения дать не могу. Исчез и все.
Чайханщик тем временем принес зелень - лук, петрушку, непонятную Ерожину
темную листву регана, зеленые стрелки
мяты. Насыров оторвал листик мяты, пожевал его и задумался.
- Я тебе, Петр-джан, постараюсь события в их последовательности дать.
Придется для этого изнанку нашей сегодняшней
жизни приоткрыть. Сам понимаешь, начальству неприятно, когда чужаки в нашем
грязном белье роются. Поэтому и тянули с
ответом на ваш запрос. Если бы не звонок Грыжина, этому разговору не бывать.
Понял?
- Я понятливый.
- Знаю. Грыжин так и сказал, что дальше тебя лишняя информация не пойдет.
Одним словом, поручился за тебя. Ты у нас
как птичка залетная. Прилетел, улетел. Станешь в Москве лишнее чирикать - меня
подведешь. Мне ехать некуда. И до пенсии
два года.
- Рафик Насырович, я не журналист. Мое дело найти убийцу. Остальное меня не
волнует. Трепаться не буду.
Чайханщик принес на подносе две большие пиалы, уважительно поставил одну
перед Насыровым, другую возле Ерожина:
- Кушайте на здоровье.
- Это и есть маш? - спросил Ерожин.
- Нет, это супчик, шурпа. Надо сначала немного жидкого, вроде закуски. -
Насырову явно не хотелось приступать к
рассказу. Он похлебал шурпу. Ерожину пришлось последовать его примеру. Узбекский
суп москвичу понравился. В меру
острый бараний бульон хорошо ложился внутрь, готовя организм к следующему блюду.
Насыров отставил кесу, так
называются большие пиалы для супа, достал пачку "Мальборо" и с удовольствием
затянулся.
- Курю только после еды.
Ерожин от сигареты отказался. Насыров наконец заговорил:
- Вахид хорошо шел. Поднимался. Стал начальником экономического отдела.
Раньше ОБХСС назывался. Сел на базар.
Понимаешь, что это значит?
- Не совсем, - признался Ерожин.
- У нас доллары менять по закону нельзя.
Валютная статья Союза не отменена. Но доллары, конечно, меняют. На каждом
большом базаре сидит наш человек. Он и
меняет. Государству польза, ну и место это, сам понимаешь, золотое. На черном
рынке тоже шустрят. Но там можно на
фальшивые нарваться или в камеру угодить. Поэтому все идут к нашим. Вахид три
года на базаре отсидел. Новый дом себе
построил. С начальством разбирался, пошел на повышение - начальником городского
отдела"
Став богатым человеком, он и наверху связи хорошие отладил. Три месяца
назад его на повышение к нам в Ташкент
перевели. Он у себя прощальный банкет, устроил. Вся городская знать ему уважение
оказала. На другое утро в столице
должность принимать, а он не приехал.
Месяц ждали, не дождались. Должность его я принял. Вот и вся история.
- Какие выдвигались версии? - спросил Ерожин.
- Версий нет, - Насыров затянулся, пустил дым и загасил сигарету о косточки
черешни.
- Может, на базаре с местными авторитетами запутался, они с ним и
разобрались? - предположил Ерожин первое, что
пришло в голову.
- Отпадает. С авторитетами говорили. Они все у него в друзьях. Иначе три
года на базаре не продержишься. Он год после
базара в начальниках ходил. Нет, убивать его там никому выгоды не сулило. Город
небольшой, любой крупный передел
заметен. Главный милиционер - фигура.
- Странно, - Ерожин задумался. - У вас, Рафик Насырович, есть соображения?
- Вот и я говорю - странно. Человек богатый. Все имел, в столицу перевели.
Карьера ждет, а он исчезает. Вообще, в жизни
Вахида много странного. Жена от него сбежала. Дочь один растил. Дочь, говорят,
приблудная, на русскую похожа.
Ерожин отвернулся, чтобы не выдать смущения. Помог чайханщик, принес блюдо
дымящегося маша.
- Вот и еда, - потер руки Насыров. - Маш - это маш!
- Объясни, что за угощенье, Рафик-джан, из чего приготовлено? - Ерожин с
удовольствием сменил тему.
- Маш - это мелкий горошек, вроде вашей чечевицы. Блюдо это древнее, к нам
из Египта пришло. - Махмуд принес таз с
водой, Насыров вымыл руки. - Мы руками едим.
Тебе могут ложку дать. Мы не неволим.
- А вилку можно? - попросил Ерожин.
Ели молча. Блюдо Петру Григорьевичу понравилось, но он думал, как
продолжить разговор, чтобы не выдать волнения.
- Выходит, дочка сиротой осталась.
Сколько же ей лет?
- Девица большая. Замуж пора. Только плохо о ней говорят. Кушай, Петр-джан.
Маш надо горячим есть. Еще
наговоримся.
- Трудно представить, чтобы Вахид вместо Ташкента махнул в Москву и занялся
разбоем, - вслух размышлял Ерожин.
- Глупость. Зачем ему деньги? Он нас с тобой мог купить и еще десяток
таких, как мы, - сообщил Насыров, вновь
совершая омовение и разливая чай.
- Мне надо съездить на место, в Ферганскую долину. Не будет возражений? -
спросил Ерожин, отодвигая тарелку.
- Зря не докушал маш, Петр-джан, - покачал головой Насыров. - Такой маш
только Махмуд мастер готовить.
- Больше не могу, - взмолился Ерожин, - обожрался, боюсь, с места не
встану.
- А ты не спеши, чай пей, фрукты кушай.
Еда времени требует. Вы в Москве привыкли глотать, как куры. Ни вкуса, ни
удовольствия от еды не получаете. Еду нам
Аллах дает, вам - Христос. Богов уважать нужно. А в Фергану почему не съездить?
Сейчас из Управления позвоним, тебе
бумагу напишем. Перед тобой все двери откроются. И мне поможешь.
Дело Вахида на мне висит. Говорят, ты мастер - вот и поработай.
Насыров достал из кармана мобильный телефон и вызвал шофера.
Поезд отходил вечером. Ерожин решил не ждать и ехать автобусом. Он успел на
автовокзал за пять минут до отхода.
Автобусное сообщение сильно подорожало, и большинство предпочитало поезд. Ерожин
устроился у окна.
Соседнее кресло пустовало. Выехав из города, львовский автобус разогнался.
Но трасса в два ряда не позволяла легко
совершать обгон. Автобус, уткнувшись в грузовик, тормозил и долго тащился,
пытаясь найти свободный участок для обгона.
Непривычный к обильным завтракам, Ерожин маялся от тряски и млел от жары.
Наконец дрожь машины его усыпила. Он
не знал, сколько времени спал. Проснулся от холода.
Автобус мчал через темные хлопковые поля.
Солнце село, и сразу похолодало. Пассажиры принялись закрывать окна и
кутаться. Ерожин тоже опустил окно и надел
пиджак Приехали поздно ночью. "Волга" начальника городского отдела дежурила на
автовокзале. Калиджон Ухунбаев
дремал рядом с водителем. Начальник мог прислать машину с водителем и спокойно
спать в своей кровати. Но гость из
Москвы требовал уважения. Что-что, а уважение в Узбекистане оказывать умеют.
По дороге в гостиницу Петр Григорьевич вглядывался в окно, пытаясь
припомнить улицы. Но то ли ночь меняла
очертания, то ли за двадцать два года город сильно изменился, но Ерожин ничего
не узнавал. Калиджон пригласил гостя
остановиться у него дома. Ерожин усмехнулся, припомнив опыт предыдущего приезда,
и вежливо отказался. В "люксе"
Интуриста горячую воду давали только по утрам.
В этом его заверила коридорная. Петр Григорьевич распрощался с
гостеприимным начальником, наскоро умылся и
завалился спать.
Утром воду действительно дали, о чем сообщила та же коридорная громким
стуком.
Ерожин сперва хотел ее обругать, он не успел выспаться, но вместо этого
поблагодарил и пошел в душ. С трудом отладив
температуру воды, Петр Григорьевич не спеша и с удовольствием помылся. Вот когда
пригодился весь нехитрый набор,
собранный в дорожном чемоданчике. Облачившись в чистое белье и рубашку, Ерожин
понял, что можно жить дальше. Он"
спустился вниз и хотел немного пройтись по городу Но в холле гостиницы к нему с
улыбкой до ушей бросился молодой
человек в милицейской форме и сообщил, что машина у подъезда и москвича ждут в
отделе.
В огромном кабинете начальника выстроился весь личный состав. Калиджон
каждого представлял Ерожину, и тот жал
протянутые руки. После торжественного представления гостю предложили поехать
позавтракать. Но Ерожин, вспомнив
вчерашнюю трапезу, наотрез отказался. Он попросил, чтобы чай принесли в кабинет.
Калиджон подмигнул водителю, и тот
через пятнадцать минут поставил на стол начальника две кесы с лагманом, блюда с
лепешками и чай. Ерожину снова
пришлось с утра обедать. Петр Григорьевич хотел почитать бумаги о деле
исчезновения Вахида. Но в свободном
Узбекистане записи велись на узбекском, и ему пришлось работать с переводчиком.
Единственная девушка-лейтенант по
имени Мухобад монотонно переводила.
Через полчаса Ерожин знал столько же, сколько знали в здешней милиции.
Информации не хватало: не имелось списка
вещей, пропавших вместе с хозяином, не производился обыск в его новом доме и
старой квартире в микрорайоне. Это
удивило Петра Григорьевича.
- Как можно обыскивать дом человека?
А если Вахид-ака вернется? Как мы посмотрим ему в глаза? - удивленно
воскликнул Калиджон. - Мы приходили,
смотрели. Снаружи порядок, нет никаких признаков взлома.
А обыск - это невозможно. Такое неуважение.
- Я хочу говорить с дочкой, - сказал Ерожин. - Можете ее вызвать?
Калиджон замялся:
- Дочери в городе нет.
- Как, и дочь исчезла? - Ерожин ответа не дождался. Калиджон молчал.
- Что у вас происходит? Люди исчезают, и никто ничего не может сказать. Вы
городской отдел внутренних дел или
пансионат благородных девиц? - не выдержал Петр Григорьевич. - У вас есть в
архиве дело об исчезновении жены Вахида?
- Зачем так нервничать? - удивился Калиджон. - О жене Вахида никакого дела
не заводили.
- Как не заводили? - не понял Ерожин.
- Это произошло д
...Закладка в соц.сетях
