Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
... Бердичевский мог бы занять и иную, более видную должность, хоть
бы даже и председателя окружного суда, но по складу характера и природной
конфузливости предпочитал держаться в тени; советы власти давал не в присутствии
и не на ареопагах, а больше келейно, за чаем или тихой игрой в преферанс, до
которой Антон Антонович был большой охотник. И обвинителем на процессах Матвей
Бенционович тоже выступать не любил, ссылаясь на гнусавый голос и несчастливую
внешность. Собою он и вправду был не красавец - кривоносый, дерганый, и одно
плечо заметно выше другого. Его номинальный начальник окружной прокурор
Силезиус, мужчина представительный, но очень глупый, читая в суде составленные
Бердичевским речи, нередко срывал бурные овации, а Матвей Бенционович только
вздыхал и завидовал.
Положение сего новоявленного eminence grise "серый кардинал (фр.)"
зиждилось на двух заволжских китах - владыке и губернаторе, но вот третий из
китов, прекрасная Людмила Платоновна, хитроумного еврея не жаловала. Однако
конфронтация между Бердичевским и баронессой носила характер не свирепой вражды,
а скорее ревнивого соперничества, так что в прощеное Воскресенье обе стороны
непременно друг перед другом каялись и чистосердечно друг друга же прощали, что
вовсе не мешало соперничеству после Пасхи длиться и далее.
Увы, этому идиллическому, или, как по некоторой склонности к цинизму
выражался сам Матвей Бенционович, травоядному, противостоянию пришел конец,
когда на мирном заволжском горизонте возникла грозовая туча. Принесло ее
холодным западным ветром со стороны лукавого, недоброго Петербурга.
Как-то вечером, тому три недели, полицейскому солдату, что стоит для
порядка у въезда в город и по старой привычке называется у нас будочником, было
видение. В дальнем конце Московского тракта, над которым, придушив закат,
наливались густым фиолетом грозовые тучи, показалось облачко пыли,
приближавшееся к Заволжску с небывалой для местных обычаев быстротой. Некоторое
время спустя будочник услыхал гортанное, клекочущее погикивание явно
нехристианского звучания и уже тогда захотел перекреститься, да поленился
(добавим от себя, зря). Вскоре после этого из пыльного шара, ходко катившегося
по шоссе, вырвалась пара взмыленных вороных с выпученными от усердия безумными
глазами, а над ними высвистывал кнутом чернобородый разбойник в косматой папахе
и латаной черкеске, по-орлиному клекоча и свирепо вращая такими же кровавыми,
как у коней, глазами. От этакого зрелища будочник разинул рот и даже подорожную
не спросил. Разглядел только в окошке какого-то седого, благообразного человека,
милостиво ему кивнувшего, а в глубине кареты еще и второго, но смутно только
востроносый профиль и сверкнувший пугающим блеском глаз. Карета прогрохотала по
булыжнику длинной, полутораверстной Московской улицы, пересекла Храмовую площадь
и свернула в ворота лучшей заволжской гостиницы "Великокняжеская". И еще,
сказывают, в ту самую пору как карета мчалась мимо архиерейского подворья, было
знамение: невесть откуда налетела стая воронья и согнала с крестов владычьей
домовой церкви мирных сизарей, которые с незапамятных времен держали сей
возвышенный пункт за свою исконную вотчину. Впрочем, про нападение воронов,
вероятно, врут, потому что в нашем городе вообще врут легко и вдохновенно.
Назавтра уже было известно, что в Заволжск пожаловал ревизующий от Синода,
чиновник для особых поручений при самом обер-прокуроре Победине, которого в
империи звали не иначе как по имени-отчеству. Скажут:
"Константин Петрович вчера опять государю наставление делал" или, к
примеру: "У Константин Петровича здоровье на поправку пошло" - и никто не
переспросит, что за Константин Петрович такой, - и без того ясно.
Осведомленные в высшей политике люди - те сразу с уверенностью сказали, что
Константин Петрович губернией недоволен и что это сулит изрядные неприятности и
владыке, и Антону Антоновичу. И причину сразу назвали: недостаточно прилежны
заволжские управители в искоренении иноверства и насаждении православия.
Известно также сделалось и про личность ревизующего. Город наш хоть и
удален от столиц, но все же не на Луне живем. Есть у нас и хорошее общество, и
дочек наша аристократия в Петербург на сезоны вывозит, и письма от знакомых
получает. Так что все примечательные и просто любопытные происшествия,
случающиеся в большом свете, доходят и до Заволжска.
Владимир Львович Бубенцов обнаружился фигурой куда как любопытной. До
прошлогоднего скандала, подробнейше описанного не только в частных письмах из
Петербурга, но и в газетах, служил он в гвардии, имел славу человека беспутного
и опасного, какие не столь уж редко встречаются среди наших блестящих
гвардионцев. Рано получил наследство, рано спустил его в кутежах, потом опять
разбогател, играя в карты, и играл что-то очень уж удачно, так что и до дуэлей
доходило, но без последствий. У нас ведь начальство к офицерским поединкам
снисходительно, если дело обходится без смертельного исхода и тяжких увечий, и
даже до некоторой степени поощряет, видя в этих ристалищах укрепление рыцарского
духа и воинской чести. Но, как говорится, повадился кувшин по воду ходить.
Кроме карт, была у Владимира Львовича еще одна страсть - женщины, и слыл он
одним из первых столичных ловеласов. И вот соблазнил он одну девицу из
незнатной, но вполне уважаемой семьи, да еще обошелся с ней как-то особенно
жестоко, так что бедняжка даже пробовала вешаться. Подобных историй за
Бубенцовым числилось много, но на сей раз с рук ему не сошло. У соблазненной
девицы нашлись защитники, два брата, офицер и студент. Про Владимира Львовича
все знали, что он стрелок от Бога, а вернее от черта, что дуэлей он не боится,
так как запросто может пулей у противника пистолет из руки выбить и не раз это
проделывал. Бретеру, живущему карточной игрой, репутация этакого рода необходима
- отлично предохраняет от подозрений в нечистой игре и лишних скандалов.
Понимая, что одним картелем тут удовлетворения не получишь, братья девицы
решили сквитаться с обидчиком по-своему. Оба они были смелые, богатырского
сложения молодцы, хаживавшие на медведя с рогатиной. Как-то раз подкараулили
Владимира Львовича у подъезда квартиры, когда он утром возвращался с очередной
игры. Нарочно подгадали, чтобы он был в статском иначе не избежать бы им суда за
оскорбление мундира. Один, студент, сзади схватил Бубенцова за плечи и над
землей приподнял, поскольку был много выше ростом, а второй, драгун, отхлестал
Владимира Львовича арапником по лицу. И всё это прямо на улице, на глазах у
прохожих. Бубенцов сначала брыкался, вырывался, ногами сучил, а когда понял, что
не совладать, только жмурился, чтоб глаз не выбили. Когда братья вдоволь
натешились, на землю его швырнули, избитый сказал - негромко, но люди услыхали:
"Дьяволом клянусь: весь род ваш пресеку". Именно так и сказал.
На рассвете следующего дня дрался с обоими, что у нас в России вроде как и
не заведено, однако случай был особенный, и секундантам пришлось согласиться.
По условиям Владимир Львович сначала стрелялся со старшим братом. На
тридцати шагах, с выходом на барьеры. Бубенцов не дал противнику и на пядь
приблизиться, выстрелил сразу. Угодил пулей в такое место, что назвать стыдно.
Драгун уж на что был мужчина крепкий, не слюнтяй, но покатился по земле,
пронзительно воя и заливаясь слезами. И притом ясно было, что пуля попала именно
туда, куда целил Бубенцов со своей дьявольской меткостью.
Тут же стал с младшим стреляться. А тот дрожит, лицо белее полотна, потому
что брат все кричит и лекаря к себе не подпускает. От нервов выстрелил студент
первым, не успев толком прицелиться, и, конечно, смазал. Тут-то Владимир Львович
над ним и покуражился. Поставил на самый барьер, в десяти шагах, и долго дуло
наводил. Секунданты уж думали, пожалеет мальчишку, попугает да в воздух
выстрелит. Но Бубенцов рассудил по-своему.
Студент стоял перед ним боком, да еще и пистолетом на всякий случай чресла
прикрывал. Колени подгибаются, по лицу холодный пот стекает. Только голова всё
дергается - то на черную дырку бубенцовского дула, то вбок, на раненого брата.
Вот Владимир Львович и подгадал момент, когда юноша был профилем повернут - снес
ему тяжелой пулей подбородок вчистую.
В общем, убить братьев не убил, а род пресек, как грозился. У старшего
потомства отныне быть не могло, а за младшего кто ж теперь пойдет, когда у него
лицо снизу фуляром прикрыто, слюна в отстойник стекает, да и говорит так
невнятно, что без привычки не разберешь.
История с двойной дуэлью вызвала много шума, и получил Бубенцов суровое
наказание - десять лет крепости. Там бы и гнить ему в каменном мешке, но чем-то
этот жестокий мститель заинтересовал самого Константина Петровича. Не один, не
два и не десять, а много больше раз навешал обер-прокурор узника в каземате, вел
с ним тихие, проникновенные беседы о человеческой душе, об истинном смысле
православия и о крестном пути России. И такое эти разговоры возымели на
Владимира Львовича воздействие, что увидел он свою грешную жизнь совсем в ином
свете и устрашился. Говорили, что через это прозрение открылся ему дар слезный,
и нередко бывало, что они вдвоем с Константином Петровичем вовсе ни о чем не
говорили, а просто плакали и молились. Стал арестант склоняться к тому, чтобы
постриг принять, а затем, по всей вероятности, и схиму, но Константин Петрович
не позволил. Сказал, рано вам еще, недостойны вы служить Властителю Небесному,
пока не искупили своей вины перед властителем земным. Мол, послужите-ка сначала
на службе невидной, скромной, нестяжательной, поучитесь смирению и благочестию.
Бубенцов был согласен и на это, лишь бы угодить своему наставнику. И что же -
выпросил обер-прокурор у государя высочайшее помилование для осужденного и взял
его к себе в ведомство доверенным чиновником.
Известно, что более всего мы любим не тех, кто сделал нам благо, а тех,
кого облагодетельствовали сами и кто, по вечному нашему заблуждению, якобы
должен испытывать к нам беспредельную признательность. Очевидно, именно поэтому
Константин Петрович полюбил спасенного им грешника всей душой и стал возлагать
на него немалые надежды, тем более что Бубенцов, по всеобщему признанию, выказал
себя работником талантливым и неутомимым. Рассказывают, что он и в самом деле
совершенно преобразился, с бретерством покончил полностью, да и с женским полом
стал вести себя не в пример осмотрительней. С первой ответственной миссией
искоренением скопчества в одной из северных губерний - Владимир Львович
справился так решительно и энергично, что заслужил наивысшую похвалу от своего
благодетеля и, более того, был удостоен высочайшей аудиенции. Разумеется, на
всякого любимца Фортуны сыщутся и злые языки. Про нового обер-прокурорского
фаворита говорили, что он озабочен не столько великим будущим России, сколько
своим собственным в этой будущей России будущим, но, в конце концов, разве не
приложим сей упрек ко всем государственным мужам, за очень редким исключением?
Вот какого необычного посланца направила высшая церковная власть в сонное
заволжское царство, чтобы произвести в нем переворот и смятение. А метода, к
которой прибег Владимир Львович для достижения своих пока еще не вполне ясных
целей, была настолько оригинальна, что заслуживает подробного описания.
Первым делом эмиссар Святейшего Синода сделал ряд визитов, причем начал с
губернатора, как того требовали учтивость и официальный характер поездки.
Антон Антонович, уже получивший о столичном госте все указанные выше
сведения, ожидал увидеть неофита, этакого Матфея-мытаря, самую опасную
разновидность вероблюстительского племени, и потому заранее настроился на
крайнюю осторожность. Зато Людмила Платоновна, чью фантазию потрясло не столько
духовное возрождение сего Кудеяра, сколько его былые прегрешения, была настроена
решительно и непримиримо, хоть внутренне немножко и замирала сердцем.
Губернаторше рисовалось, как в ее уютной гостиной объявится инфернальный
красавец, погубитель невинных дев, волк в овечьей шкуре, и приготовилась, с
одной стороны, не поддаться его сатанинским чарам, а с другой, с самого начала
поставить супостата на место, ибо Заволжск - это ему не развратный СанктПетербург,
где женщины легкодоступны и безнравственны.
Нечего и говорить, что с такой репутацией, как у Бубенцова, да еще на
провинциальном безрыбье, любой мужчина, хоть бы и не слишком авантажной
наружности, имел бы все шансы показаться если не писаным красавцем, то по
крайней мере "интересным типажем".
И все же в первую минуту губернаторша испытала глубокое разочарование. В
гостиную с поклоном вошел субтильный, если не сказать тщедушный, господин на вид
лет тридцати, до чрезвычайности подвижный в суставах ("вихлястый" - определила
Людмила Платоновна, любившая формулировки емкие и простые). Впрочем,
справедливости ради признала она, визитер был отлично сложен, а во всей его
узкой фигуре ощущалась упругая гибкость рапирного клинка, но это делало
Владимира Львовича невыигрышно похожим на местного франтика мсье Дюдеваля,
учителя танцев из Заволжского пансиона благородных девиц. И лицом Бубенцов
оказался не красавец: черты острые, хищноватые, нос клювом, светлые немигающие
глаза чем-то напоминают совиные. Некоторую привлекательность этой физиономии,
пожалуй, придавали только брови вразлет и пушистые ресницы. Людмила Платоновна
предположила, что ими-то он своих несчастных жертв и соблазнял. Однако для того,
чтобы понравиться хозяйке губернаторского особняка, требовались достоинства
посущественней, что она и дала ему понять, не дав руки для поцелуя.
При начале разговора петербургский ферт понравился ей и того меньше. Голос
у него оказался негромкий, ленивый, с небрежным растягиванием гласных. По лицу
вяло гуляла скучливо-любезная улыбка.
Впоследствии, когда заволжане получили возможность узнать Владимира
Львовича получше, стало ясно, что такова была его обычная манера при первой
беседе с незнакомыми людьми, если только он не поставил себе цели произвести на
собеседника некое особенное, нужное ему впечатление. Тем сильнее был эффект
внезапных метаморфоз, когда вялость и пустословие сменялись напором и
неожиданными touche* - этим приемом Бубенцов владел в совершенстве.
С бароном и баронессой он завел разговор о всяких пустяках, к цели поездки
никакого отношения не имевших: об утомительности дороги, о последних модах, о
преимуществах английских лошадей перед арабскими. Антон Антонович слушал
внимательно, поддакивал и прикидывал, насколько опасен сей болтун. Сам при этом
изображал благонамеренную туповатость, что, заметим, у него замечательно
получалось. Вывод у барона получился неутешительный: кажется, опасен, и даже
весьма.
Людмила Платоновна из принципа в светской беседе участия не принимала,
сидела с суровым видом, неприязненно разглядывала удивительно маленькие, изящные
руки опасного чиновника, поигрывавшие кружевным веером (вечер выдался душный), и
думала - тоже граф Нулин выискался.
В пять минут гость сообразил, кто из этих двоих главней, и на губернатора
смотреть почти перестал, а говорил, обращаясь исключительно к губернаторше.
Создавалось впечатление, что ему доставляет удовольствие раздражать Людмилу
Платоновну скучающим, снисходительным взглядом из-под своих превосходных ресниц.
От этого возмутительного разглядывания она чувствовала себя очень неуютно, будто
вышла к гостю не вполне одетой.
А ближе к концу получасового визита случилось вот что. В залу заглянул
секретарь, и барон, извинившись, отошел к столу подписать какую-то важную бумагу
(собственно, даже известно какую - об освобождении книж - - -------------------*
укол в фехтовании (фр.).
Ной торговли от акцизных сборов). Тут Бубенцов все так же лениво, не меняя
тона и выражения лица, спросил:
- Я слышал, любезная Людмила Платоновна, вы сильно благотворительностью
увлекаетесь? Будто бы прямо рук не покладаете? Похвально, похвально...
Покоробленная тоном, каким были произнесены эти слова, губернаторша сухо и
даже язвительно ответила:
- А разве есть времяпрепровождение более достойное для женщины моего
положения?
Удивленно приподнялась ровная, будто нарисованная бровь, один мерцающий
глаз воззрился Людмиле Платоновне прямо в душу, второй же, наоборот, прищурился
и стал почти не виден.
- Ну и вопрос. Сразу видно, что вы никогда не любили и даже, кажется,
вообще не знаете, что такое любовь.
Хозяйка вспыхнула, но не нашлась что сказать, да и вообще усомнилась - не
прислышалось ли, потому что странные слова были произнесены безо всякого
выражения. Тут и Антон Антонович вернулся, так что момент для отпора в любом
случае был упущен.
Гость еще минут пять после этого болтал про какую-то ерунду, но
губернаторша смотрела на него уже по-другому - то ли с испугом, то ли с неким
ожиданием.
А уже откланиваясь и подойдя к ручке (на этот раз Людмила Платоновна
почему-то поцелую не противилась), инспектор шепнул:
- Так ведь вся жизнь меж пальцев протечет. Грех. Ловкий человек
воспользовался тем, что губернатор в этот момент самозабвенно, до челюстного
хруста зевал, деликатно прикрыв рот сухой ладонью, и потому слышать нахальных
слов не мог.
Только всего и было. Но, ко всеобщему, и более всех самого Антона
Антоновича, удивлению, с того дня Людмила Платоновна стала отличать петербуржца
- можно сказать, взяла под свое покровительство. Он повадился часто бывать на ее
половине и входил запросто, без доклада. И тогда по губернаторскому дому
разносились звуки рояля, пение в два голоса и веселый смех. Антон Антонович
сначала пытался участвовать в веселье, однако очень мучился явной своей
излишностью, удалялся якобы для неотложных дел и потом мучился еще больше в тиши
кабинета, ломая белые сухие пальцы. Были и выезды в узком кругу на пикник, и
катания на лодке, и прочие дозволенные приличиями развлечения. Возможно,
Владимиром Львовичем руководила искренняя симпатия к баронессе, которая, как мы
уже упоминали, блистала и красотой, и качествами души, но несомненно и другое:
тесная дружба с самой влиятельной женщиной губернии была нужна синодскому
комиссару и для иных целей.
Прямо от супругов фон Гаггенау вновь прибывший отправился с визитом к
почтмейстерше Олимпиаде Савельевне Шестаго, хозяйке салона, оппозиционного
губернаторскому. Общество Заволжска в ту пору было поделено на две негласные
партии, которые можно условно определить как консервативную и прогрессистскую
(последнюю еще иногда по старой памяти называли либеральной, хотя в нынешней
России это слово решительно выходит из моды). Оба лагеря возглавлялись
женщинами. Консервативная партия, как тому и надлежит быть, являлась правящей, и
истинным ее вождем была Людмила Платоновна. Большинство чиновников и их жен по
положению, роду деятельности и естественным убеждениям тяготели именно к этому
штандарту.
В партию оппозиционную входили в основном люди молодые и дерзкие из числа
учителей, инженеров и телеграфно-почтовых служащих, причем политическая окраска
последних определялась принадлежностью к ведомству, которым руководил супруг
Олимпиады Савельевны, нахолившийся в совершеннейшем рабстве у своей половины.
Госпожа Шестаго в городе почиталась за красавицу, но совсем в ином роде, нежели
губернаторша: брала не статностью и милодушием, а, напротив, худобой и
злоязычием, или же грациозностью и интеллектуализмом, как определяла эти
достоинства сама Олимпиада Савельевна. Происходила сия дама из рода купцовмиллионщиков
и принесла мужу в приданое триста тысяч, о чем не забывала
напомнить ему при малейшем помрачении семейного небосвода, по большей части
исключительно безоблачного. В ее богатом, хлебосольном доме поощрялись такие
экзотические для Заволжья обычаи, как безбожие, чтение запрещенных газет и
вольные рассуждения о парламентаризме. На четверги Олимпиады Савельевны всякий
мог приходить запросто, и приходили очень многие, потому что, как было сказано,
стол отличался обилием, да и разговоры по провинциальным меркам случались
интересные.
Поскольку день первых визитов Бубенцова выпал как раз на четверг, он и
заявился в стан прогрессистов, не озаботясь быть приглашенным, что - как и сам
факт посещения почтмейстерши - свидетельствовало о доскональном знании обычаев и
расстановки сил в губернии.
Появление петербуржца произвело среди либералов настоящий фурор, так как
между собой они уже решили, что этот агент реакции прислан именно из-за них,
искоренять в заволжском обществе вольнодумство и крамолу. С одной стороны, это
было тревожно, с другой, пожалуй, приятно (еще бы, сам обер-прокурор обеспокоен
заволжскими карбонариями), но больше все-таки тревожно.
Однако "агент реакции" оказался вовсе не страшен. Во-первых, он выказал
полнейшее отсутствие всякого обскурантизма и совершенно свободно говорил о новой
литературе - о графе Толстом и даже о французской натуральной школе, о которой в
городе пока знали больше понаслышке. Изрядное впечатление произвел и острый как
бритва язык гостя. Когда инспектор народных училищ Илья Николаевич Федякин,
слывший у прогрессистов язвой, каких мало, попробовал дать чересчур
самоуверенному говоруну укорот, выяснилось, что Владимир Львович туземному зоилу
не по зубам.
- Приятно слышать такие смелые суждения из уст служителя богобоязненности,
- сказал Илья Николаевич, иронически щуря глаза и поглаживая бороду, что у него
обозначало нешуточное раздражение. - С обер-прокурором, поди, частенько этак вот
о физиологической любви у Мопассана рассуждаете?
- "Физиологическая любовь" - это масло масляное, - тут же срезал оппонента
Бубенцов. - Или у вас в Заволжске все еще преобладает романтический взгляд на
отношения между полами?
Олимпиада Савельевна даже покраснела - так неловко ей стало перед умным
человеком, что Федякин сидит у нее на самом почетном месте, во главе стола, и
поспешила высказаться против всякого ханжества и притворства в половом
партнерстве.
С почтмейстершей проворный петербуржец поступил еще решительней, чем с
губернаторшей. Когда уходил - раньше всех прочих гостей, словно давая им
возможность обстоятельно перемыть ему косточки, - Олимпиада Савельевна, к тому
времени уже совершенно ослепленная столичным блеском, вышла проводить дорогого
гостя в прихожую. Протянула руку для пожатия (целовать у прогрессистов,
разумеется, было не в заводе), и Бубенцов руку взял, но не за кисть, а за
локоть. Мягким, но поразительно властным движением притянул хозяйку к себе и, ни
слова не говоря, поцеловал в уста так крепко, что у бедной Олимпиады Савельевны,
которую за все двадцать девять лет жизни никто еще так не целовал, ноги
сделались будто ватные и потемнело в глазах. К гостям она вернулась вся розовая
и самым энергичным образом пресекла попытки мстительного Ильи Николаевича
денигрировать ушедшего.
Таким образом, посланец Константина Петровича в первый же день пребывания в
губернии завел приязненные отношения с обеими заволжскими царицами, причем
дружба с Олимпиадой Савельевной была особенно приятна еще и тем, что дом этой
дамы непосредственно примыкал к зданию почтамта, где директорствовал ее супруг,
с которым Бубенцов очень скоро тоже оказался на приятельской ноге, так что без
церемоний заходил к нему в кабинет и имел неограниченный доступ к единственному
на все Заволжье телеграфному аппарату. Этой привилегией Владимир Львович усердно
пользовался и даже обходился без помощи телеграфиста, поскольку, как выяснилось,
превосходно умел обращаться с хитроумной машиной Бодо. Иной раз бывало, что
синодский инспектор заглядывал на почтамт и за полночь, что-то там отправлял,
получал и вообще держался как у себя дома.
Но если среди местных дам триумф балтийского варяга был сокрушителен и
несомненен, то с мужчинами вышло менее гладко.
Единственным явным завоеванием на этом поприще (почтмейстер Шестаго не в
счет, потому что лицо несамостоятельное) для Бубенцова стал союз с
полицмейстером Лагранжем.
На то имелись свои причины. Феликс Станиславович Лагранж в городе был
человеком новым, присланным взамен недавно почившего подполковника Гулько,
многолетнего верного помощника во всех начинаниях Антона Антоновича и владыки
Митрофания. Покойника у нас все любили, все к нему привыкли, и министерского
назначенца приняли настороженно. Новый полицмейстер был мужчина крупный,
красивый, с аккуратными височками и живописно нафабренными усами. Вроде и
услужлив, и к начальству почтителен, но архиерею не понравился - сам напросился
ходить к преосвященному на исповедь, а слова говорил неискренние и чересчур
интересничал по части набожности.
Заволжск полицмейстеру тоже не угодил. Прежде всего тем, что очень уж
смирен и бессобытиен. По счастью, в губернии вовсе отсутствует революционная
зараза, потому что до Митрофания и барона она завестись не успела, а после было
не с чего. Ни больших мануфактур, ни университетов у нас нет, особенных
социальных несправедливостей тоже не наблюдается, а какие есть, на те можно
пожаловаться начальству, так что бунтовать вроде бы и незачем. Вопреки
государственному обыкновению, в губернии даже нет собственного жандармского
управления, потому что раньше, когда было, служащие от безделья спивались или
впадали в меланхолию. Полицмейстер в Заволжске заодно ведает и всеми делами
жандармской части, на что первоначально и польстился Феликс Станиславович, когда
соглашался на это назначение. Это уж он потом понял, как жестоко подшутила над
ним судьба.
Обстоятельства, при которых завязалась дружба Бубенцова с полицейским
предводителем, остались неведомы для местных жителей, хотя от их внимания
вообще-то мало что укрывается, и произошло это сближение так стремительно, что
возник слух: инспектор в губернию не просто так припожаловал, а по тайной ябеде
Лагранжа, который решил не мытьем, так катаньем обратить к своей персоне взоры
высшей власти. Во всяком случае, после прибытия синодального инквизитора Феликс
Станиславович про
...Закладка в соц.сетях
