Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
... предыдущей. В
комнате, отведенной госпоже Лисицыной, был земляной пол, и она долго не решалась
на него лечь, опасаясь блох. "Лампой
Аладдина" воспользоваться тоже не удалось, потому что у двери расположились две
женщины с синей татуировкой на
щеках и девочка, в грязные волосы которой было вплетено множество серебряных
монеток. Они сидели на корточках,
разглядывая постоялицу, и обменивались какими-то комментариями. Девочка скоро
уснула, свернувшись калачиком, но
арабские матроны пялились на красноволосую чужеземку чуть не до самого рассвета.
А назавтра выяснилось, что американцы провели ночь самым отличным
образом - по совету вездесущего "Кука"
растянули в саду гамаки и выспались просто gorgeous.
Измученная Пелагия тряслась в хантуре, то и дело проваливаясь в сон.
Поминутно вскидывалась от резких толчков,
непонимающе озирала лысые вершины холмов, снова начинала клевать носом. Шляпку
отдала верблюду, чтоб не приставал.
Голову прикрыла газовым шарфом.
И вдруг, где-то на рубеже яви и сна прозвучал голос, отчетливо и
печально произнесший: "Не успеть".
Душу Полины Андреевны почему-то пронзила острая тоска. Путешественница
встрепенулась. Сонный морок
растаял без следа, мозг очнулся.
Что же это я, совсем ума лишилась, сказала себе Пелагия. Тоже туристка
выискалась - железная дорога мне
нехороша. А день потерян впустую. Какая непростительная, даже преступная
глупость!
Нужно спешить. Ах, скорей бы Иерусалим!
Она подняла голову, стряхнула с ресниц остатки сна и увидела вдали, на
холме, парящий в дымке город.
Град Небесный
Вот он, Иерусалим, поняла Пелагия и приподнялась на скамье. Рука
взметнулась к горлу, словно боясь, что
прервется дыхание.
Сразу забылись и пыль, и жара, и даже таинственный, непонятно откуда
донесшийся голос, что вывел паломницу
из сонного оцепенения.
Салах объяснял на двух языках, что нарочно съехал с шоссе - показать
Джерузалем во всей красе; что-то вопили
американцы; прядали ушами лошади; дохрупывал шляпку верблюд, а Пелагия
зачарованно смотрела на покачивающийся в
мареве град, и из памяти сами собой выплывали строки "Откровения": "И я, Иоанн,
увидел святый город Иерусалим,
новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа
своего. Он имел двенадцать ворот и на
них двенадцать Ангелов. Основания стены города украшены всякими драгоценными
камнями: основание первое яспис,
второе сапфир, третье халкидон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое
сердолик, седьмое хризолит, восьмое вирилл,
девятое топаз, десятое хризопрас, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист. А
двенадцать ворот - двенадцать жемчужин:
каждые ворота из одной жемчужины. Улица города - чистое золото, как прозрачное
стекло". По-старинному последняя
фраза звучала еще прекрасней: "И стогны, града злато чисто, яко стекло
пресветло".
Вот оно, самое важное место на земле. И правильно, что путь к нему
столь тягостен и докучен. Это зрелище нужно
выстрадать, ведь свет сияет ярко лишь для зрения, истомленного тьмой.
Монахиня спустилась наземь, преклонила колени и прочла радостный псалом
"Благослови душе моя, Господа, и
вся внутренняя моя святое имя Его", но закончила молитву странно, не по канону:
"И вразуми меня, Господи, сделать то,
что должно".
Хантур тронулся вперед, навстречу Иерусалиму, и город сначала исчез,
скрытый ближним холмом, а потом
появился вновь, уже безо всякой дымки и нисколько не похожий на град небесный.
Потянулись скучные улицы, застроенные одноэтажными и двухэтажными
домами. Это был даже не Восток, а
какая-то захолустная Европа, и если бы не арабская вязь на вывесках да не фески
на головах прохожих, легко было бы
вообразить, что находишься где-нибудь в Галиции или Румынии.
Перед Яффскими воротами Старого города Полина Андреевна совсем
расстроилась. Ну что это в самом деле!
Фиакры, банк "Лионский кредит", французский ресторан, даже - о ужас - газетный
киоск!
Американская пара высадилась у отеля "Ллойд", сдав верблюда швейцару в
красной ливрее. Госпожа Лисицына
осталась единственной пассажиркой хантура.
- Храм Гроба Господня там? - с трепетом спросила она, показывая на
зубчатую стену.
- Там, но мы туда не едем. Раз ты русская, тебе надо в Миграш а-русим,
Русское подворье. - Салах махнул рукой
куда-то влево.
Повозка поехала вдоль крепостной стены, и через несколько минут
путешественница оказалась на небольшой
площади, которая словно перенеслась сюда по мановению волшебной палочки прямо из
Москвы. Измученный горами и
пустынями взор монахини любовно обозрел купола православного храма, безошибочно
русские присутственные постройки,
указатели с надписями "Хлебопекарня", "Водогрейная", "Народная столовая",
"Женский странноприимный дом", "Сергиево
подворье".
- До свиданья, госпожа, - поклонился Салах, на прощанье ставший очень
почтительным - должно быть, надеялся на
бакшиш. - Здесь все наши, русские. Захочешь назад Яффо ехать или куда пожелаешь,
иди Дамасские ворота, спроси Салах.
Там все знают.
Бакшиша ему Полина Андреевна не дала - не заслужил, но простилась подоброму.
Жулик, конечно, но все-таки
ведь довез.
Для удобства богомольцев здесь, как и в Яффском порту, на самом видном
месте, под зонтом, сидел сотрудник
странноприимного комитета. Объяснял здешние порядки, отвечал на вопросы,
размещал на постой согласно званию и
средствам: для людей бедных кров и стол стоили всего 13 копеек, но можно было
поселиться и с комфортом, за 4 рубля.
- Как бы мне повидать отца архимандрита? - спросила Полина Андреевна. -
У меня к нему письмо от
преосвященного Митрофания, архиерея Заволжского.
- Его высокопреподобие в отлучке, - ответил служитель, ласковый
старичок в железных очках. - Поехал в Хеврон,
участок для школы присмотреть. А вы бы, сударыня, пока отдохнули. У нас баня
своя, и даже с дворянским отделением.
Прачки хорошие - белье постирать. А то исповедайтесь с дороги. Многие так
делают. В храме места недостает, так отец
архимандрит благословил в саду шатры-исповедальни поставить, как в
раннехристианские времена.
И в самом деле, у края площади, под деревьями, стояли четыре палатки,
увенчанные золочеными крестами. К
каждой стояла очередь: одна очень длинная, две умеренные, а подле четвертого
шатра дожидались всего два человека.
- Отчего такая неравномерность? - полюбопытствовала Пелагия.
- А это, изволите видеть, согласно желанию. Более всего алчут попасть к
отцу Ианнуарию, святейшему во всей
нашей миссии старцу. Отец Мартирий и отец Корнилий тоже возлюблены богомольцами,
хотя, конечно, и менее, чем отец
Ианнуарий. А вон туда, к отцу Агапиту, мало кто отваживается. Суровенек и
характером невоздержан. Вы уж, милая
сударыня, извините, - развел руками старичок. - Исповедальня - не гостиница,
разрядов не имеет. Пред Богом все равны.
Так что если желаете к отцу Ианнуарию, придется вместе с простыми ожидать - это
часа четыре на солнцепеке, не меньше.
Некоторые господа, правда, нанимают кого-нибудь заместо себя постоять, но это,
ей-богу, грех.
- Ничего, я исповедуюсь после, - легкомысленно сказала Полина
Андреевна. - Когда жара спадет. А пока
определите-ка меня на постой.
В эту минуту из исповедальни, пользовавшейся наименьшим спросом у
богомольцев (она была ближе всего к
площади), донесся крик. Полотняные стенки шатра качнулись, и наружу вылетел
чернявый господин в очках, едва не
растянувшись на траве. Похоже, очкастый был вытолкнут из обители таинства, что
называется, взашей.
Кое-как удержавшись на ногах, он ошеломленно уставился на вход, а
оттуда высунулся косматый поп с
перекошенным от ярости багровым лицом и возопил:
- К мойшам своим ступай! В Ров Га-Иуди! Пускай иуды тебя исповедуют!
- Ну вот видите! - болезненно вскрикнул странноприимный старичок. - Он
опять!
- А что такое "Ров Га-Иуди"? - быстро спросила Полина Андреевна, глядя
на грозного отца Агапита с
чрезвычайным вниманием.
- Еврейский квартал в Старом городе. Там, за стеной, есть четыре
квартала...
Но Пелагия уже не слушала - сделала несколько шагов по направлению к
саду, словно боялась пропустить хоть
одно слово в разворачивающейся перебранке.
Чернявый господин, придя в себя от первого потрясения, тоже стал
кричать:
- Вы не смеете! Я крещеный! Я на вас отцу архимандриту пожалуюсь!
- "Крещеный"! - передразнил исповедник и сплюнул. - Сказано народом:
"Жид, как бес: никогда не покается". И
еще сказано: "Жида перекрести, да и под лед пусти!" Тьфу на тебя! Тьфу! Изыди!
И так свирепо закрестил очкастого, словно собирался ударить его
сложенными пальцами сначала в лоб, потом в низ
живота, а после еще добавить по правой и левой ключице. От этих угрожающих
телодвижений изгнанный попятился, а
вскоре и вовсе бежал с поля боя, бормоча и всхлипывая.
На двух паломников, дожидавшихся своего череда исповедоваться у отца
Агапита, эта сцена произвела сильное
впечатление. Они быстренько ретировались - один переместился в очередь к отцу
Мартирию, другой - к отцу Корнилию.
- Постойте, - окликнул Полину Андреевну старичок. - Я вам покажу, где
гостиница для паломниц благородного
звания.
- Спасибо. Но, знаете, я, пожалуй, все-таки сначала исповедуюсь, -
ответила Пелагия. - Как раз и очереди нет.
Мнимый брахицефал
Когда паломница произнесла положенное "Исповедую Господу моему и вам,
отче, все прегрешения мои",
священник вдруг спросил:
- Что это у вас волосы рыжие?
Полина Андреевна непочтительно разинула рот - до того удивилась
вопросу. Отец Агапит сдвинул брови:
- Часом, не из выкрестов будете?
- Нет, - уверила его кающаяся. - Честное слово!
Но священник "честным словом" не удовлетворился.
- Может, ваш родитель из кантонистов? Имеете ли долю еврейской крови -
с отцовской либо с материнской
стороны? Рыжины без жидинки не бывает.
- Что вы, отче, я совершенно русская. Разве что прадед...
- Что, из жидков? - прищурился исповедник. - Ага! У меня глаз верный!
- Нет, он приехал из Англии, еще сто лет назад. Но женился на русской,
принял православие. Да почему вы так
допытываетесь?
- А-а, другое дело, - успокоился отец Агапит. - Это ничего, если из
Англии. Должно быть, ирландского корня.
Тогда понятно. Рыжесть, она ведь двух источников бывает: кельтского и
еврейского. Пытал же я вас для того, чтоб по
оплошности не опоганить таинство покаяния. Сейчас много жидов и полужидков, кто
норовит к православию примазаться.
Уж на что жид скверен, а крещеный жид еще втрое того хуже.
- Вы потому и того господина прогнали?
- У него на роже написано, что из абрашек. Говорю же, у меня глаз. Не
допущу святотатства, пускай хоть на костре
жгут!
Пелагия выразила на лице полное сочувствие подобной самоотверженности,
вслух же заметила:
- Однако наша церковь приветствует новообращенных, в том числе и из
иудейской веры...
- Не церковь, не церковь, а глупцы церковные! После заплачут, да поздно
будет. Что это: дурь или бесовское
наущение - в стадо белых овец черную пускать!
Поп тут же и пояснил свою не вполне ясную аллегорию:
- Есть овцы белые, что пасутся на склонах горних, близ взора Божия. А
есть овцы черные, их пастбище - низины
земные, где произрастают плевелы и терновники. Белые овцы - христиане, черные -
евреи. Пускай жиды жрут свои
колючки, лишь бы к нашему стаду не прибивались, не портили белизну руна. Сказано
на Шестом Вселенском Соборе: у
жида не лечись, в бане с ним не мойся, в друзья его не бери. А для того чтоб
Божье стадо с паршивыми овцами не
смешивалось, существуем мы, Божьи овчарки. Если чужая овца к нашей пастве
подбирается, мы ее клыками за ляжки, да
трепку ей, чтоб прочим неповадно было.
- А если наоборот? - спросила Пелагия с невинным видом. - Если кто
захочет из белого стада в черное? Есть ведь
такие, кто отрекается от христианства и принимает иудаизм. Мне вот рассказывали
про секту "найденышей"...
- Христопродавцы! - загрохотал отец Агапит. - А вожак ихний Мануйла -
бес, присланный из преисподни, чтобы
Сына Человеческого вторично сгубить! Мануйлу того нужно в землю вбить и колом
осиновым проткнуть!
Голос Полины Андреевны стал еще тише, еще бархатней:
- Отче, а еще мне говорили, что этот нехороший человек будто бы подался
в Святую Землю...
- Здесь он, здесь! Прибыл глумиться над Гробом Господним. Видели его на
Пасху, смущал богомольцев своими
соблазнами и некоторых соблазнил! Его уж и сами жиды хотели камнями побить, даже
им от него тошнотворно! Убежал,
скрылся, змей. Эх, братьев бы сюда!
- У вас есть братья? - наивно спросила паломница.
Агапит грозно улыбнулся.
- Есть, и много. Не по крови - по душе. Витязи православия, Божьи
защитники. Слыхала про "Христовых
опричников"?
Полина Андреевна улыбнулась, словно поп сообщил ей нечто очень
приятное.
- Слышала, и в газетах читала. Одни об этих людях хорошо отзываются,
другие плохо. Мол, бандиты и громилы.
- Это жиды врут и поджидки! Ах, знали бы вы, дочь моя, сколь жестоко
они притесняют здесь меня! - пожаловался
отец Агапит. - В России-то нашим отрадно, там снизу своя земля греет, а по бокам
верная братия. Там мы сильны. А на
чужбине одному горько, тяжко.
Это признание ужасно взволновало отзывчивую собеседницу.
- Как? - в беспокойстве вскричала она. - Разве вы не имеете здесь, на
Святой Земле, единомышленников? Кто же
защитит белых овечек от черных? Где же эти ваши "опричники"?
- Там, где им и надлежит быть: в России-матушке. В Москве, Киеве,
Полтаве, Житомире.
- В Житомире? - переспросила Полина Андреевна с живейшим интересом.
- Да, житомирцы - витязя верные, боевитые. Жидам спуску не дают, а пуще
того приглядывают за поджидками.
Если б Мануйла этот пакостный стал в Житомире воду мутить, или тот носатый,
которого я давеча вытолкал, посмел мне,
особе духовного звания, грозить, тут же бы из них и дух вон!
Воспоминание о недавней перебранке вновь привело отца Агапита в
раздражение.
- Архимандриту он нажалуется! А тот, ирод, только рад будет.
Высокопреподобный наш одержим бесом
всетерпенства, я ему как кость в горле. Изгонят меня отсюда, сестра, - горько
произнес ревнитель чистоверия. - Неугоден я
им своей непреклонностью. Придешь в другой раз исповедоваться - а меня уж и нет.
- Так вы тут совсем один? - разочарованно протянула Полина Андреевна и
как бы про себя добавила. - Ах, это не то,
совсем не то.
- Что "не то"? - удивился поп.
Тут паломница убрала с лица всякую умильность и посмотрела на отца
Агапита в упор, испытывая нехристианское
желание сказать неприятному человеку гадость - да такую, чтоб проняло.
Ничего, можно, поддалась она искушению. Если б была в рясе, то
нехорошо, а в платье позволительно.
- Вы сами-то не еврейских кровей будете? - спросила Полина Андреевна.
- Что?!
- Знаете, отче, я в университете слушала лекции по антропологии. Точно
вам говорю: ваша матушка или, может,
бабка согрешила с евреем. Посмотритесь в зеркало: межглазничное пространство у
вас узкое - явственно семитского типа,
нос хрящеватый, некоторая курчавость наблюдается, опять же характерные уши, а
главное - форма черепа самая что ни на
есть брахицефальная...
- Какая?! - в ужасе воскликнул отец Агапит, хватаясь за голову
(которая, если быть точным, скорее относилась к
долихоцефальному типу).
- Ну уж нет, - покачала головой Пелагия. - Не буду я рисковать, у еврея
исповедоваться. Лучше к отцу Ианнуарию в
очереди постою.
И с этими словами вышла из шатра, очень собою довольная.
Оказалось, что один богомолец у шатра все же стоит: мужик в большой
войлочной шапке, чуть не до самых глаз
заросший густой бородой.
- Вы лучше к другим священникам ступайте, - посоветовала ему госпожа
Лисицына. - Отцу Агапиту нездоровится.
Крестьянин ничего не ответил, да еще и отвернулся - видно, не хотел
перед исповедью оскверняться
женосозерцанием.
Но когда паломница отошла, все же обернулся и проводил ее взглядом.
Тихонько промурлыкал:
- Нуте-с, нуте-с...
VIII
ХРИСТОВЫ ОПРИЧНИКИ
Бердичевского укусила муха
Матвея Бенционовича было прямо не узнать, словно подменили человека -
об этом говорили и подчиненные, и
знакомые, и домашние.
Куда подевалась всегдашняя мягкость, готовность конфузиться из-за
всякой мелочи? Обыкновение смотреть в
сторону при разговоре? Мямлить и сопровождать речь паразитическими выражениями,
всякими там "знаете ли", "с вашего
позволения" и "в сущности говоря"? Наконец, потешная привычка в малейшем
затруднении хватать себя пальцами за
длинный нос и крутить его наподобие винта или шурупа?
Губастый и несколько безвольный рот Бердичевского теперь постоянно
пребывал в состоянии решительной
поджатости, карие глаза обрели блеск плавящейся стали и сделались отчасти
оранжевыми, а речь обрела сухость и
отрывистость. Одним словом, милейший, интеллигентный человек превратился в
совершенного прокурора.
Первыми метаморфозу, произошедшую со статским советником, ощутили на
себе подчиненные.
Наутро после эвакуации сестры Пелагии начальник пришел на службу ни
свет ни заря, встал в дверях с часами в
руке и сурово отчитал каждого, кто явился в присутствие позже установленного
часа, до сих пор почитавшегося всеми, в
том числе и самим окружным прокурором, за некую абстрактную условность. Затем
Матвей Бенционович вызвал к себе
одного за другим сотрудников, приставленных к следственной части, и каждому дал
свое задание, вроде бы вполне ясное по
сути, но несколько расплывчатое в смысле генеральной цели. Прежде прокурор,
бывало, соберет всех вместе и начнет
многословно разглагольствовать про стратегию и общую картину расследования,
теперь же никаких разъяснений дано не
было: изволь делать, что приказано, и не рассуждать. Чиновники выходили из
начальственного кабинета сосредоточенные и
хмурые, на расспросы сослуживцев лишь махали рукой - некогда, некогда - и
бросались исполнять предписанное.
Прокуратура, бывшая доселе флегматичнейшим из губернских ведомств по причине
малого распространения в Заволжье
преступности, вмиг сделалась похожа на дивизионный штаб в разгар маневров:
чиновники не ползали мухами, а бегали
тараканчиками, двери закрывались не с приличным "клик-клик", а с оглушительным
"хрряп"" и к телеграфному аппарату
теперь почти всегда стояла нетерпеливая очередь.
Следующей жертвой новоявленной свирепости Бердичевского сделался сам
губернатор, добродушный Антон
Антонович фон Гаггенау. После своего внезапного преображения прокурор совершенно
перестал показываться в
Дворянском клубе, где раньше любил посидеть часок-другой, разбирая сам с собой
шахматные партии, однако же
традиционным вторничным преферансом у господина барона все же пренебречь не
осмелился. Сидел необычно
молчаливый, поглядывал на часы. Когда же вистовал на пару с его
превосходительством против начальника казенной
палаты, губернатор совершил оплошность - шлепнул королем прокуророву даму.
Прежний Матвей Бенционович только
улыбнулся бы и сказал: "Ничего, это я сам вас запутал", а этот, неузнаваемый,
швырнул карты на стол и обозвал Антона
Антоновича "растяпой". Губернатор захлопал своими белобрысыми остзейскими
ресницами и жалобно оглянулся на
супругу, Людмилу Платоновну.
До той уже успели дойти тревожные слухи из прокуратуры, теперь же она
решила не откладывая, прямо с утра,
нанести визит прокурорше Марье Гавриловне.
И навестила. Осторожно, за кофеем, поинтересовалась, здоров ли Матвей
Бенционович, не сказывается ли на его
характере сорокалетие - рубеж, который многим мужчинам дается очень нелегко.
Переменился, пожаловалась прокурорша. Будто какая муха Мотю укусила -
раздражительный стал, почти ничего не
кушает и ночью скрипит зубами. Марья Гавриловна тут же перешла к проблемам еще
более насущным: у Кирюши
затяжной понос, и Сонечку что-то обметало, не дай бог корь.
- Когда моему Антоше сравнялось сорок, он тоже словно взбеленился, -
вернулась Людмила Платоновна к теме
мужей. - Бросил курить трубку, стал мазать лысину чесночным настоем. А через
годик успокоился, перешел в следующий
возраст. И у вас, душенька, образуется. Вы уж только с ним помягче, с
пониманием.
После ухода гостьи Марья Гавриловна еще минут десять размышляла про
нежданную напасть, приключившуюся с
супругом. В конце концов решила испечь его любимый маковый рулет, а остальное
препоручить воле Всевышнего.
Во всем городе Заволжске один лишь Митрофаний знал истинную причину
озабоченности и нервности прокурора.
Оба условились сохранять полнейшую секретность, памятуя о сапожной подметке,
чуть было не погубившей Пелагию, а
также о вездесущести невидимого противника.
Исчезновение начальницы епархиального училища было объяснено
медицинскими резонами: мол, сестра
застудила себе почки безумными купаниями в ледяной воде и теперь срочно
отправлена лечиться на кавказские воды. В
школе неистовствовала прогрессистка Свеколкина, терзая бедных девочек
десятичными дробями и равнобедренными
треугольниками.
А по вечерам, поздно, к Митрофанию являлся Матвей Бенционович и
подробно докладывал обо всех
произведенных действиях, после чего оба раскрывали атлас и пытались вычислить,
где сейчас находится Пелагия, - почемуто
это доставляло обоим неизъяснимое удовольствие. "Должно быть, Керчь
проплывает, - говорил, к примеру, епископ. -
Там оба берега видно, и крымский, и кавказский. А за проливом волна уже другая,
настоящая морская". Или: "Мраморным
морем плывет. Солнце там жаркое - поди, вся конопушками пошла". И епископ с
прокурором мечтательно улыбались,
причем один смотрел в угол комнаты, а другой в потолок.
Затем Бердичевский из города исчез, якобы затребованный в министерство.
Отсутствовал неделю.
Вернулся, и сразу с пристани, даже не побывав дома, поспешил к владыке.
Ну и прохиндей!
Едва закрыв за собой дверь кабинета, выпалил:
- Она была права. Впрочем, как и всегда... Нет-нет, не буду забегать
вперед. Как вы помните, мы решили выйти на
бандитов через их первоначальное преступление, похищение Мануйлиной "казны".
Именно от этого события и потянулась
зловещая нить. Предполагалось, что "варшавские" наметили свою жертву заранее и,
по своему обыкновению, "вели" ее,
выбирая удобный момент. Я намеревался восстановить маршрут, который проделали
"найденыши", и проследовать по
нему, подыскивая свидетелей.
- Помню, все помню, - поторопил духовного сына владыка, видевший по
лицу рассказчика, что тот вернулся не с
пустыми руками. - Ты надеялся установить, кто дал разбойникам эту... как ее...
- Наводку, - подсказал Бердичевский. - Кто нацелил их на сектантскую
"казну". А оттуда добраться и до самих
бандитов. Одно из главных правил сыска гласит: самый короткий путь к преступнику
- от окружения жертвы.
- Да-да. Ты рассказывай. Нашел наводчика?
- Не было никакого наводчика! Да и дело совсем не в этом! Ах, владыко,
вы меня не перебивайте, я вам лучше
последовательно изложу...
Архиерей виновато вскинул ладони, потом одну из них приложил к губам:
буду нем, как рыба. И рассказ наконец
тронулся с места, хотя в полном безмолвии епископ удержаться не смог - не того
темперамента был человек.
- На пароход Шелухин и его свита сели в Нижнем, - стал докладывать
прокурор. - Туда, как я выяснил, приехали
поездом из Москвы. Кондуктор запомнил лже-Мануйлу: колоритный для первого класса
пассажир. Ехал в купе один,
остальные оборванцы, у которых места были в общем вагоне, по очереди его
навещали. Понятно, почему первый класс - для
пущего правдоподобия: мол, и в самом деле пророк едет. И понятно, зачем с
Шелухиным все время кто-то находился - из-за
шкатулки... В Москве у "найденышей" есть нечто вроде сборного места, подвал на
Хитровке, рядом с синагогой. Надо
думать, нарочно держатся поближе к единоверцам, но настоящие евреи этих ряженых
в синагогу не пускают и дела с ними
иметь не хотят. Мануйлина паства молится на улице, снаружи. Зрелище потешное:
накрывают головы полами своих
хламид, что-то такое гнусавят на ломаном иврите. Зеваки потешаются, евреи
плюются. В общем, аттракцион. Учтите еще и
то, что большинство "найденышей" весьма неприглядны на вид. Уродливые, пропитые,
с проваленными от сифилиса
носами... Любопытно, что хитровская голытьба этих юродивых не трогает - жалеют.
Я понаблюдал за "найденышами", кое с
кем из них поговорил. Знаете, что меня больше всего поразило? Они просят
подаяния, но денег не берут - только съестное.
Говорят, что копеек им не нужно, потому что деньги царевы, а пропитание - оно от
Бога.
- Как не берут денег? Откуда ж взялась "казна"?
- В том-то и штука! Откуда? Мы ведь с вами исходили из того, что
содержимое похищенной шкатулки - это
милостыня, собранная "найденышами". Что Мануйла все эти бессчетные пятачки да
грошики поменял на кредитки и
аккуратно в шкатулочку сложил. А тут выясняю - нет, ничего подобного! Я даже от
"варшавской" версии отвлекся -
заинтересовался, откуда взялись деньги. Стал осторожно выведывать у фальшивых
евреев, слышали ли они про Мануйлину
казну. Надо сказать, люди это по большей части открытые, доверчивые - именно
такие ведь обычно и становятся добычей
проходимцев. Говорят: знаем, слышали. "Аграмадные деньжищи" на обустройство в
Святой Земле пожертвовал пророку
Мануйле какой-то купчина из города Боровска. Я, разумеется, отправился в
Боровск, поговорил с "купчиной".
- Да как ты его отыскал? - ахнул Митрофаний, не уставая поражаться,
какие бездны напористости и энергии,
оказывается, таятся в его духовном сыне.
- Без труда. Боровск - город маленький. Богатенький, чистенький,
трезвый - там старообрядцы живут. Все все друг
про друга знают. Появление столь эффектной фигуры, как пророк Мануйла, запомнили
надолго. А дело было так.
Боровский "купчина" (его фамилия Пафнутьев) сидел в своей бакалейно-калашной
лавке и торговал, день был базарный.
Подходит к нему тощий бродяга в хламиде, перепоясанной синей веревкой, с
непокрытой косматой головой, в руке посох.
Просит хлеба. Пафнутьев попрошаек не любит, стал его стыдить, обозвал
"дармоедом" и "нищебродом". Тот ему в ответ: я
нищий, а ты бедный, бедным быть много ху
...Закладка в соц.сетях
