Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
...знамением, - легко согласился
Спасенный. - Мне и то благостно будет. Не откажите, ибо сказано: "Не возгнушайся
греховных язв моих, помажи их елеем милости твоея".
Получив благословение, поклонился в пояс, однако с дороги не ушел.
- Вы ведь, верно, и есть сестра Пелагия, посланница пречестнейшего и
преосвященнейшего владыки Митрофания? Извещен, что вселены в каморку, мною
прежде занимаемую, и очень тому рад, потому что вижу истинно достойную особу.
Сам же размещен во флигеле, среди рабов и прислужников, и как бы речено мне:
изыди из места сего, бо недостоин те быти здесь. Не ропщу и повинуюсь, памятуя
слова пророка: "Аще гонят вы во граде, бегайте в другий".
- Что же вы к Марье Афанасьевне не войдете? - спросила монахиня, смущенная
услышанным.
- Не смею, - кротко молвил Спасенный. - Ведаю, что вид мой сей благородной
боярыне отвратителен, да и почтенный начальник мой Владимир Львович Бубенцов
велел ожидать здесь, у врат чертога. Позвольте я перед вами дверку распахну.
Он наконец посторонился, открывая перед Пелагией створку, и все-таки
исхитрился ткнуться мокрыми губами в руку.
В комнате возле кровати сидел тонкий, изящный господин, покачивая
перекинутой через колено ногой с маленькой и узкой ступней. Он оглянулся на
звук, но, увидев, что это монахиня, тут же снова обернулся к лежащей и продолжил
прерванную речь:
- ...Как только узнал, тетенька, что вы еще пуще расхворались, бросил к
дьяволу все государственные дела и к вам. Корш мне сказал, стряпчий. Он
собирается быть к вам завтра с утра. Ну, что это вы раскисать вздумали? Право,
стыд. Я-то вас собрался замуж выдавать, уж и жениха присмотрел, тишайшего
старичка. Не пикнет, будет у вас по струнке ходить.
Поразительно - в ответ раздался слабый, но явственный смешок.
- Ну тебя, Володя. Что за старичок-то? Поди, плохонький какой-нибудь?
"Тебя"? "Володя"? Пелагия не верила своим ушам.
- Очень даже не плохонький, - засмеялся Бубенцов, блеснув белыми зубами. -
И тоже генерал, вроде покойного дяденьки. Вот такущие усы, грудь колесом, а как
пойдет мазурку скакать - не остановишь.
- Да ты всё врешь, - дребезжаще рассмеялась Марья Афанасьевна и тут же
зашлась в приступе кашля, долго не могла отдышаться. - ...Ох, проказник. Нарочно
выдумываешь, чтоб меня, старуху, развлечь. И вправду, вроде полегче стало.
Присутствие Бубенцова явно шло больной во благо - она даже не спросила
Пелагию, где Закусай.
Получалось, что зловредный инспектор, про которого Пелагия слышала столько
скверного, в том числе и от самого владыки, вовсе не такой уж сатана. Монахиня
нашла, что Владимир Львович, пожалуй, ей нравится: легкий человек, веселый и
собою хорош, особенно когда улыбается.
Пусть еще посидит с Марьей Афанасьевной, отвлечет ее от черных мыслей.
Бубенцов стал препотешно описывать, как Спасенный агитирует дикого Мурада
за христианский крест в ущерб магометанскому полумесяцу, и Пелагия тихонько
попятилась к выходу, чтоб не мешать.
Толкнула дверь, и та стукнулась о что-то нежесткое, тут же подавшееся
назад. В коридоре, согнувшись пополам, раскорячился Тихон Иеремеевич.
Подслушивал!
- Грешен, матушка, грешен в суелюбопытствии, - пробормотал он, потирая
ушибленный лоб. - Зело уязвлен и постыжен. Удаляюсь.
Два соглядатая под одной крышей - не много ли будет, подумала сестра
Пелагия, глядя ему вслед.
Вечером все, как обычно, сошлись на террасе у самовара. Владимир Львович
вел себя совсем иначе, чем в спальне у Марьи Афанасьевны. Был неулыбчив,
сдержан, сух - одним словом, держался как человек, который знает себе цену, и
цена эта много выше, чем у окружающих. Таким он понравился Пелагии гораздо
меньше. Можно сказать, совсем не понравился.
Не было только Татищевой, которую Таня поила чаем в спальне, да из
всегдашних гостей отсутствовал Сытников - он ушел сразу же после того, как в
Дроздовку прибыла черная карета. Взял шляпу, палку и отправился домой до его
дачи было с три версты пешего хода через парк, через луг и поля. Сначала Пелагия
удивилась, но после вспомнила про размолвку, произошедшую между Донатом
Абрамовичем и Бубенцовым по вопросу о дикости староверов, и поведение
промышленника разъяснилось. На месте Сытникова обосновался Спасенный, почти не
принимавший участия в разговоре. Лишь в самом начале, усаживаясь за стол и
обозревая всё прянично-конфетно-вареньевое изобилие, строго молвил:
- Многоядение вредит чистоте души. Вот и святой Кассиан наставлял бегати
многоястия и излишества брашен, не пресыщатися насыщением чрева, ниже
привлекатися сластию гортани.
Однако Владимир Львович бросил ему:
- Помолчи, Срачица, знай свое место.
И Тихон Иеремеевич не только смиренно умолк, но и принялся усердно вкушать
имеющихся на столе брашен.
Направление беседы определилось очень скоро. Всеобщим вниманием завладел
Бубенцов, начавший рассказывать об удивительных открытиях, которые ужаснули
Заволжск, завтра приведут в трепет всю губернию, а послезавтра всколыхнут и
целую империю.
- Вы, вероятно, слышали о двух безголовых трупах, выброшенных на берег в
Черноярском уезде, - начал Владимир Львович, хмуря красивые брови. - Полицейское
расследование не смогло установить личность убитых, ибо без головы это почти и
невозможно, однако же выяснилось, что трупы совсем свежие, не старее трех суток,
а значит, преступление совершено где-то неподалеку, в пределах Заволжской
губернии. Узнав об этом, я стал размышлять, с какой целью злоумышленнику или
злоумышленникам понадобилось отрезать жертвам головы.
Здесь Бубенцов сделал паузу и насмешливо осмотрел присутствующих, словно
предлагая разгадать эту шараду.
Все молчали, неотрывно глядя на рассказчика, а Наина Георгиевна, та и вовсе
подалась вперед, впившись в него своими ослепительными черными глазами. Впрочем,
она в продолжение всего вечера смотрела только на Владимира Львовича, не слишком
и таясь. Странный это был взгляд: по временам Пелагии мерещилось в нем чуть ли
не отвращение, но еще более того - жгучий интерес и какое-то не просто
страстное, а словно бы и болезненное изумление.
Монахиня заметила, что Степан Трофимович и Поджио, сидевшие далеко друг от
друга, будто сговорившись, беспрестанно вертят головами, попеременно глядя то на
барышню, то на предмет ее исступленного внимания. У Ширяева на щеке багровела
двойная царапина (не иначе - след ногтей), у Аркадия Сергеевича под правым
глазом белела пудра.
Бубенцов же, казалось, не придавал взглядам Наины Георгиевны никакого
значения. До сих пор он ни разу к ней не обратился, а посматривать если и
посматривал, то с ленивым равнодушием.
Поскольку пауза в рассказе затягивалась, а хотелось послушать дальше,
сестра Пелагия предположила:
- Может быть, головы отрезали именно для того, чтобы убиенных нельзя было
опознать?
- Как бы не так. - Губы Владимира Львовича ненадолго растянулись в
удовлетворенной улыбке. - До этаких ухищрений местные душегубы не додумались бы.
Тем более что убитые явно не из здешних жителей, иначе хватились бы, что кто-то
пропал, и опознали бы. Тут другое.
- Что же? - спросил Петр Георгиевич. - Да не томите же!
- Ропша, - ответил Бубенцов, сложил руки на груди и откинулся на спинку
стула, словно всё уже исчерпывающе разъяснил.
Раздался звон - это сестра Пелагия уронила на пол ложечку и ойкнула,
прикрыв ладонью уста.
- Что-что? - недослышал Кирилл Нифонтович, мельком оглянувшись на звон. -
Польша? Поляки ссыльные шалят? С чего это вдруг? У них уж и возраст не тот.
- Ропша? - озадаченно переспросил Петр Георгиевич. - А, погодите-ка... Это
из летописи! Новгородский гость, которому при Иоанне Третьем в здешних краях
отсекли голову язычники. Но, позвольте, при чем здесь Ропша?
Ноздри синодального инспектора хищно дрогнули.
- Ропша ни при чем, а вот язычники очень даже при чем. Нам давно доносят,
что здешние зытяки, внешне придерживаясь обрядов православия, втайне поклоняются
идолам и свершают разные мерзкие обряды. Между прочим, во времена Ропши здесь
жило то же племя и божки у них были те же самые.
- Невероятно, - пожал плечами Ширяев. - Я знаю зытяков. Тихий, смирный
народец. Да, у них есть свои обычаи, свои суеверия и праздники. Возможно, что и
от древних верований что-то осталось. Но убивать и резать головы? Чушь. Что же
они тогда после Ропши перерыв на пятьсот лет устроили?
- То-то и оно. - Бубенцов победительно повел взглядом вдоль стола.
Проведенное мной дознание выявило прелюбопытный фактец. С недавнего времени у
лесных зытяков распространился слух, что в скором времени по Небесной Реке
приплывет на священной ладье бог Шишига, много веков спавший на облаке, и надо
будет угощать его любимой пищей, чтобы Шишига не прогневался. А любимая пища у
этого самого Шишиги, как явствует из летописи, - человеческие головы. Отсюда и
мое предположение (собственно, и не предположение даже, но полнейшая
уверенность), что Шишига к зытякам уже приплыл, и при этом чертовски голоден.
- Что вы такое говорите! - вскричал Степан Трофимович осердясь. Какие-то
нелепые домысли!
- Увы, не домыслы. - Владимир Львович принял вид строгий и, можно даже
сказать, государственный. - Тихон Иеремеевич тут времени даром не терял,
обзавелся своими людишками, в том числе и в самых отдаленных уездах. Так вот,
осведомители доносят, что среди зытяцкой молодежи наблюдаются непонятное
брожение и ажитация. Имеется сведение, что где-то в глухой чаще, на поляне,
водружен истукан, изображающий бога Шишигу, и что туда-то и доставлены
отсеченные головы.
- Браво! - Наина Георгиевна вдруг всплеснула руками и зааплодировала. Все
смотрели на нее с недоумением. - Шишига и человеческие жертвоприношения - это
просто гениально! Я знала, Владимир Львович, что не ошиблась в вас. Представляю,
что за шум на всю Россию вы устроите из этой истории.
- Лестно слышать, - склонил голову Бубенцов, с некоторым удивлением
встретив ее взгляд, внезапно сделавшийся из брезгливо-изумленного восторженным.
- Скандал и в самом деле общегосударственного масштаба. Разгул самого дикого
язычества - позор для европейской державы, а вина целиком и полностью лежит на
местных властях, прежде всего церковных. Хорошо, что здесь как раз оказался я.
Можете быть уверены, дамы и господа, что я досконально разберусь в этой истории,
отыщу виновных и верну лесных дикарей в лоно церкви.
- Не сомневаюсь, - ухмыльнулся Поджио. - Ох и везучий же вы человек,
господин Бубенцов. Такой счастливый билет вытянуть.
Но Владимир Львович, кажется, прочно вошел в образ государственного мужа и
инквизитора - шутить он сейчас был не расположен.
- Напрасно комикуете, сударь, - строго сказал он. - Дело страшное и даже
чудовищное. Мы не знаем, сколько таких безголовых лежит на дне рек и озер. Верно
также и то, что будут новые жертвы. Нам уже известно от доверенных людей, как
обставлен ритуал убийства. Ночью к одинокому путнику подкрадываются сзади
служители Шишиги, накидывают на голову мешок, затягивают на шее веревку и
волокут в кусты или иное укромное место, так что несчастный и крикнуть не может.
Там отрезают голову, тело бросают в болото или в воду, а мешок с добычей относят
на капище.
- Oh my God! - перекрестилась мисс Ригли.
- Надо непременно сыскать это капище и выписать ученых из Императорского
этнографического общества, - с азартом предложил Кирилл Нифонтович. -
Идолопоклонство с охотой за головами - это же редчайшее явление для наших широт!
- Ищем, - зловеще молвил Бубенцов. - И найдем. По телеграфу из Петербурга
мною уже получены все необходимые полномочия.
- Помните? - снова невпопад воскликнула Наина Георгиевна. - Нет, помните у
Лермонтова?
Ничтожной властвуя землей.
Он сеял зло без наслажденья.
Нигде искусству своему Он не встречал сопротивленья.
Господа, ну что вы такие скучные, господа? Смотрите, какая луна, сколько в
ней таинственной, злой силы!
Пойдемте гулять в парк. Право, Владимир Львович, пойдемте!
Она вскочила и порывисто подбежала к Бубенцову, протягивая ему тонкую руку.
Что-то с Наиной Георгиевной произошло, и, похоже, что-то очень хорошее - лицо ее
сияло экстазом и счастьем, глаза сверкали искрами, точеные ноздри пылко
раздувались. Внезапный порыв взбалмошной барышни никого особенно не удивил -
видно, все привыкли к резким перепадам ее настроения.
- Можно и погулять, - благодушно произнес Краснов, поднимаясь. - Вот вам
моя рука, мисс. - И предложил англичанке руку, галантно согнув ее калачом. -
Только чур не бросать меня, а то налетят сзади и мешок на голову, ха-ха.
Наина Георгиевна всё стояла перед Владимиром Львовичем, протягивая ему
руку, однако Бубенцов не делал встречного движения и только смотрел на красавицу
снизу вверх спокойным и уверенным взглядом.
- Недосуг, Наина Георгиевна, - сказал он наконец ровным тоном. - Надо
посидеть с тетенькой. И еще я намеревался перед сном составить памятную записку
для полицейской охраны. Есть распоряжение из Петербурга приставить ко мне
стражу. Дело-то нешуточное. Я уже и первую угрозу нынче получил, письменную -
она к делу приложена.
Барышня ласково молвила ему:
- Ах, милый Владимир Львович, лучшая стражница - любовь. Вот кому надобно
доверяться, а не полиции.
Если отказ Бубенцова и расстроил ее, то виду она не показала.
- Ну как хотите. - Кротко улыбнулась, повернулась к остальным мужчинам и
уже иным голосом, повелительным, требовательным, провозгласила:
- Идемте в парк. Только каждый сам по себе, чтобы страшней было, и станем
перекликаться.
Она сбежала по ступенькам и растаяла в темноте. Ширяев, Поджио и Петр
Георгиевич молча последовали за ней. Последний, правда, обернулся и спросил:
- А вы что же, сестра Пелагия? Идемте, вечер и вправду чудо.
- Нет, Петр Георгиевич, я тоже к вашей бабушке наведаюсь.
И пошла Пелагия следом за грозным инспектором, а на террасе, что минуту
назад была полна людей, остался один Спасенный, накладывавший в вазочку
малинового варенья.
- Завтра с утра вам станет гораздо лучше, тетенька, и мы поедем кататься, -
тоном непререкаемой уверенности говорил Бубенцов, держа Марью Афанасьевну за
запястье и глядя ей прямо в глаза. - Вот только сначала сделаем дельце со
стряпчим. Это очень хорошо и правильно, что вы его вызвали. А то, право, стыд и
смех - Дроздовку приживалке оставлять. Это все равно как если бы Елизавета
Английская завещала корону придворной шутихе. Так, тетенька, не делают.
- А кому же завещать? Петьке с Наинкой? - едва слышно возразила Татищева. -
Всё на ветер пустят. Продадут имение, и не приличному человеку, потому что у
дворян нынче и денег нет, а какому-нибудь денежному мешку. Он парк выкорчует, в
доме фабрику откроет. Джаннетка же ничего менять не станет, всё оставит как
есть. Петру с Наиной будет денег давать, они ей как родные, а баловать не
позволит.
- Королева Елизавета поступила иначе - сделала наследником Иакова Стюарта,
хотя у нее имелись родственники и поближе, чем он. А всё потому, что заботилась
о благе своего владения. Стюарт был муж истинно государственного ума. Королева
могла быть уверена, что он не только сохранит, но и многократно укрепит ее
державу. Знала она и то, что он, будучи бесконечно ей благодарен, восславит ее
память и не обидит дорогих ее сердцу сподвижников.
Больше всего Пелагию поразило то, что Владимир Львович ничуть не стеснялся
присутствием посторонних. Ну, Таня, допустим, дремала, обессиленно откинувшись
на стуле - умаялась за день, но сама Пелагия сидела рядом, у самого подножия
кровати, и нарочно стучала спицами как можно громче, чтобы бесстыдник пришел в
чувство.
Какой там!
Бубенцов наклонился ближе, по-прежнему глядя Татищевой в глаза.
- Я-то ведь знаю, как увековечить вашу память. Вам не надгробье каррарского
мрамора нужно и не часовня. Это всё мертвые камни. Вам же иной памятник
потребен, живой и прекрасный, который распространится из Дроздовки по всей
России, а потом и по всему миру. Кто продолжит ваше благородное и многотрудное
дело по выведению белого бульдога? Ведь для них для всех это глупый каприз,
нелепая причуда. Ваша мисс Ригли собак терпеть не может.
- Это правда, - проскрипела Марья Афанасьевна. - В прошлом году она даже
посмела завести себе кота, но Загуляй с Закидаем разодрали его напополам.
- Вот видите. А я собачник с детства. У отца были превосходные борзые. Я,
можно сказать, вырос на псарне. Нужно еще лет десять, чтобы от этого крепыша, -
Владимир Львович потрепал за ухо Закусая, сладко сопевшего под боком у
генеральши, - развернулась прочная, устойчивая порода. Назовут эту породу
"татищевской", так что и сто, и двести лет спустя...
В этот миг Закусай, разбуженный прикосновением и сосредоточенно наблюдавший
за рукой, что рассеянно теребила ему ухо, предпринял решительное действие -
цапнул своими острыми, мелкими зубками холеный палец.
- А! - коротко вскрикнул Бубенцов от неожиданности и дернул рукой, отчего
щенок кубарем полетел на пол, но ничуть не обиделся, а радостно гавкнул, немного
помотал крутолобой головенкой и вдруг устремился прямо к двери, прикрытой не
совсем плотно, так что оставалась щель.
- Держите его! - в панике рванулась с подушки Марья Афанасьевна. Таня,
Таня! Он опять!
Горничная вскочила со стула, ничего не понимая спросонья, поднялся и
Владимир Львович.
Круглый белый задик застрял в узкой щели, но ненадолго. Толстые ножки
часто-часто затопали по полу, дверь приоткрылась чуть шире, и Закусай вырвался
на свободу.
- Стой! - крикнул Бубенцов. - Не волнуйтесь, тетенька, сейчас поймаю.
Втроем - Владимир Львович, Пелагия и Таня - выбежали в коридор. Щенок белел
уже в дальнем конце. Увидев, что его почин оценен по достоинству, торжествующе
тявкнул и свернул за угол.
- В сад сбежит! - ойкнула Таня. - Там двери нараспашку!
Закусай бегал быстрее, чем преследователи, - выскочив на веранду, Пелагия
едва успела увидеть белое пятнышко, резво прыгнувшее с лестницы прямо в темноту.
- Надо скорее его выловить, а то тетенька с ума сойдет, - озабоченно сказал
Бубенцов и скомандовал по-военному:
- Ты, как тебя, налево, монашка направо, я прямо. Кричите остальным, чтобы
тоже искали. Вперед!
Через минуту сонное спокойствие парка нарушилось многоголосыми воззваниями
к беглецу.
- Закусайчик! Закусаюшка! - звала Пелагия.
- Закусай! Иди сюда, скаженный! - тоненько кричала где-то за малинником
Таня.
- Господа, Закусай сбежал! - бодрым кавалерийским тенорком извещал
разбредшихся по парку гуляющих Бубенцов.
И те не преминули отозваться.
- Ay! - откуда-то издалека откликнулся Петр Георгиевич. - Не уйдет,
мучитель! Отыщем и казним!
- Ату его, ату! - заулюлюкал из березовой рощицы Кирилл Нифонтович. Мисс
Ригли, я на поляну, а вы давайте вон туда!
И уже повсюду хрустели ветки, раздавались веселые голоса, рассыпался смех.
Начиналась привычная, превратившаяся в ритуал игра.
Сестра Пелагия старательно всматривалась во тьму, прислушивалась - не
донесется ли откуда-нибудь знакомое повизгивание. И некоторое время спустя,
минут через десять, уже неподалеку от речного берега, увидела-таки впереди чтото
маленькое, белое. Ускорила шаг - точно он, Закусай. Уморился бегать и залег
под засохшей осинкой, в двух шагах от англичанкиного газона.
- Вот ты где! - тихонько пропела Пелагия, думая только о том, чтобы не
вспугнуть сорванца - потом разыскивай его полночи по всем зарослям.
Сбоку в кустах шуршали скорые шаги - видно, кто-то поспешал сюда же.
Монахиня подкралась к щенку, нагнулась и с победительным возгласом
"Попался!" схватила обеими руками за круглые теплые бока.
Закусай не пискнул, не шевельнулся.
Пелагия быстро присела. Сердце у нее съежилось, словно расхотев качать
кровь, и от этого в груди стало тесно и очень горячо.
Голова у щенка была странно сплюснутая, а, рядом лежал большой плоский
камень, блестел под луной влажным пятном налипшей сырой земли. Здесь же
виднелась и ямка, откуда камень выдернули.
В смерти мордочка у Закусая сделалась вытянутой и печальной. Сейчас он и в
самом деле был похож на ангелочка.
Шаги в кустах всё шуршали, но не ближе, а, наоборот, дальше и глуше. Только
теперь Пелагия поняла: кто-то поспешал не сюда, а отсюда.
СТРАШНО
Марья Афанасьевна умирала. Еще в самом начале ночи, когда по истошным
Таниным воплям догадалась о случившемся, лишилась языка. Лежала на спине,
хрипела, пучила глаза на потолок, а пухлые пальцы мелко-мелко перебирали край
одеяла, всё что-то стряхивали, стряхивали и никак не могли стряхнуть.
Из города на лучшей тройке привезли доктора. Он пощупал больную там и сям,
помял, послушал через трубку, сделал укол, чтоб не задыхалась, а потом вышел в
коридор, махнул рукой и сказал:
- Отходит. Соборовать надо.
Потом сидел в гостиной, пил чай с коньяком, вполголоса беседовал со
Степаном Трофимовичем о видах на урожай да раз в полчаса заглядывал в спальню -
дышит ли. Марья Афанасьевна пока дышала, но всё слабее и слабее, подолгу
проваливаясь в забытье.
Уж далеко за полночь доставили отца благочинного, подняв с постели. Он
приехал встрепанный, не до конца проснувшийся, но в полном облачении и со
святыми дарами. Однако когда вошел к умирающей, она открыла глаза и непримиримо
замычала: не хочу.
- Собороваться не хотите, бабуленька? - пугливо спросил Петр Георгиевич,
сильно взбудораженный драматическими событиями.
Татищева едва заметно качнула головой.
- А что же? - наклонилась к ней сестра Пелагия. - Батюшку не желаете?
Та медленно смежила веки, потом снова открыла и, с трудом приподняв
дрожащий палец, показала куда-то в сторону и вверх.
Пелагия проследила за направлением перста. Слева и вверху ничего особенного
не было: стена, литография с видом Петербурга, портрет покойного Аполлона
Николаевича, фотография преосвященного Митрофания в полном архиерейском
облачении.
- Вы хотите, чтобы вас владыка соборовал? - догадалась монахиня.
Генеральша снова смежила веки и палец опустила. Стало быть, так.
Опять послали в Заволжск, на епископское подворье, и стали ждать приезда
Митрофания.
До утра так никто и не ложился, все разбрелись по дому. Где-то тихонько
переговаривались по двое-трое, кто-то, напротив, тихо сидел в одиночестве. У
Пелагии не было возможности наблюдать за поведением каждого, а жаль, потому что
тут могло бы многое открыться. Глядишь, убийца бедного маленького Закусая себя
чем-нибудь и выдал бы. Но христианский долг превыше мирских забот, и монахиня
неотлучно сидела у ложа Марьи Афанасьевны, читая молитвы и шепча слова утешения,
которых страдалица, вернее всего, и не слышала. Лишь на рассвете Пелагия зачемто
наведалась в сад, отсутствовала с полчаса и вернулась в сильной задумчивости.
Взошло солнце, стало карабкаться выше и выше, уж и полдень миновал, а
преосвященного всё не было. Доктор только головой качал - говорил, что больная
держится из одного упрямства: вбила себе в голову во что бы то ни стало
дождаться племянника и теперь ни в какую не отойдет, пока его не увидит.
Приехал стряпчий Корш. Бубенцов выставил Пелагию за дверь, чтоб не мешала
переписывать духовную. В свидетели призвал Спасенного и Краснова, потому что
Наина Георгиевна не выходила из своей комнаты, Петр Георгиевич попросил его
уволить, а Степан Трофимович лишь брезгливо поморщился: до завещаний ли в такую
минуту.
Очень всё это Пелагии не понравилось, но сделать ничего было нельзя.
Появился Донат Абрамович Сытников, но встревать в чужие семейные дела не пожелал
- пусть будет, как будет (из чего следовало, что вовсе не так уж он
заинтересован в Горяевской пустоши, как мерещилось мнительной Марье
Афанасьевне).
Только зря бился Бубенцов над умирающей, никакой переделки не вышло. Час
спустя Корш, утирая платком пот, вышел из спальни и попросил квасу.
- Нет таких обычаев, чтобы по мычанию последнюю волю угадывать, сердито
объяснил он сестре Пелагии. - Я им не шут балаганный, а член нотариальной
гильдии. - И велел закладывать бричку, даже обедать не пожелал.
Владимир Львович выскочил за ним мрачнее тучи. Догнал строптивого Корша,
взял под локоть и громко что-то зашептал. Что - неведомо, только Корш все равно
уехал.
Было слышно, как Бубенцов во дворе бешено крикнул вдогонку бричке:
- Пожалеете!
Стряпчий укатил, но взамен прибывали все новые и новые гости, прознавшие о
печальном событии. Тут были и соседские помещики, и многие губернские нотабли, в
том числе даже и предводитель дворянства. Вряд ли столько публики приехало бы
проститься с генеральшей Татищевой, если б не слухи, ходко распространившиеся по
заволжским весям. На лицах собравшихся, помимо уместного случаю скорбного
ожидания, прочитывалась еще и некоторая ажитация, часто звучали тихонько
произносимые свистящие слова "завещание" и "щенок".
Вокруг мисс Ригли происходило странное движение, и чем дальше, тем оно
становилось заметнее. Когда окончательно выяснилось, что завещание остается в
силе, англичанка и вовсе угодила в некое подобие водоворота. Малознакомые, а то
и вовсе незнакомые дамы и господа подходили к ней, произносили слова,
преисполненные самого горячего сочувствия, и с любопытством заглядывали в глаза.
Иные же, наоборот, подчеркнуто сторонились наследницы, всем своим видом
выказывая ей осуждение и даже брезгливость. Бедная мисс Ригли совсем потеряла
голову и только время от времени порывалась кинуться на поиски Петра Георгиевича
и Наины Георгиевны, чтобы непременно с ними объясниться.
Однако Наина Георгиевна так и не вышла из своей комнаты, а Петром
Георгиевичем завладел Бубенцов. Выйдя на двор, чтобы посмотреть, не едет ли
наконец владыка, Пелагия увидела, как Владимир Львович быстро уводит
растерянного Петю подальше от публики: одной рукой придерживает за плечо, другой
жестикулирует. Донесся обрывок фразы: "расследовать обстоятельства и
опротестовать, всенепременно опротестовать".
Впрочем, дел у государственного человека хватало и без того. Утром к нему
из города сломя голову пригалопировал нарочный, после полудня еще один. Оба раза
Владимир Львович надолго уединялся с гонцами в библиотеке, после чего
таинственные всадники столь же отчаянно устремляли
...Закладка в соц.сетях
