Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
... два стражника; замыкала маленький
караван крытая парусиной повозка с
провизией и багажом. На облучке сидел возница-зытяк, рядом с ним Пелагия,
стоически переносившая и тряску на ухабах,
и монотонный напев скуластого соседа, и едкий дым его берестяной трубки.
Боязливо поглядывая по сторонам, сестра не переставала сама на себя
удивляться. Как это вышло, что она, тихая
черница, начальница монастырской школы, оказалась в медвежьем углу, среди чужих
людей, сопровождальщицей при
трупе скандального лжепророка? Чудны промыслы Твои, Господи. А можно выразиться
и по-иному - затмение нашло на
инокиню. Заморочил, заколдовал ее энергичный петербургский следователь.
С парохода "Севрюга" сошли в Заволжске.
Никого из пассажиров, включая и "найденышей", Сергей Сергеевич
задерживать не стал, поскольку располагал
верным подозреваемым - пассажиром из тринадцатой каюты.
Пелагию поразило, что последователи Мануйлы не выразили желания
сопровождать тело своего кумира в
последнюю дорогу, а отправились себе дальше, в Святую Землю. Комментарий
Долинина по сему поводу был таков:
- Неблагодарное занятие - быть пророком. Издох, и всем на тебя
наплевать.
- А мне, наоборот, кажется, что этот человек, каким бы он ни был, свое
дело сделал, - заступилась за Мануйлу и его
убогую паству сестра. - Слово пережило пророка, как тому и надлежит быть.
Мануйлы нет, а "найденыши" со своего пути не
сбились. Кстати говоря, я не знаю, почему они себя так называют.
- Они говорят, что Мануйла "отыскал" их среди человеков, - объяснил
Долинин. - Подобрал из смрада и грязи,
запеленал в белые одежды, одарил синей полосой в знак грядущего царствия
небесного. Там целая философия, впрочем
довольно примитивного свойства. Какие-то обрывки из перевранного Ветхого Завета.
А Христа и Евангелия они отвергают,
поскольку желают быть евреями. Еще раз говорю, все это чрезвычайно туманно и
неопределенно. Насколько мне известно,
Мануйла не очень-то заботился попечением о своих новоявленных "евреях". Задурит
голову какой-нибудь простой душе и
идет себе дальше, а эти бедолаги сами додумывают, что им теперь делать и как
жить. Тут вы, пожалуй, правы. Смерть
Мануйлы мало что изменит... Ах, сестрица, - лицо следователя ожесточилось. -
Такое уж сейчас время. Ловцы душ вышли
на большую охоту. И чем дальше, тем они будут становиться многочисленней, тем
обильней будет их жатва. Помните, как у
Матфея? "И многие лжепророки восстанут, и прельстят многих".
- "И по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь", -
продолжила апостолово речение Пелагия.
Долинин вздрогнул и посмотрел на монашку странно, будто слышал эти
слова впервые или, может быть, никогда
прежде в них не вдумывался.
- Бог с ней, с любовью, - хмуро сказал он. - Души бы от ловцов спасти.
"Без любви?", хотела спросить Пелагия, но не стала, потому что момент
для отвлеченных дискуссий был
неподходящий. Однако заметку себе сделала: похоже, что с любовной сферой жизни у
следственного реформатора не все
благополучно. Интересно, женат ли?
Вслух же заговорила про другое:
- Ничего, что вы всех отпускаете?
- Пусть плывут. В первом же порту на "Севрюгу" сядут несколько агентов
уголовной полиции, я распорядился по
телеграфу. Не исключаю, что и Остролыженский из какой-нибудь щели вынырнет.
Пароход - это ведь не чулан, всех
закоулков не осмотришь. Ну а коли наша с вами версия вообще ошибочна и господин
Стеклянный Глаз ни при чем...
- Как это "ни при чем"? - вскинулась Пелагия. - Куда же он тогда делся?
- Предположим, убит. И сброшен в воду. Быть может, увидел лишнее. Такие
случаи не редкость... Так вот, если
убийца не Остролыженский, а кто-то другой, то после моего ухода этот субъект
успокоится, поубавит бдительности. Агенты
проинструктированы обращать особенное внимание на тех, кто сойдет раньше, чем
положено по билету. И вообще на все
мало-мальски подозрительное. До Царицына плыть еще далеко. Если убийца на
пароходе, арестовать успеем.
Впечатленная предусмотрительностью следователя, Пелагия примолкла.
- А я тем временем прокачусь до Строгановки и обратно, - продолжил
Сергей Сергеевич. - Проверю, что за
Шелухин такой. А заодно, может быть, и оттуда какая-нибудь ниточка потянется.
И вдруг, безо всякого перехода и запинки, тем же деловым тоном:
- Милая сестрица, у меня к вам просьба. Странная, даже несуразная. Но
мне почему-то кажется, что вы не придете
в негодование, а коли повезет, то и согласитесь... - Он кашлянул и выпалил. - Не
согласитесь ли составить мне компанию?
- В каком смысле? - не поняла монашка.
- В смысле совместного путешествия в Строгановку. - И Долинин быстро,
пока собеседница не сказала "нет",
продолжил. - Хоть этот Мануйла и отрекся от отеческой веры, но все равно ведь
крещеная душа. Везти тело без духовного
лица как-то нехорошо. Дадут мне в сопровождение какого-нибудь кислого чернеца. С
вами было бы несравненно приятнее...
- Тут Сергей Сергеевич спохватился, что последняя ремарка прозвучала слишком
легкомысленно, и поспешил поправиться.
- А главное, разумнее. Вы сами говорили, что бывали в этой глухомани. Поможете
найти общий язык с тамошними
обитателями...
- Я не бывала в Строгановке. Только в Старице, а это полсотни верст в
сторону.
- Не важно, все равно тамошние обычаи вам знакомы. Да и боязни перед
монахиней у местных будет меньше, чем
перед заезжим начальником... И потом, мне показалось, что судьба этого горепророка
вам небезразлична. Хоть молитву по
дороге почитаете о его заблудшей душе... Ну что?
И так посмотрел в глаза, что Пелагия, уже подбиравшая слова для
учтивого отказа, дрогнула.
Главное, понимала ведь, что это ее бес тщеславия искушает. Было
совершенно ясно, в чем истинная причина
"несуразной просьбы" Сергея Сергеевича. Оценил мастер сыска ее проницательность
и остроглазие, надеется на помощь в
расследовании.
Иной подоплеки, греховно-мирского свойства, Пелагия, будучи особой
духовного звания, заподозрить себе не
дозволила. Но и тщеславного беса оказалось достаточно.
Не устояла перед соблазном, слабая душа.
Сама виновата, сказала себе порозовевшая от удовольствия Пелагия. Надо
было помалкивать, не соваться со
своими умозаключениями. А теперь даже странно было бы бросить Сергея Сергеевича
посреди расследования.
- Вы только согласие дайте, - тихонько попросил Долинин, видя ее
колебания. - С его преосвященством я сам
переговорю.
- Нет, - вздохнула Пелагия. - Лучше уж я.
О Женихе Небесном
К нелегкому разговору подготовилась основательно, постаравшись
выстроить беседу на излюбленный
Митрофанием мужской манер, то есть безо всякой эмоциональности, на одной логике.
Резонов, связанных с пользой следствия, не коснулась вовсе. Главный
упор сделала на опасность, которой была
чревата затеянная Долининым экспедиция.
- Если подтвердится, что сектантский пророк - уроженец нашей епархии,
то-то Константину Петровичу выйдет
подарок, - говорила сестра. - Ведь во всех газетах напишут, и про Заволжье
непременно помянут. А в Синоде скажут: хорош
заволжский архиерей, какого аспида из своего гнезда выпустил. Положение ваше и
без того шатко.
- Я за свою кафедру не держусь, - насупился Митрофаний.
- Знаю. Так ведь не в вас дело, а в нас. Кого нам обер-прокурор вместо
вас пришлет? Уж верно какого-нибудь
своего любимца. Из ярых, из инквизиторов. Тут-то заволжскому миру и покою конец
настанет.
И потом еще пространно доказывала, как важно, чтобы при опознании рядом
с важным петербургским чиновником
присутствовала она, свой для Митрофания человек. На самый худой случай - вовремя
предварить о скверном обороте дела.
А может быть, и не только для этого, потому что отношения с господином Долининым
у нее сложились самые дружеские и
очень возможно, что удастся повлиять на содержание и тон реляции, которую
следователь пошлет в Петербург.
Владыка внимательно выслушал свою духовную дочь. Покивал, признавая
резонность доводов. Потом надолго
замолчал. А когда отверз уста, заговорил совсем о другом.
- Может быть, прав Победин - не нужно тебе монахиней быть? - задумчиво
сказал преосвященный. - Ты только
погоди, не полошись. Мы с тобой много рассуждали о предназначении земной жизни и
вроде бы оба согласны в том, что
главный долг каждого человека перед Богом - найти себя, собственный путь,
прожить свою, а не чужую судьбу. Ты сама же
и говорила, что главные беды людского рода оттого, что из тысячи человек
девятьсот девяносто девять доживают до смерти,
так себя и не поняв, прозанимавшись всю жизнь не своим делом. Я тоже думаю, что
Богу ничего иного от нас не нужно -
только чтоб всяк свою дорогу отыскал и прошел ее до конца. Взять, к примеру,
тебя. Ведь ясно и мне, и тебе, что твое
предназначение - человеческие тайны разгадывать. А ты, Пелагия, совсем другим
занимаешься. Пускай монашеское дело
наидостойнейшее - Господа о грешниках молить, но разве не получается, что ты на
себя грех берешь? Прожить не свою
жизнь, отринуть талант, пренебречь этим Божьим даром - грех наитягчайший,
печальнейшее из всех преступлений, какие
только может совершить человек против себя и Господа. Понимаешь, о чем я толкую?
- Понимаю, - ответила сестра задрожавшим голосом. - Вы хотите сказать,
что у меня нет таланта к монашескому
служению и что мое место не в келье, а в миру. Там от меня людям и Господу будет
больше пользы.
Она опустила голову, чтобы владыка не увидал навернувшиеся слезы.
Разговор перекашивался с мужской манеры
на женскую, предвещающую плач и мольбы.
- Очень возможно, владыко, что так оно и есть. Но неужто забыли вы
[здесь Пелагия подняла лицо и посмотрела на
Митрофания ярко заблестевшими глазами], что я к монашеству не от благочестия
пришла и не от духовной силы, а от
самого края бездны? Даже не от края, а из самой бездны, куда неудержимо падала и
уже готова была...
Голос монахини сорвался, она не смогла закончить фразы.
Увы, логическая беседа была бесславно провалена.
- Помню, - сказал архиерей. - Ты была в горе, в самогубительном
отчаянии.
- Но мне повезло. Господь послал мне вас. И вы сказали: "Единственное
твое спасение, если не хочешь навеки
истребить свою душу, - прилепиться к Жениху Небесному, который никогда тебя не
оставит, потому что он бессмертен".
- И это помню.
- Я послушалась вас. Я дала обет верности - Ему. Что же теперь,
нарушить? Лишь из-за того, что у меня ловко
получается расследовать земные секреты?
- Иисус поймет и простит.
- Он-то, конечно, поймет. Да только я с Ним так поступить не могу. Ведь
я Христова невеста, я должна Ему
служить.
- Христу можно и в миру служить, не хуже, чем в монастыре. Даже еще и
лучше.
- Можно, но не в полную силу. Потому что придется себя делить между
делами земными и Вечной Любовью. -
Пелагия вытерла глаза платком и закончила твердо, уже безо всякого слезного
дрожания. - Я обещала вам и снова повторю:
никаких расследований больше не будет. Да тут моя ловкость и не понадобится.
Господин Долинин сыщик от Бога, не мне
чета.
Митрофаний посмотрел на свою рыжую наперсницу недоверчиво, тяжко
повздыхал, но больше не перечил.
Отпустил.
Рассказ рогоносца
Известие о том, что преосвященный благословил Пелагию на поездку, не
вызвало у Долинина ожидавшегося
воодушевления. Он лишь кивнул, как бы принимая сообщение к сведению, и ничего не
сказал, да еще нервно дернул углом
рта. Все-таки не без странностей был господин.
И в дороге держался с подчеркнутой отстраненностью. Не шутил, в
разговоры не вступал, ограничивался самой
необходимой вежливостью. Будто подменили Сергея Сергеевича.
Монахиня вначале была в недоумении, тревожилась, не обидела ли его
каким-нибудь неведомым образом, но после
смирилась - списала угрюмость следователя на ипохондрический склад натуры.
Пока плыли на барже - сначала по притоку Реки, потом по притоку
притока, - Долинин все просматривал свой
блокнот и писал какие-то письма или реляции. Пелагия ему не докучала. Вязала из
собачьей шерсти жилетку для
Митрофания, читала прихваченные в дорогу "Жизнеописания святых угодниц новейшего
времени", а то и просто взирала
на проплывающие мимо берега. Но когда пересела с баржи на повозку, два первых
занятия стали невозможны вследствие
тряски, а третье утратило смысл из-за ограниченности обзора: куда ни посмотришь,
одни деревья.
По въезде в Лес Сергей Сергеевич первые полдня вел себя по-прежнему,
держал дистанцию. Время от времени,
правда, оборачивался в седле, будто проверяя, на месте ли монашка, не исчезла ли
с облучка.
На обеденном привале Пелагия подошла к грубо сколоченному ящику, в
котором покоился убиенный, стала
шептать молитву. Думала: в чем смысл трагического происшествия под названием
"внезапная смерть", когда человек
расстается с душой во цвете лет, без подготовки и предупреждения? Зачем это
Господу? Неужто лишь в пример и назидание
прочим? Но как же тогда тот, кто умер? Достойно ли человеку быть всего лишь
назидательным примером для других?
Так углубилась в непростые раздумья, что не услышала шагов -
вздрогнула, когда у самого уха раздался
долининский голос.
Как ни в чем не бывало, словно и не было двух с половиной дней
молчания, следователь спросил:
- Ну-с, сестра, и что вы обо всем этом думаете?
- О чем?
- Вы ведь отлично поняли. - Лицо Сергея Сергеевича колыхнулось
нетерпеливым тиком. - У вас наверняка
выстроилась картина преступления., Кто, как, с какой целью. Вы женщина
проницательная, острого ума, с превосходным
чутьем. Оказали мне неоценимую помощь на этапе дознания.. Так не
останавливайтесь на полпути. Говорите. Гипотезы,
догадки, самые фантастические предположения - я за все буду благодарен.
Если бы вопрос был задан не теперь, а до слезного объяснения с
Митрофанием, Пелагия непременно поделилась бы
с Сергеем Сергеевичем всеми своими соображениями. Однако разговор с владыкой и
данное обещание произвели в
монахине решительную перемену. Чистосердечно признавшись себе, что в ее согласии
ехать в Строгановку главную роль
сыграли суетный азарт и греховная любознательность, инокиня строго-настрого
запретила себе размышлять о том, куда
подевался Стеклянный Глаз, он ли убил "пророка", и если он, то почему - из
ненависти ли, из корысти ли, либо же по иным
мотивам.
Следователю ответила смиренно, опустив глаза:
- Даже и не думала об этом. Не моего ума дело. У вас, должно быть,
сложилось впечатление, будто я мню себя
сыщиком в рясе. Уверяю вас, сударь, это не так. К лицу ли чернице путаться в
мирские дела, да еще этакого греховного
свойства? Если я в тот день и наговорила лишнего, то это от потрясения при виде
мертвого тела. У вас, сударь, свои
занятия, у меня свои. Бог вам в помочь, а я буду молиться за успех ваших трудов.
Он посмотрел на нее в упор, испытующе.
Потом вдруг улыбнулся - ясно, дружественно:
- Жаль. Подедуктировали бы вместе. А еще больше жаль, сестрица, что вы
не служите в сыске. У нас женщинагентов
немного, но каждая стоит десятка мужчин. Вы же с вашими способностями
стоили бы сотни. Ладно, не буду вам
мешать. Вы, кажется, читаете молитву?
Отошел к костру, и с этого момента его поведение переменилось, он стал
прежним Сергеем Сергеевичем - умным и
немного насмешливым собеседником, в разговорах с которым время понеслось и
быстрей, и насыщенней.
Теперь Долинин предпочитал ехать не впереди, а рядом с повозкой. Иногда
сгонял зытяка с козел, брал вожжи сам.
Бывало, что и спешивался, ведя лошадь в поводу. Предложил раз и Пелагии
проехаться верхом, но она отговорилась
иноческим званием, хотя очень хотелось, как в далекие времена, сесть в седло помужски,
сжать коленями горячие, налитые
бока лошади, приподняться в стременах и припустить влет по мягкой, звонко
причмокивающей земле...
Насмешливый тон Сергея Сергеевича монахиню не раздражал, скорее
импонировал, потому что в нем совсем не
было цинизма, столь распространенного в образованной части общества.
Чувствовалось, что это человек с убеждениями, с
идеалами и - что по нынешним временам уж совсем удивительно - человек глубокой,
не суесловной веры.
Из-за соседства с печальным грузом беседа сначала все крутилась вокруг
жертвы.
От Долинина монашка узнала кое-какие подробности о грешной жизни "ловца
душ".
Проповедовать новоявленный мессия, оказывается, начал не столь давно -
года два тому, однако успел обойти чуть
не половину губерний и обзавелся немалым числом последователей, преимущественно
самого простого звания. Толпами
"найденыши" не собирались, массовых шествий не устраивали, однако внимания
обращали на себя много - и своими белосиними
хламидами, и демонстративным неприятием христианства вкупе с православной
церковью. При этом смысл
Мануйлиной проповеди, как это обычно бывает у душесмутителей, поднявшихся из
темной гущи народа, был туманен и
логическому изложению не поддавался. Что-то такое, направленное против
воскресного дня, священнослужителей, икон,
колокольного звона, воинской повинности, свиноедства, еще невнятное прославление
еврейства (хотя самих евреев
Мануйла, если он вправду происходил из медвежьего угла Заволжской губернии,
здесь и видеть-то не мог) да всякая прочая
чушь.
В конце концов, рассказывал Долинин, бродячий проповедник заинтересовал
самого обер-прокурора Победина, по
долгу службы зорко следящего за всякого рода ересями. Сановник призвал к себе
лапотного мужика и затеял с ним
духовную дискуссию. ("Константин Петрович любит духовное единоборство с
еретиками, только чтоб непременно
побеждать, в соответствии с фамилией", - усмехнулся Сергей Сергеевич,
рассказывавший этот случай в комическом ключе,
но, впрочем, безо всякой язвительности.) А Мануйла, не будь дурак, выждал, пока
прекраснодушный обер-прокурор
обернется к образу Спасителя перекреститься, да и стибрил со стола золотые часы
с алмазами, подаренные Победину самим
государем. Был уличен в краже, отведен в участок. Однако Константин Петрович
пожалел бродягу и отпустил на все четыре
стороны. "Даже сфотографировать не успели или бертильонаж сделать, а насколько
это облегчило бы сейчас мою задачу!" -
с сожалением вздохнул рассказчик, а заключил словами:
- Лучше б не выпускал, всепрощенец несчастный. Сидел бы Мануйла в
кутузке, да жив был.
- Грустная история, - сказала Пелагия, дослушав. - А грустнее всего то,
что православие, казалось бы, природная
наша религия, многим из русских людей не дает душевного утешения. Не хватает в
ней чего-то для простого сердца. Или
же, наоборот, есть что-то примесное, неправдивое - иначе не шарахались бы люди
от нашей церкви во всякие нелепые ереси.
- Есть. Все в нашей вере есть, - отрезал Долинин, и с такой неколебимой
уверенностью, которой Пелагия от этого
скептика не ожидала.
Реплика монахини отчего-то разволновала следователя. Он некоторое время
колебался, а потом, покраснев, сказал:
- Я вот вам расскажу... про одного человека историйку... - Сдернул
пенсне, нервно потер переносицу. - Да что уж
там про одного" - про меня история. Вы умная, все равно догадаетесь. Вы, сестра,
второе существо на свете, кому мне
захотелось рассказать... Не знаю почему... Нет, вру. Знаю. Но не скажу, не
важно. Захотелось, и все.
С Сергеем Сергеевичем что-то происходило, он волновался все сильней и
сильней. Пелагии это состояние в людях
было знакомо: носит в себе человек нечто, жгущее душу, терпит, сколько может,
иной раз годами, а потом вдруг возьмет и
первому встречному, какому-нибудь случайному попутчику самое больное и выложит.
Именно что случайному, в этом вся
соль.
- Обычная история, даже пошлая, - начал Долинин, кривовато усмехаясь. -
Таких историй вокруг полным-полно.
Не трагедия, а так, сюжетец для скабрезного анекдота про мужа-рогоносца и
блудливую жену... Была у одного человека
(который перед вами, но я уж лучше в третьем лице, так приличнее) молодая и
прекрасная собой жена. Он ее, разумеется,
обожал, был счастлив и полагал, что она тоже счастлива, что проживут они вместе
до гроба и, как говорится, скончаются в
один день. Ну, не буду рассусоливать - материя известная... И вдруг - гром среди
ясного неба. Полез он за какой-то ерундой
в ее ридикюль... Нет, я лучше уточню, потому что это еще подчеркнет пошлость и
комизм... Ему, дураку, пудреница
понадобилась, прыщ присыпать, поскольку предстояло важное выступление в суде, а
тут, понимаете, прыщ на носу,
неудобно. То есть это мне тогда казалось, что выступление на процессе - штука
очень важная, - перешел-таки с третьего
лица на первое Сергей Сергеевич. - До той минуты, пока я в ридикюле записочку не
обнаружил. Самого что ни на есть
пикантного свойства.
Пелагия ахнула.
- Я же говорю, история пошлейшая, - оскалился Долинин.
- Нет, это не пошлость! - воскликнула монашка. - Это худшее из
несчастий! А что часто случается, так ведь и
смерть не редкость, но никто ее, однако, пошлой не называет. Когда единственный
на всем свете человек предает, это еще
хуже, чем если б он умер... Нет. Это я греховное сказала. Не хуже, не хуже.
Пелагия побледнела и два раза резко качнула головой, словно отгоняя
какое-то воспоминание или видение, но
Сергей Сергеевич на нее не смотрел и, кажется, даже не слышал возражения.
Продолжил прерванный рассказ:
- Бросился я к ней требовать объяснений, а она вместо того, чтобы
прощения просить или хоть соврать, говорит:
"Люблю его, давно люблю, больше жизни. Не решалась тебе сказать, потому что
уважаю и жалею, но раз уж так вышло..."
Оказался наш давний знакомый, друг семьи и частый гость... Богат, хорош собою,
да еще и "сиятельство". Долго ли,
коротко ли, переехала она к нему. Я совсем голову потерял. Какая там служба,
какие важные процессы, если мир рушится...
Никогда бы не подумал, что могу униженно умолять, рыдать и прочее. Смог,
преотличным образом смог! Только все
впустую. Жена моя - существо доброе, сострадательное. Когда я рыдал, она вместе
со мной слезы проливала. Я на колени, и
она тоже сразу - бух! Так и ползаем друг перед дружкой. "Ты меня прости", "Нет,
это ты меня прости", ет цетера, ет цетера.
Однако при всей сострадательности дама она твердая, с важного не сдвинешь - это
я и раньше в ней знал. И уважал.
Конечно, и теперь не сдвинулась, только зря я терзал ее и себя. А однажды,
воспользовавшись тем, что я разнюнился [здесь
в голосе Сергея Сергеевича впервые прорвалось прямое ожесточение], она выпросила
у меня отдать сына. Я отдал. Надеялся
благородством и жертвенностью впечатлить. И впечатлил. Только вернуться ко мне
она все равно не вернулась... И
знаменитый проект, реформаторский-то, написал я именно тогда. С тайной, почти
безумной целью. Нарушил все
субординации, тон взял предерзкий. Думал: выгонят со службы - так уж все равно,
пускай одно к одному. А ну как
вознесусь, карьеру сделаю? Ведь мысли-то неглупые, государственные, давно
выстраданные... Сначала и вправду от
должности отстранили. Я не содрогнулся, даже удовлетворение испытал. Ну, так
тому и быть, думаю. У меня, видите ли, как
раз в ту пору один план созрел.
- Какой план? - спросила Пелагия, догадываясь по тону, что план был
какой-то очень нехороший.
- Отличнейший, - усмехнулся Долинин. - Даже единственный в своем роде.
Дело в том, что у счастливых
любовников свадьба наметилась. Ну, не вполне, конечно, полноценная, потому что
венчания быть не могло, однако же
нечто вроде свадебного пира. В столице ведь нравы не то что в провинции, там
теперь и свадьба с чужой женой не редкость.
"Гражданский брак" называется. Подготовили они все на широкую ногу. Посовременному,
без ханжества. Уж пир так на
весь мир. В том смысле, что настоящая любовь выше людских законов и злословия. А
я сделал вид, что смирился с
неизбежностью. Некоторые доброжелатели давно меня уговаривали "смотреть на вещи
шире", вот я и посмотрел. - Сергей
Сергеевич сухо, кашляюще рассмеялся. - Таким агнцем, таким толстовцем
прикинулся, что - вы не поверите - был удостоен
приглашения на сие празднество любви, в числе прочих избранных. Тут-то план и
возник... Сначала хотел по примеру
жителей страны Восходящего Солнца прилюдно брюхо себе ножом взрезать и
внутренности прямо на свадебный стол
вывалить - угощайтесь, мол. Но придумал еще лучше.
Пелагия вытаращила глаза и прикрыла ладонью рот.
Рассказчик неумолимо продолжал свою мучительную повесть:
- Приду, думал, с букетом и бутылкой ее любимейшего белого вина,
которое раньше позволял себе покупать лишь
два раза в год - на день ее ангела и в годовщину свадьбы. В разгар пира попрошу
слова - мол, желаю тост произнести. Все,
конечно, уши навострят, на меня уставятся. Такая пикантность: брошеный муж
поздравляет молодых. Одни умилятся,
другие внутренне осклабятся. И я произнесу речь, очень короткую. Скажу: "Любовь
- всесокрушающая сила. Пусть вечно
сияет вам ее улыбка, как сейчас просияет моя". Открою бутылку, наполню до краев
кубок, подниму его выше головы и
подержу так некоторое время - это специально для сына, который, конечно, тоже
будет на пиру. Чтоб как следует все
запомнил. А после вылью содержимое кубка себе вот сюда. - Долинин ткнул пальцем
себе в лоб. - Только в бутылке у меня
будет не вино, а серная кислота.
Пелагия вскрикнула, но Сергей Сергеевич, кажется, опять не услышал.
- Я незадолго перед тем одно дело вел - преступление страсти. Там
женщина одна, уличная, из ревности своему
"коту" вот этак же плеснула в физиономию кислотой. В морге видел его труп: кожа
вся сошла, губы изъедены вчистую, и
этакая ухмылка голых зубов... Вот и я надумал молодым такую же "улыбку
всесокрушающей любви" явить. Боли не боялся
- даже алкал, как наслаждения. Только такая боль и могла бы сравниться с огнем,
что сжигал меня изнутри все те месяцы...
Я бы, конечно, скончался на месте, потому что при ожоге большой обширности
сердце не выдерживает болевого
потрясения. А они пускай жили бы себе и наслаждались счастьем. Сны по ночам
видели... И сын чтобы на всю жизнь
запомнил... Такой, в общем, у меня образовался план.
- И что помешало его исполнению? - шепотом спросила монахиня.
На сей ра
...Закладка в соц.сетях
