Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
...ел Петя, на монашку внимания не обращал - деловито
выклевывал себе что-то из-под красного крыла.
Свет был не таким ярким, как показалось сестре из мрака. Оказывается,
только-только рассвело, солнце еще не
поднялось над горизонтом.
Странно - инокиня могла бы поклясться, что пробыла в подземном
заточении несколько часов, а по цвету неба
выходило, что самое большее полчаса. Какая все-таки загадочная материя - время.
То застынет на месте, то несется сломя
голову, и никогда одна минута не равна другой, час часу, день дню, год году.
Однако следовало вычислить, куда же это она выбралась?
Тут обнаружилось, что полностью вылезти из дыры не получится - некуда.
Щель, из которой выглядывала сестра,
располагалась в отвесной стене: ни подняться, ни спуститься. Петушок еще как-то
пристроился в каменной зазубрине, но
человек ведь не птица.
Получалось, что радость была преждевременной.
Перегнувшись, Пелагия с трепетом увидела, что книзу обрыв не просто
отвесный, а еще и вогнутый. По такому
нипочем не слезешь.
Спрыгнуть нельзя и подавно. Высота - саженей десять, внизу острые
камни.
Как же отсюда выбраться? Не назад же в пещеру лезть. Дрожь пробирала от
одной мысли. И потом, что толку
возвращаться - выход-то засыпан.
Приглядевшись получше, монахиня поняла, что находится как раз над тем
местом, где входила в пещеру. Узнала и
клинообразную выемку, и кусты. Отлично просматривался и сам лаз, причем вовсе не
засыпанный, а совершенно свободный.
Не поверила своим глазам.
Как это может быть?
Неужто за те нескончаемые полчаса, в течение которых она лезла вверх,
кто-то успел разобрать завал? Но тогда
вокруг были бы разбросаны камни. Что-то не видно.
Чудеса, да и только.
Снизу донесся грохот - сначала негромкий, но постепенно набирающий
силу.
Снова обвал?
Монахиня высунулась дальше и вдруг увидела на откосе, выше лаза,
человека, который вел себя очень странно.
В руках у него была здоровенная дубина. Человек использовал ее как
рычаг: расшатывал большущую каменную
глыбу, из-под которой вниз сыпались камни поменьше.
Вот глыба покачнулась, ухнула вниз.
Затрещали ветки - следом за валуном на кусты обрушился целый камнепад,
и лаз оказался полностью засыпан.
Пелагия смотрела как завороженная. Даже не на сам обвал, а на человека,
что его устроил.
Вернее, на голову злоумышленника.
Лица сверху было не видно - закрывала мохнатая шапка со свисающим
волчьим хвостом. Вот на этот-то хвост
монахиня и уставилась.
Это был он, точно он! Струков хвост, что помахивал в вечерней чаще с
еловой ветки!
Больше всего Пелагия испугалась, что спит и видит сон. Что сомлела в
закупоренной пещере, впала в забытье.
Сейчас очнется и окажется, что ничего этого нет - ни света, ни чистого воздуха,
лишь каменный мешок.
Зажмурилась до боли в веках, закрыла руками уши.
Ничего не видеть, ничего не слышать!
Когда от натуги зазвенело в ушах, убрала ладони, открыла глаза.
Нет, не сон.
Небо, розовые блики восхода, каменная стена.
Только призрак в волчьей шапке исчез. Но дело его рук осталось -
наглухо заваленный вход в пещеру.
Или привиделось?
Долго после этого Пелагия просто молилась, не пытаясь вникнуть в
недоступное разуму. Хорошо все-таки быть
монахиней: когда не знаешь, как быть и что думать, можно взять и помолиться -
молений-то всяких выучила много. И от
лукавого наваждения, и от сумеречных напастей, и от душевного затмения.
Не скоро - может, через час или два, когда уже вовсю светило солнце, -
умирилась, стала размышлять, как
выбираться.
И придумала. Петя-Петушок подсказал.
Ему, видно, наскучило торчать на крошечном выступе, как на жердочке.
Поквохтал немножко, да и сиганул с кручи.
Отчаянно полоща куцыми переливчатыми крылышками, спланировал вниз. Там
встряхнулся и, не оглядываясь на
брошеную подругу по несчастью, побежал по тропинке.
Пелагия вышла из паралича.
Сукно-то крепкое, сказала она себе, ощупывая подрясник. Если на полосы
разодрать да связать, получится веревка,
и длинная. Конец можно вокруг вот этого каменного пальца обвязать.
До самого низа, конечно, не хватит, но это и не нужно. Спуститься бы до
откоса, где Волчий Хвост стоял, это
отсюда саженей пять, а дальше уже более или менее полого. Ну а коли веревка
окажется коротка - так еще ведь чулки есть,
нитяные.
Ничего, ничего, как-нибудь.
V
МОЗГИ ФРИ
Ахиллесов каблук
Окружной прокурор Матвей Бенционович Бердичевский имел некоторую
склонность к патетическим оборотам
речи - обзавелся такой привычкой, выступая перед присяжными в суде. И в
повседневной жизни, бывало, станет говорить
обычным языком, а после увлечется или расчувствуется, и тут же начнут вплетаться
всякие "доколе" и "воистину".
Вот и теперь Бердичевский начал деловито, с уместной для серьезного
разговора в узком кругу суховатостью, но не
удержался в аналитических рамках, сорвался в тон дифирамбический.
- И еще вот что, - сказал он, переведя взгляд с Митрофания на Пелагию.
- У меня, если позволите, воистину нет
слов, чтобы выразить все мое восхищение вашим присутствием духа и
обстоятельностью, дорогая сестра! После столь
ужасного потрясения вы не впали в нервное расстройство, как сделала бы любая
особа слабого пола, да и девять из десяти
мужчин! Вы произвели самое настоящее, квалифицированнейшее дознание по свежим
следам! И притом совсем одна, без
господина Долинина! Я полон преклонения перед вашей доблестью!
Смутившаяся от такого обилия восклицательных знаков и в особенности от
"преклонения" монахиня проговорила,
как бы оправдываясь:
- Как же было не разобраться, если девочка не пришла коров выгонять?
Нужно было найти, куда она подевалась.
Вы недосказали, что пятна-то?
Матвей Бенционович печально вздохнул и ответил, совсем чуть-чуть
бравируя научной терминологией:
- В лаборатории исследовали мешочек с грунтом, собранным вами на том
месте. Вам правильно показалось, это и в
самом деле кровь, что подтверждает реакция Ван-Деена на воздействие настойкой
гваяковой смолы. А серодиагностическое
исследование по методе Уленгута выявило, что кровь, увы, человеческая.
- Ах, беда какая! - вскричала монашка, всплескивая руками. - Этого-то я
и боялась! Убил бедняжку и спрятал в
какой-нибудь щели, да камнями засыпал! Это она из-за меня жизни лишилась. Что же
теперь с ее "бабаней" будет?
И залилась слезами, то есть на сей раз поступила именно так, как
полагается вышепомянутым особам слабого пола.
Митрофаний насупился - плохо выносил женские слезы, особенно если они
лились не попусту, а по основательной
причине, как сейчас.
- За старушкой я пошлю, пускай в нашу богадельню поместят. Но каков
злодей твой Волчий Хвост! Мало ему было
тебя, инокиню, губить, еще и ребенка истребил. Чем ему девочка-то помешала?
- Чтобы не рассказала в деревне, куда она отвела монахиню, - пояснил
прокурор, комкая в руке чистый платок -
хотел предложить Пелагии на предмет утирания влаги, но не осмеливался.
Сестра обошлась и собственным платочком. Промокнула глаза,
высморкалась. Спросила гнусавым голосом:
- А след что? Хорошо ль я его свела?
Обрадованный тем, что беседа возвращается в неэмоциональное русло,
Матвей Бенционович поспешно молвил:
- Мой эксперт говорит, что отпечаток сапога срисован почти идеально. И
как это вы не побоялись - одна, на месте
предполагаемого убийства!
- Еще как боялась. - Пелагия всхлипнула, подавляя рыдание. - А что было
делать? Как вернулась я от Чертова
Камня в Строгановку и узнала, что Дурка к выгону скотины не появлялась, мне
плохо сделалось. Кинулась к старосте,
говорю: искать надо. Он людей не дает, мол, в работе все, да и невелика потеря -
Дурка какая-то. Пошла обратно к Чертову
Камню одна, той же дорогой. Страшно, конечно, было, но рассудила: что злодею там
сидеть? Он ведь уверен, что свое дело
исполнил, меня в пещере запер. Прошла до самого Камня, глядела по сторонам. А на
обратном пути уже только вниз
смотрела, под ноги. Ну и нашла на тропинке, под обрывом, след на земле: полоса,
будто волочили что-то, темные пятна и
отпечаток сапога. Деревенские сапог не носят, только лапти. Я после специально
справилась. На всю Строгановку есть одна
пара, у старосты. Он надевает на престольные праздники и когда в волость ездит.
Но на тех подошва совсем другая.
- Да, подошва необычная, - кивнул Бердичевекий. - И это, позволю себе
заметить, наша единственная зацепка.
Шапка с волчьим хвостом - не примета. Зытяки такие испокон века делают. Можно
купить и у нас в Заволжске на базаре, за
пять рублей, А вот сапог - дело другое. Подметка, если так можно выразиться,
интересная, с узором из гвоздиков. Я провел
у себя в управлении совещание, с привлечением лучших полицейских чиновников и
следователей. Вот, извольте. - Он
достал книжечку, зачитал. - "Носок обрубленный, четырехугольный. Окован
двадцатью четырьмя гвоздями в виде трех
ромбиков, рант десятимиллиметровый, подковка двойная. Каблук квадратный,
средневысокий. Вывод: работа не фабричная,
а высококлассного мастера, обладающего собственным почерком". Это хорошо, ибо
делает поиск возможным, - пояснил
прокурор. - Плохо другое: у нас в губернии такого мастера нет. Что еще можно,
так сказать, вытянуть из отпечатка? По
формуле де Парвиля, установившего, что рост человека в 6, 876 раза больше длины
его ступни, получаем, с четырехпятимиллиметровой
поправкой на обувь, что искомый субъект имеет рост между 1, 78
и 1, 84 метра, то есть весьма высок.
- Сколько это по-нашему? - поморщился преосвященный, неодобрительно
относившийся к новомодной тенденции
переводить все с русских мер на метры. - Ладно, Бог с ними, с сантиметрами.
Скажи-ка лучше, Матюша, как ты все это
понимаешь?
Версия у Бердичевского имелась, хоть и довольно расплывчатая.
- Преступник (назову его, вслед за вашим преосвященством, "Волчий
Хвост") следовал за сестрой Пелагией от
самого Заволжска. От соблазна предположить, что Волчий Хвост и Стеклянный Глаз -
одно и то же лицо, пока, за нехваткой
доказательств, воздержусь. Однако не вызывает сомнений, что причину столь
назойливого внимания злоумышленника к
дорогой нам особе следует усматривать не в чем ином, как в умерщвлении
предполагаемого пророка.
- Матвей, - попросил преосвященный, - ты говори проще, ведь не в суде
выступаешь.
Прокурор сбился, но не более чем на полминутки.
- Вообще-то я уверен, что это именно Стеклянный Глаз, - сказал он уже
без важности, попросту. - Узнал каким-то
образом, что это Пелагия навела на него подозрение, и решил расквитаться. Если
так - то это человек психически
ненормальный. Я, знаете ли, недавно прочитал немецкое исследование на тему
маниакально-обсессионной злопамятности.
Все сходится. Такие субъекты живут в постоянном ощущении всемирного заговора,
направленного персонально против
них, постоянно выискивают виновников и иногда мстят им самым жестоким образом.
Это же надо - преследовать женщину
несколько сотен верст, чуть не до самого Урала! Через лес, перед этим по реке.
Следом на лодке, что ли, плыл? А способ
убийства-то какой изуверский придумал! И девочку не пожалел. Извините, но это
явный маниак.
- Что ж он меня в лесу не убил? - спросила Пелагия. - Проще простого
было бы.
- Я же говорю: злобная обсессия. "Проще простого" вас убить ему было
неинтересно. Осмелюсь утверждать, что
эти патологические личности любят разыгрывать спектакли - вроде замуровывания
заживо в пещере. Да и потом, должно
быть, хотел растянуть удовольствие, покуражиться. Зря, что ли, он на вас из-за
елки рычал? Игрался, как кошка с мышкой.
Монахиня кивнула, признавая резонность прокуроровых умозаключений.
- Мне еще вот что не дает покоя. Все время об этом думаю. Где я была,
когда произошел обвал: внизу, в пещере,
или наверху? Как я могла видеть сверху то, что случилось раньше?
Митрофаний с Бердичевским переглянулись. Они между собой уже обсуждали
эту странную подробность
монашкиного рассказа и пришли к некоему выводу, который преосвященный сейчас и
попробовал донести до Пелагии -
разумеется, самым деликатным образом.
- Я полагаю, дочь моя, что у тебя от потрясения несколько спутались
реальность и мнимость. Не могло ли
случиться, что Волчий Хвост возник в твоем воображении после случая в лесу,
столь сильно тебя напугавшего? Хорошохорошо,
- поспешно сказал Митрофаний, видя, как вскинулась при этих словах
Пелагия. - Очень возможно, что дело вовсе
не в тебе, а во внешних причинах. Ты сама говорила, что в пещере какой-то
особенный воздух, от которого слегка кружится
голова и звенит в ушах. Может быть, там выделяется какой-нибудь природный газ,
нагоняющий дурман, - я читал, такое
бывает. Есть неизвестные науке субстанции и эманации, действие которых сокрыто
от человеческих органов чувств.
Помнишь, как на Ханаане-то?
Пелагия очень хорошо помнила. И передернулась.
- Мы будем действовать вот как, - бодро произнес Матвей Бенционович,
возвращая разговор от химер к
реальности. - Пускай преступник думает, что все ему удалось: монахиню истребил,
единственную свидетельницу убрал. А
мы тем временем его ухватим за этот ахиллесов каблук. - Он постучал пальцем по
рисунку. - Я послал запрос в Москву,
Петербург и Киев, в кабинеты научно-судебной экспертизы. Там хорошие картотеки,
самого разного профиля. Глядишь, и
выйдем на сапожного мастера. А через сапожника, Бог даст, и убийцу найдем.
- На Бога-то сильно не рассчитывай, - остудил оптимизм духовного сына
Митрофаний. - У него и без каблуков
забот хватает.
"Tractatus de speluncis"
И возобновилась обыкновенная, повседневная жизнь, в которой сестре
Пелагии стало не до таинственных пещер.
Обязанности начальницы епархиального училища были хлопотны и чреваты
разного рода турбуленциями. По
правде говоря, большая часть сих потрясений от самой начальницы и исходила.
Приняв послушание возглавить школу, в которой прежде служила
учительницей, Пелагия затеяла переворот в
программе, отчего подвергалась нападкам и сверху, и снизу.
Сверху - это от владыки Митрофания, который нововведениям не
препятствовал, но и отнюдь их не одобрял,
отпускал едкие замечания, да еще сулил неприятности от Святейшего Синода,
грозясь, что тогда-то уж покрывать
смутьяншу не станет, выдаст на суд и расправу. "Станете, ваше преосвященство,
станете, никуда не денетесь", - мысленно
отвечала ему на это Пелагия, хоть внешне и демонстрировала полную смиренность.
Куда больше допекала критика снизу. То есть, сестры-учительницы
монашеского звания, привычные к покорности,
оспаривать волю начальницы и не помышляли, но вот вольнонаемная
преподавательница Марья Викентьевна Свеколкина,
недавно закончившая в Москве педагогические курсы и пылавшая жаждой
просветительства, портила Пелагии немало
крови.
Тут нужно объяснить, в чем заключалась суть реформы.
Школа была четырехгодичная, многому за такой срок учениц не обучишь.
Вот Пелагия и постановила оставить
всего четыре предмета, без которых, по ее разумению, обойтись никак невозможно.
Лучше меньше, да лучше - таков был
лозунг начальницы. Скрепя сердце она изгнала из программы естественные науки и
географию как необязательные для
девочек из бедных семей - все равно, окончив учение, начисто позабудут про
законы физики да чужеземные столицы.
Главным предметом сделала домоводство, отведя под него половину уроков, и еще
оставила гимнастику, литературу и закон
Божий, он же пение.
Объясняла Пелагия свой выбор так.
Ведение домашнего хозяйства - самое важное знание для будущих жен и
матерей. Гимнастика (включавшая летом
плавание, а в холодное время года - экзерциции в зале и закаливающее обливание)
потребна для здоровья и складной
фигуры. Литература необходима для развития благородных чувств и правильной речи.
А что до преподавания Божьего
закона через пение, то детям постигать Всевышнего проще и доступнее именно через
музыку.
В короткое время школьный хор прославился на весь Заволжский край. Сам
губернатор фон Гаггенау, бывало,
утирал умильную слезу, слушая, как ученицы (каждая в коричневом платьице и белом
платочке) выводят ангельскими
голосами: "Величит душа моя Господа" или "Сердцу милый".
Курсистке Пелагия доказывала, что если у кого из девочек проявится
интерес к дальнейшему учению, то таких
можно определять на казенный кошт в городское училище, а уж если очень способная
окажется, то и в гимназию. На этот
случай в губернской казне имеется особая статья.
Свеколкина доводов не слушала и обзывала начальницу всякими бранными
словами, от которых Пелагия иногда
плакала: ретроградкой, клерикалкой, обскуранткой и прислужницей мужского
деспотизма, который спит и видит запереть
женщин в клетку домашнего хозяйства.
В разборе накопившихся за отлучку дел, в баталиях с прогрессисткой
миновали три дня. Но даже и в этот
суетливый период с Пелагией случалось, что она в самый разгар какого-нибудь
занятия вдруг словно забывалась и
застывала на месте, о чем-то задумываясь. Потом, конечно, спохватывалась,
возвращалась к прерванному делу с удвоенным
усердием.
В первый же свободный вечер (было это на четвертый день после
возвращения из Строгановки) монахиня
отправилась на архиерейское подворье. Она имела дозволение являться туда в любое
время и распоряжаться во владычьих
покоях, как у себя дома. Вот и воспользовалась.
Преосвященного беспокоить не стала. Знала, что в предпочивальное время
он обычно пишет свои "Записки о
прожитой жизни". Увлечение это у епископа появилось недавно, и предавался он
писательству с самозабвением.
Изложить события из собственного прошлого Митрофаний задумал не от
суеславия или самомнения. "Жизнь
проходит, - сказал он, - много ли мне осталось? Так и уйдешь, не поделившись
накопленным богатством. Ведь
единственное настоящее богатство, которое никто у человека не отнимет, - его
неповторимый жизненный опыт. Если
умеешь складывать слова, большой грех не поделиться с родом человеческим своими
мыслями, ошибками, терзаниями и
открытиями. Большинству это, наверное, ни к чему будет, но кто-то прочтет и,
может, беды избежит, а то и душу спасет".
Читать написанное архиерей не давал. Даже секретаря не подпускал, сам
перебеливал. Говорил: "Вот помру - тогда
прочтете". А что ему, спрашивается, умирать, если крепок, здоров и ясен умом?
Пелагия прошмыгнула в библиотеку, вполголоса поздоровалась с отцом
Усердовым, выписывавшим: что-то из
богословских книг для будущей проповеди.
Больше всего на свете отец Серафим обожал проповедовать перед паствой.
Поучения произносил ученейшие, с
множеством цитат, и замечательные по протяженности. Готовился всерьез, подолгу.
Беда только, никто не хотел внимать
его учености. Узнав, что нынче служить будет Усердов, прихожане почитали за
благо отправиться в какую-нибудь другую
церковь, и нередко случалось, что бедный отец Серафим ораторствовал перед парой
глухих старушек, пришедших в храм
понюхать ладана или обогреться.
Митрофаний не мог допустить такого ущемления авторитету богослужения,
но и старательного проповедника
обижать не хотел, поэтому с недавних пор дозволял ему ораторствовать лишь в
архиерейской церкви, на собственном
подворье, для келейников и челядинцев, которым деваться все равно было некуда.
Поглядев, как Пелагия прохаживается вдоль книжных шкафов, секретарь
учтиво предложил помощь в поиске
книг. Монашка поблагодарила, но отказалась. Знала: этот привяжется - не
отвяжется, пока все не выспросит. А дело было
деликатное, не для усердовского разумения.
Отец Серафим снова заскрипел перышком. Потом, как бы в поисках
вдохновения, открыл карманный
молитвенник, уставился в него.
Пелагия закусила губу, чтоб не прыснуть. Видела она как-то, по чистой
случайности, что это за молитвенник. Там с
внутренней стороны в переплет было вставлено зеркальце - очень уж уважал Усердов
свою благообразную красоту.
Секретарь посидел-посидел, да и ушел, а сестра все переходила от полки
к полке, никак не могла найти искомое - ни
среди католической литературы, ни в канонике, ни в агиографии. Посмотрела даже в
естественно-научном шкафу - тоже не
нашла.
Скрипнула дверь, вошел Митрофаний. Рассеянно кивнул духовной дочери - и
к полке. Схватил какой-то томик,
зашуршал страницами. Должно быть, понадобилась цитата или проверить что-нибудь.
По всему было видно, что владыка
сейчас обретается далеко отсюда, где-то в прожитых годах.
Пелагия подошла поближе, увидела, что архиерей листает "Дневники"
Валуева.
Покашляла. Не оглянулся.
Тогда уронила со стола на пол "Древнееврейско-русский словарь". Фолиант
был в треть пуда весу и шума произвел
столько, что Митрофаний чуть не подпрыгнул. Обернулся, захлопал глазами.
- Извините, владыко, - прошелестела монашка, поднимая томище. - Задела
рукавом... Но раз уж вы отвлеклись... Не
могу одну книгу найти. Помните, после ханаанской истории вы мне говорили, что у
вас есть книга о чудесных пещерах,
какого-то латинского автора?
- Все недоуменствуешь о своем Чертовом Камне? - догадался
преосвященный. - Есть книжка о пещерах. В
медиевистике.
Он подошел к большому дубовому шкафу, провел пальцем по корешкам и
выдернул ин-октаво в старинном
телячьем переплете.
- Только не латинского автора, а немецкого. - Митрофаний рассеянно
погладил выцветшее золотое тиснение. -
Адальберт Желанный, из младших рейнских мистиков. На, изучай, а я пойду.
И в самом деле вышел, даже не спросил, что именно надеется Пелагия
отыскать в средневековом сочинении. Вот
что значит писательский зуд.
Сестра, впрочем, и сама толком не знала, что она ищет.
Неуверенно раскрыла том, поморщилась на трудный для беглого просмотра
готический шрифт.
Прочла заголовок.
"Tractatus de speluncis"""Трактат о пещерах" (лат.)"
Под ним эпиграф: "Quibus dignus non erat mundus in solitudinibus
errantes et montibus et speluncis et in cavernis
terrae"""Те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по
пещерам и ущельям земли" (лат.).".
Стала перелистывать хрупкие страницы, кое-где вчитываясь
повнимательней.
В прологе и первых главах автор дотошно перечислял все двадцать шесть
упоминаний о пещерах в Священном
Писании, присовокупляя к каждому эпизоду пространные комментарии и благочестивые
размышления. Например,
исследуя Первую книгу Царств, Адальберт со средневековым простодушием развернул
подробное рассуждение, по какой
именно нужде - большой или малой - вошел царь Саул в пещеру, где затаился Давид
со своими сторонниками. Ссылаясь на
других авторов, а также на собственный опыт, Адальберт убедительно доказывал,
что царь мог зайти в пещеру лишь по
более основательной из телесных нужд, ибо при отправлении нужды менее
значительной человек бывает не столь
сосредоточен и не производит "crattoritum et irrantum" "кряхтения и внутренних
звуков (лат.)." - а именно они, вне всякого
сомнения, помешали венценосцу заметить, как Давид отрезает у него край одежды.
Устав разбирать средневековую латынь, Пелагия уже хотела отложить труд
дотошного исследователя. Рассеянно
перевернула еще несколько страниц, и взгляд ее упал на название "Kapitulum
XXXVIII de Speluncis Peculiaribus
tractans"""Главы ХХХVIII повествующей об Особенных Пещерах" (лат.).".
Начала читать - и уже не могла оторваться.
"А еще есть пещеры, именуемые Особенными, сокрыты они от человека,
доколе он жив. Пещеры те соединяют
мир плотный с миром бесплотным, и всякая душа проходит чрез них дважды: когда
входит в плоть при рождении и когда
выходит из плоти после смерти, только неправедные души из пещеры падают вниз, в
огненную геенну, а праведные
воспаряют в горние сферы. Особенные Пещеры, число же их сто сорок четыре, по
милосердию Божию рассеяны по свету
равномерно, по одной на тысячу лиг, чтобы путь души к плоти и обратно был не
слишком продолжительным, ибо нет
ничего мучительней этого перехода.
Ближняя к нашим краям Особенная Пещера находится в Штирской земле, близ
горы Эйзенгут, о том говорил отцу
приору Блаугартенского аббатства один достойный человек из города Инсбрука, но
назвать точное место не мог или не
захотел.
Бывает иногда, и не столь редко, что иную душу уже призовет Господь к
Своему Суду, но заступится за грешника
Милосердная Мать или святой покровитель, и душа возвращается обратно в мир, но
остается в ней некое смутное
воспоминание о продвижении ее через Особенную Пещеру. Случалось и мне видеть
человека, чья душа отрывалась от
плоти, но вернулась обратно. То был кнехт, прежде состоявший на службе у
ландграфа Гессенского, по имени Готхард из
Обервалъда. Этот Готхард упал с коня, ударился головой о камень и был сочтен за
мертвого, но назавтра, уже
положенный в гроб и отпетый, вдруг открыл глаза и вскоре совершенно выздоровел.
Он рассказывал, что его душа, будучи
временно разлучена с телом, протискивалась через узкое, темное подземелье. Когда
же в конце сей пещеры засиял яркий
свет, неведомая сила утянула смятенную душу обратно на землю. Отец приор
Блаугартенского аббатства, также
присутствовавший при рассказе, спросил Готхарда, не молил ли кто о нем Пресвятую
Богородицу или Святого Готхарда
Хилъдесхеймского, и оказалось, что все время, пока кнехт лежал мертвый, за его
душу беспрестанно молилась жена,
которая этого Готхарда сердечно любила.
Видом Особенные Пещеры неотличимы от обыкновенных, и кто случайно
забредает в них, если имеет чуткую
душу, то слышит тихий небесный звон, а если душой тугоух, то ничего не слышит,
однако же испытывает неодолимое
желание поскорей уйти и более никогда в это место не возвращаться".
Прочтя про "небесный звон", Пелагия вздрогнула и почувствовала, как по
спине пробежали мурашки. Однако
главное потрясение было впереди.
"Горе тому, кто окажется в Особенной Пещере в рассветный час, если
поблизости закричит красный петух, ибо
услышавший этот крик повисает не только душой, но и телом в межмирном
пространстве, где нет проистечения времени
(in intermundijs ubi поп est aemanacio temporis), и может сгинуть на веки
вечные, либо же быть выброшен в другое время и
даже в другую Особенную
...Закладка в соц.сетях
