Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
...ни способны проявлять чудеса
ловкости и хитроумия.
Поначалу физик изобрел трюк с водоходящим Василиском - спрятанная под водой
скамейка, куколь, хитрый фонарь, замогильный голос, говорящий перепуганному
очевидцу: "Иди, скажи всем. Быть сему месту пусту" и прочие подобные вещи.
Выдумка дала эффект, но недостаточный.
Тогда Лямпе перенес свой спектакль и на сушу, причем дошло до прямого
злодейства - гибели беременной жены бакенщика, а после и самого бакенщика.
Сумасшествия этого рода имеют свойство усугубляться, побуждая маниака ко все
более чудовищным поступкам.
Как было устроено нападение на Алешу, Феликса Станиславовича и Матвея
Бенционовича, я вам уже описывала. Уверена, что именно так все и было.
Однако Лямпе боялся, что Ленточкин или Бердичевский оправятся от ужасного
потрясения и вспомнят какую-нибудь деталь, могущую вывести на преступника.
Поэтому продолжал пугать их и в клинике.
Ленточкин пребывал в совсем жалком состоянии, ему довольно было малости. А
вот к Бердичевскому, сохранившему крупицы памяти и членораздельность, Лямпе
проявил особенное внимание. Устроил так, что Матвея Бенционовича поселили к нему
в коттедж, где жертва Василиска оказалась под постоянным присмотром самого
Черного Монаха. Пугать по ночам Бердичевского для физика было проще простого.
Вышел наружу, встал на ходули, постучал в окно второго этажа - только и забот.
И еще я вспомнила, что, когда я пробралась в спальню к Матвею Бенционовичу,
кровать Лямпе была пуста. Я-то решила, что он работает в лаборатории, на самом
же деле Лямпе в это время находился снаружи, переодетый Василиском, и готовился
к очередному представлению. Когда я внезапно для него вылезла из форточки и
спрыгнула на землю, ему не оставалось ничего другого, как оглушить меня ударом
деревянного шеста.
Вот о чем я хотела Вам сообщить, когда осмелилась заглянуть в комнату. Вы
меня выгнали и правильно сделали. Получилось к лучшему.
Я стала размышлять дальше. Куда подевался Лямпе? И почему без верхней
одежды? Его не видали несколько дней - так уж не с той ли самой ночи, когда был
убит Алексей Степанович?
Я вспомнила страшную картину: лодка, силуэт Черного Монаха, тощее
обнаженное тело, переваленное через борт. И меня как пронзило. Лодка! У Лямпе
была лодка!
Зачем? Уж не для того ли, чтоб тайно наведываться на Окольний остров?
Я села за стол и быстро записала все речения старца Израиля, числом шесть.
Я писала вам в прежнем письме, что чувствую в этих странных словах некое тайное
послание, смысл которого никак не могу разгадать.
Вот они, эти короткие реплики, день за днем.
"Ныне отпущаеши раба твоего - смерть".
"Твоя суть небеса - Феогноста".
"Вострепета Давиду сердце его - смутна".
"Имеяй ухо да слышит - кукулус".
"Мироварец сими состроит смешение - нонфацит".
"Не печалися здрав есть - монакум".
Я отделила чертой последнее слово каждой фразы, потому что оно добавлено
схиигуменом от себя к цитате из Св. Писания. А что если секретное послание
содержится только в заключении каждого предложения, подумала я.
Выписала последние слова строкой. Получилось вот что:
"Смерть - Феогноста - смутна - кукулус - нонфацит - монакум".
Сначала решила, что выходит чушь, но прочла второй раз, третий, и забрезжил
свет.
Тут не одно послание, а два, каждое из трех слов!
И смысл первого совершенно ясен!
Смерть Феогноста смутна.
Вот что хотел сообщить монастырскому начальству старец! Что обстоятельства
смерти схимника Феогноста, чье место освободилось шесть дней назад,
подозрительны. Да еще и из "Апокалипсиса" после этого присовокупил: "Имеяй ухо
да слышит". Не услышали монахи, не поняли.
Что значит "смерть смутна"? Уж не об убийстве ли речь? Если так, то кто
умертвил святого старца и с какой целью?
Ответ дало второе послание, над которым я ломала голову недолго. Отгадку
подсказал "монакум", то есть monachum, по-латыни "монах". Стало быть, сказано на
латыни!
"Кукулус" - это, верно, cucullus - куколь А "нон-фацит" - non facit.
Получается: "Cucullus non facit monachum". To есть "Куколь не делает монаха",
или "Не всякий, кто в куколе, - монах"!
Почему по-латыни9 - еще не осознав все значение этих слов, спросила себя я.
Ведь вряд ли отец эконом, которому передают все сказанное схиигуменом, понял бы
чужой язык, да и не слишком вежественный брат Клеопа еще исковеркал бы этакую
тарабарщину. Старец Израиль не мог этого не понимать.
Значит, латинское речение было обращено не к братии, а ко мне Да и смотрел
схимник в три последних дня только на меня, будто хотел особо это подчеркнуть.
Откуда он знает, что скромный монашек с подбитым глазом знает латынь?
Загадка! Но так или иначе очевидно: Израиль хотел, чтобы его поняла лишь я одна.
Видно, не надеялся на понятливость отца эконома.
И здесь мои мысли снова поворотили назад, к главному. Мне открылся смысл
латинского иносказания Я поняла, что хотел сказать старец! Новый носитель
схимнического куколя - не отец Иларий! Это преступник, Лямпе! Вот куда он
пропал, вот почему его не видно, вот почему вся его одежда на месте!
Физик перебрался на Окольний остров! А если так, то, стало быть, в ту ночь
он совершил не одно убийство, а два. И мертвых тел тоже было два! Просто луна
выглянула из-за туч слишком ненадолго, и я увидела лишь половину страшного
ритуала. Ленточкину злодей заткнул рот навсегда, а почему пощадил Бердичевского
- Бог весть. Быть может, и в ожесточившемся, безумном сердце отмирают не все
чувства, и за дни, прожитые с Матвеем Бенционовичем под одной крышей, Лямпе
успел привязаться к своему кроткому соседу.
Ночью маниак пробрался в Прощальную часовню, где отец Иларий в одиночестве
готовился к подвигу схимничества, молился и зашивал куколь. Свершилось убийство.
И утром в черном саване к лодке вышел уже не старец, а преступник.
Не знаю и даже не предполагаю, что за чудовищные фантазии владеют этим
помраченным рассудком. Не намерен ли он умертвить и двух остальных схимников?
Дойдя до этой мысли, я чуть было вновь не бросилась к Вам в комнату. Ведь
речь шла о жизни людей, Вы бы меня извинили! Нужно немедля отправиться в скит и
изобличить самозванца!
Я уж даже взялась за ручку двери, но здесь меня охватило сомнение.
А что если я ошибаюсь? Вдруг Лямпе на Окольнем острове нет, а я побужу Вас
нарушить уединенность святого скита! Последствия такого кощунства будут ужасны.
Ведь восемь столетий туда не ступала нога постороннего! Такого кощунства
архиерею не простят. Вас растопчут, растерзают, осрамят - уж отец Виталий
расстарается. Какая будет потеря для губернии! Да что губерния - для всей
православной церкви!
А с глупой любопытной бабы какой спрос? Ну, вышлют с позором на первом же
пароходе, вот и вся кара.
Поэтому я решила вот что. Сейчас заеду в город, переоденусь послушником.
Потом отправлюсь на Постную косу, там привязана лодка брата Клеопы. Как стемнеет
(а темнеет теперь рано), поплыву на Окольний - Бог даст, никто меня с берега не
увидит.
Проверю в скиту свое предположение, и назад. Если ошиблась - ничего
страшного. Старцу Израилю не хватит всего Писания, чтобы наябедничать новоараратским
о моей неслыханной дерзости - по одному-то слову в день. Да они,
тугодумы, еще и не сообразят.
Очень может быть, что я вернусь еще до того, как Вы выйдете из комнаты
Матвея Бенционовича, надеюсь, воскрешенного к жизни Божьей милостью и Вашим
мудросердием.
Не ругайте меня.
Ваша дочь Пелагия.
День последний. Вечер
Последние строки письма Митрофаний читал, схватившись рукой за бороду, а
когда окончил, заметался по комнате - кинулся к двери, остановился, повернулся к
Бердичевскому.
- Ай, беда, беда, Матвей! Ах, отчаянная голова, в скит отправилась! За
меня, вишь, убоялась! Что в кощунстве обвинят! Не кощунства страшиться нужно, а
того, что убьет он ее!
- Кто убьет? Кого? - удивился Матвей Бенционович, с отвычки еще не очень
хорошо соображавший, да и как было сообразить, если письма не читал?
Преосвященный сунул ему письмо, а сам бросился к доктору:
- Скорей, скорей туда! Что ему еще одно убийство!
- Да кому "ему"? - Не мог взять в толк и Коровин.
- Физику вашему, Лямпе! Он и есть Черный Монах, теперь доподлинно
установлено! И убийца тоже он! На Окольней острове спрятался! А Пелагия, то бишь
Лисицына, туда поплыла! Прямо в волчью пасть!
Товарищ прокурора, не успевший как следует вчитаться в письмо, недоверчиво
покачал головой:
- Лямпе на Окольней острове? Что вы, отче, он вовсе не там!
- А где? - обернулся Митрофаний.
- Там, - махнул рукой Бердичевский вниз. - Под землей.
Владыка так и замер. Неужто недолечил? Или снова бред начался?
- То есть, я хочу сказать, в подвале, - пояснил Матвей Бенционович. - Он
себе с некоторых пор еще одну лабораторию оборудовал. Там и работает. Я ему
помогал вниз листы металлические носить, с крыши отодранные. Сергей Николаевич
мне что-то про эманацию толковал, какие-то у него опасные опыты, да я ничего не
понимал, в оцепенении был. И приборы все теперь в подвале. Он оттуда почти не
выходит. Может, раз за день выглянет, кусок хлеба съесть, и снова вниз.
Говорил следователь медленно, нелегко подбирая слова - видно, не совсем еще
оправился, но на сумасшедшего был непохож.
- Где этот подвал? - спросил епископ у доктора, не зная, верить ли
сказанному. Может, и подвала никакого нет?
- Вон там, пожалуйте за мной.
Донат Саввич повел остальных в прихожую, оттуда в кладовку, а из кладовки,
по каменной лестнице, вниз. Было темно, ассистент зажег спичку.
- Вот дверь. Но там было пусто, и никакой лаборатории...
Не договорив, Коровин потянул ручку, и из проема заструился неземной
красноватый свет. Донеслось тихое пощелкивание, звякнуло стекло.
Митрофаний заглянул внутрь.
У длинного стола, уставленного аппаратами и инструментами неясного
назначения, склонилась маленькая фигура в просторной блузе. Под потолком горел
фонарь, обмотанный красным фуляром, - отсюда и диковинное освещение.
Человечек, скрючившийся над столом, смотрел через какой-то хитрый микроскоп
на тисочки, в которых была вертикально зажата черная металлическая пластинка. За
пластинкой на специальной подставке стояла пустая колба. Нет, не пустая - на
самом донышке поблескивала крошечная горка какого-то порошка или, может, мелкого
песка.
Исследователь был так увлечен своими наблюдениями, что не расслышал шагов.
Вид у него был чудной: на голове пожарная каска, к груди привязан цинковый таз -
обычный, в каких стирают белье.
- Так вот куда каска с пожарного щита подевалась, - вполголоса сказал
ассистент. - Ко мне Фролов приходил, жаловался. Я вас, Донат Саввич, из-за
ерунды беспокоить не стал.
Не ответив помощнику, Коровин шагнул вперед и громко позвал:
- Господин Лямпе! Сергей Николаевич! Что это за тайны подземелья?
Маленький человек оглянулся, замахал на вошедших руками:
- Вон, вон! Нельзя! Ее ничем не остановишь! Ничем! Железо пробовал, медь
пробовал, сталь, олово, теперь вот цинк - как нож через масло! Буду жесть. - Он
показал на кусок кровельной жести, лежащий на краю стола. - Потом свинец, потом
серебро! Что-то ведь должно ее удерживать!
Рядом с жестью действительно поблескивал лист тусклого металла и - гораздо
ярче - серебряный поднос.
- Так, - констатировал Коровин. - Поднос похищен из моего буфета. Да у вас,
Лямпе, ко всему букету патологий еще и клептомания! Стыдитесь, Сергей
Николаевич. А еще апологет нравственности.
Физик смутился, забормотал невнятное:
- Да, нехорошо. Но где же? Время! Ведь никто, ни один! Всё сам! А еще
золота бы. Я на золото очень. И металлы родственные! Или уж прямо платину, чтоб
подобное подобным. Но где, где?
Митрофаний вышел вперед, воззрился на тщедушного Лямпе сверху вниз. Густым,
не допускающим ослушания голосом сказал:
- Я вам, сударь, вопросы задавать буду. А вы отвечайте внятно, без утайки.
Ученый рассмотрел архиерея, склонив голову набок. Потом вдруг вскочил на
стул и сдернул с лампы красную тряпку - освещение в комнате стало обыкновенным.
Даже стоя на стуле, Лямпе был ненамного выше величественного епископа.
Странный человек полез в карман блузы, достал большие очки с фиолетовыми
стеклами, водрузил их на нос и снова затеял осматривать преосвященного, теперь
еще обстоятельней.
- Ах, ах, - закудахтал он, - сколько голубого! И оранжевый, оранжевый!
Столько никогда!
Сдернул очки, уставился на Митрофания с восхищением.
- Чудесный спектр! Ах, если бы раньше! Вы сможете! Скажите им! Они такие!
Даже этот! - показал ученый на Доната Саввича. - Я ему, а он иглой! Остальные
хуже! Малиновые, все малиновые! Ведь нужно что-то! И срочно! Ее не остановишь!
Владыка, хмурясь, подождал, пока Лямпе утихнет.
- Не юродствуйте. Мне всё известно. Это ваше?
И пальцем Бердичевскому: дай-ка. Товарищ прокурора, пристроившийся под
лампой читать послание Пелагии, вынул из сумки рясу, сапоги, фонарь, после чего
снова уткнулся в листки. Казалось, допрос его совершенно не занимает.
При виде неопровержимого доказательства Лямпе заморгал, зашмыгал носом - в
общем, сконфузился, но меньше, чем раньше, когда доктор уличил его в воровстве.
- Моё, да. А как? Ведь никто! Придумал. Раз малиновые. Пусть не понимают,
лишь бы не совались. Жалко.
- Зачем вы разыгрывали этот кощунственный спектакль? - повысил голос
епископ. - Зачем пугали людей?
Лямпе прижал руки к груди, затараторил еще чаще. Видно было, что он изо
всех сил пытается объяснить нечто очень для него важное и никак не возьмет в
толк, почему его отказываются понять:
- Ах, ну я же! Малиновые, непробиваемые! Я пробовал! Я тому, безлицему! Он
ни слова! Я ему! - снова показал он на Коровина. - А он меня колоть! Дрянью!
Потом два дня голова! Не слышат! Глас! В пустыне!
- Это он про усыпляющий укол, который я был вынужден ему назначить, -
пояснил доктор. - Какая злопамятность, ведь уже месяца три прошло. Очень он
тогда перевозбудился. Пуще, чем сейчас. Ничего, сутки поспал, стал спокойнее.
Совал мне тетрадку, чтоб я прочел его записи. Где там - сплошные формулы. И на
полях вкривь и вкось, с тысячей восклицательных знаков, про "эманацию смерти".
- Это чтоб яснее! - в отчаянии закричал Лямпе, брызгая слюной. - Надо подругому.
Я думал! Дело не в смерти! Ничем не остановишь, вот что. Может,
"пенетрация"? Потому что через всё! Но "пенетрирующая эманация" не выговоришь!
- Так вы, стало быть, не отрицаете, что наряжались Василиском, ходили по
воде и светили из-за спины своим хитроумным фонарем? - перебил его владыка.
- Да, суеверием по суеверию. Раз не слышат. О, я очень хитрый.
- И бакенщику в окно грозили, гвоздем по стеклу скребли? А после в избушке
напали на Ленточкина, на Лагранжа, на Матвея Бенционовича?
- Какая избушка? - пробормотал Сергей Николаевич. - Гвоздем по стеклу - брр-р,
гадость! - Он передернулся. - К черту избушку! Про главное! Остальное чушь!
- И в окно Матвею Бенционовичу не стучали, встав на ходули?
Физик удивился:
- Зачем ходули? А стучать?
Товарищ прокурора, дочитавший письмо, негромко сказал:
- Владыко, это не мог быть Сергей Николаевич. Она ошибается. Посудите сами.
Сергей Николаевич знал, что в ту ночь меня перевели со второго этажа на первый.
Зачем бы ему понадобились ходули? Нет, это был кто-то другой. Некто, не
осведомленный о том, что я переместился в спальню первого этажа.
Кажется, способность к логическому размышлению у Бердичевского
восстановилась, и это преосвященного порадовало. Но тогда получается...
- Так был еще один Василиск? - Архиерей затряс головой, чтоб лучше думала.
- Драчливый? Который ударил Пелагию, а перед тем таким же манером нападал на
вас, Алешу и Лагранжа? Нелепица какая-то!
Матвей Бенционович осторожно заметил:
- К выводам я пока не готов. Однако взгляните на Сергея Николаевича. Разве
у него достало бы силы поднять бесчувственное тело и переложить в гроб, стоящий
на столе? Алексея Степановича еще куда ни шло, хотя тоже сомнительно, но уж
меня-то определенно не поднял бы. Я ведь тяжелокостный, за пять пудов.
Митрофаний посмотрел на Бердичевского, как бы взвешивая, потом на
худосочного физика. Вздохнул.
- Ну хорошо, господин Лямпе. А где же вы были той ночью? Ну, когда Матвея
Бенционовича положили к вам в спальню?
- Как где? Здесь. - Ученый обвел рукой стены подвала, после чего потыкал
пальцем на приборы. - Всё главное сюда. Все-таки каменные. Я - ладно, я
исследователь. А ему "Лямпе кивнул на Бердичевского" не нужно. Опасно.
- Да что опасно-то? - воскликнул напряженно вслушивавшийся в бред владыка.
- О какой опасности вы все время толкуете?
Лямпе умолк, косясь на доктора и нервно облизывая губы.
- Слово? - тихо спросил он преосвященного.
- Какое слово?
- Чести. Не перебивать. И не колоть.
- Слово. Перебивать не стану и уколы делать не позволю. Говорите, только
медленно. Не волнуйтесь. Но Сергею Николаевичу этого было мало.
- На этом, - показал он на грудь преосвященного, и тот, кажется, понемногу
приучившийся понимать странную речь коротышки, поцеловал панагию.
Тогда Лямпе удовлетворенно кивнул и начал, изо всех сил стараясь говорить
как можно яснее.
- Эманация. Пенетрационные лучи. Мое название. Маша хочет по-другому. Но
мне больше так.
- Опять лучи! - простонал Донат Саввич. - Нет, господа, вы как хотите, а я
крест не целовал, так что пойдемте-ка, коллега, на свежий воздух.
Оба эскулапа вышли из подвала, и Сергей Николаевич сразу стал спокойнее.
- Я знаю. Говорю не так. Все время вперед. Слова слишком медленные. Нужно
более совершенную коммуникативную систему. Чтоб сразу мысль. Я думал про это.
Посредством электромагнетики? Или биологического импульса? Тогда все меня
поймут. Если бы прямо мысли - из глаз в глаза, это бы лучше всего. Нет, глаза
плохо. - Он загорячился. - Выколоть бы глаза! Только сбивают! Но нельзя! Всё на
зрении. А зрение - обман, ложная информация. Несущественное - да, но главное
упускается. Убогий аппарат. - Лямпе ткнул пальцем себе в глаз. - Всего семь
цветов спектра! А их тысяча, миллион, бессчетно!
Тут он замотал головой, сцепил перед собой руки.
- Нет-нет, не про то. Про пенетрацию. Я постараюсь. Медленно. Слово!
Физик испуганно посмотрел на владыку - не перестанет ли слушать, не
отвернется ли. Но нет, Митрофаний слушал сосредоточенно, терпеливо.
- Там Окольний, так? - показал Сергей Николаевич вправо.
- Так, - кивнул владыка, хотя знать не знал, в какой стороне отсюда
находится скит.
- Легенда, так? Василиск. Огненный перст с небес, горящая сосна.
- Да, конечно, это легенда, - согласился епископ. - Религия содержит много
волшебных преданий, они отражают человеческую тягу к чудесному. Нужно
воспринимать эти истории иносказательно, не в буквальности.
- Именно что буквально! - закричал Лямпе. - Буквально! Так и было! Перст,
сосна! Даже угли есть! Закаменели, но видно, что ствол!
- Погодите, погодите, сын мой, - остановил его Митрофаний. - Как вы могли
видеть обгорелый ствол той сосны? Вы что... - Глаза владыки расширились. - ...Вы
что, были на Окольней острове?!
Сергей Николаевич как ни в чем не бывало кивнул.
- Но... но зачем?
- Нужна была добрая эманация. Злой, серого колора, много. Не редкость. А
беспримесный оранж, как ваш, почти никогда. Даже точный оттенок не мог. А нужно
- для науки. Думал-думал. Эврика! Схимники - праведные, так? Себялюбие,
алчность, ненависть близки к нулю, так? Значит, сильная нравственная эманация!
Логика! Проверить, замерить. Как? Очень просто. Сел ночью в лодку, поплыл.
- Вы плавали в скит, чтобы измерить нравственную эманацию схимников? -
недоверчиво переспросил владыка. - Этими вашими фиолетовыми окулярами?
Лямпе кивнул, очень довольный, что его поняли.
- Но ведь это строжайше воспрещено!
- Глупости. Суеверие.
Преосвященный хотел вознегодовать и даже бровями задвигал, но любопытство
было сильнее праведного гнева. Не удержался, спросил тихонько:
- И что там, на острове?
- Холм, сосны, пещера. Царство смерти. Лысые. Неприятно. Но неважно,
главное - шар.
- Что?
- Шар. Там так. Ход, по бокам камеры. Внутри, под верхушкой - круглая.
- Что "круглая"?
- Пещера. Туда и попал. Пробил свод. Потом дыра корнями, травой, землей,
теперь не видно. А ствол еще видно. Восемьсот лет, а видно! Угли. Шар, как
большая-большая тыква. Еще больше. Как... - Лямпе огляделся по сторонам. - Как
кресло.
- В круглой пещере, которая под вершиной холма, лежит шар? - уточнил
Митрофаний. - Что за шар? Сергей Николаевич страдальчески вздохнул:
- Ну я ведь уже. Сверху. Пробил свод. Еще тогда, когда Василиск. Метеорит.
Упал, пробил, зажег сосну. Ночью далеко видно. Вот он и увидел.
- Кто, святой Василиск? - Архиерей потер лоб. - Постойте. Вы хотите
сказать, что восемьсот лет назад он видел, как на землю упало некое небесное
тело. Решил, что это указующий перст Божий, пошел по воде и ночью нашел остров
по пылающей сосне?
- По воде ходить нельзя, - с неожиданной связностью заметил физик. -
Плотность не позволит. Не шел. На чем-то плыл. Не важно. Важно, что там. В
пещере. Куда упал.
- А что там?
- Уран. Слышали? Знаете? Смолка. Месторождение.
Преосвященный подумал, кивнул.
- Да-да, я читал в "Физическом вестнике". Уран это такой природный элемент,
обладающий необычными свойствами. Его и еще один элемент, радий, сейчас изучают
лучшие умы Европы. А урановая смолка - это, если я не ошибаюсь, минерал, в
котором содержание урана очень высоко. Так, кажется?
- Духовная особа, а следите. Хорошо, - похвалил Сергей Николаевич. -
Голубая аура. Умная голова.
- Бог с ней, с моей головой. Так что смолка эта ваша?
Лямпе приосанился.
- Мое открытие. Ядро начинает делиться. Само. Нужен особенный механизм. И
название придумал: "Ядерный Делитель". Невероятно трудные условия. Пока
невозможно. В природе теоретически может. Но при редком стечении. А тут как раз!
Редчайшее! - Он бросился к столу, зашелестел страничками пухлой тетрадки. - Вот,
вот! Я ему, а он колоть! Вот! Метеорит, высочайшая температура - раз.
Месторождение смолки - два! Подземные источники - три! И всё! Делитель!
Природный! Заработал! Энергия ядра, по цепочке! Пошла - не остановишь! Восемьсот
лет! Я Маше и Тото письмо! Нет, не верят! Думают, я с ума! Потому что из
сумасшедшего дома!
- Да постойте же! - взмолился Митрофаний, у которого от напряжения на лбу
выступили капли пота. - От падения метеорита в месторождение урана заработал
какой-то природный механизм, начавший источать энергию. Я ничего в этом не
смыслю, но предположим, всё так, как вы говорите. Однако в чем здесь опасность?
- Не знаю. Не медик. И в тетрадь не писал, потому что не знаю. Но уверен.
Совершенно уверен. Я там несколько часов, а рвота, потом лихорадка. Схимники все
время. Вот и умирают. Полгода, год - и смерть. Преступление! Надо закрыть! А
никто. Не слушают! Я к тому, с черепом. Он на меня рукой...
- С каким черепом? - опять перестал понимать преосвященный. - Про кого это
вы?
- Ну, на лбу. Вот тут. Который без лица, с дырками. Там. - Физик снова
махнул рукой в сторону Окольнего острова.
- Схимник? Старец Израиль? У которого на куколе вышит череп с костями?
- Да. Главный. Нет, машет! Я к Коровину, а он иглой! Я тетрадь, а он не
читает! - Голос Сергея Николаевича задрожал от давней обиды. - Думал-думал,
придумал. Черный Монах. Испугаются. Проклятое место. И тогда спокойно
исследовать. Без помех.
- Но как вы обнаружили эманацию? Помнится, я читал, что излучение этого
рода не воспринимается органами чувств.
Лямпе горделиво улыбнулся:
- Не сразу. Сначала пробу шара. Сразу понял - метеорит. Оплавленная
поверхность. Радужная. Красиво. Особенно когда фонарем. Тайна скита. Священная.
Старцы секрет. Восемьсот лет. Потому, наверно, и молчание. Чтоб не проболтались.
Пробу и так, и этак. Ничего. Твердость исключительная. Приплыл снова. Напильник
закаленной стали. Все равно никак. Тогда алмазный напильник. Из Антверпена.
Почтой. Помогло. За четверть часа - вот, три грамма. - Он показал на горку
порошка в колбе. - Для анализа довольно.
- Вы выписали по почте из Антверпена алмазный напильник? - Митрофаний вытер
платком испарину, чувствуя, что его голова, хоть и с голубой аурой, отказывается
вмещать столько поразительных сведений. - Но ведь, должно быть, очень дорого?
- Возможно. Все равно. У Коровина денег много.
- И Донат Саввич даже не спросил, зачем вам такая диковина?
- Спросил. Я рад. Объяснять - он руками. "Про эманацию не желаю, будет вам
напильник". Пускай. Главное - получил.
Владыка с любопытством посмотрел на стол.
- Где же он? Как выглядит? Ученый небрежно махнул рукой:
- Пропал. Давно. Неважно, больше не нужен. Не перебивайте глупостями! -
рассердился он. - Крест целовали! Слушайте!
- Да-да, сын мой, простите, - успокоил его преосвященный и обернулся на
Бердичевского - слушает ли. Тот слушал, и превнимательно, но, судя по
наморщенному лбу, мало что понимал. В отличие от епископа Матвей Бенционович
новостями научного прогресса интересовался мало, кроме юридических журналов
почти ничего не читал и про таинственные свойства радия и урана, разумеется,
ничего не слышал.
- Так что показал анализ метеоритной субстанции? - спросил владыка.
- Платино-иридиевый самородок. Оттуда. - Лямпе ткнул пальцем в потолок. -
Иногда из космоса. Но редко, а такой огромный никогда. Конечно, стальным
напильником никак! Плотность двадцать два! Только алмазом. И с места никак.
Пудов полтораста-двести.
- Двести пудов платины! - ахнул товарищ прокурора. - Но это же огромная
ценность! Почем унция платины?
Сергей Николаевич пожал плечами.
- Понятия. А ценности никакой. Одна опасность. За восемьсот лет
пропенетрирован насквозь. Я обнаружил: лучи. - Он кивнул на колбу. - Проходят
через всё. В точности как писал Тото. Про опыт с фотопластинкой. И Маша писала.
Раньше. Коровин им письмо. Что я в сумасшедшем доме. Теперь не пишут.
- Да-да, я читал про парижские опыты с радиевым излучением, - припомнил
владыка. - Их проводил Антуан Беккерель, и еще супруги Кюри, Пьер и Мария.
- Пьеро - малиновая голова, - отрезал Лямпе. - Неприятны
...Закладка в соц.сетях
