Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
... Карета запряжена.
Владыка ласково молвил:
- Мне ведомо, сколько у вашего высокопреподобия забот. Не тратьте время на
пустое чинопочитание, мне это не лестно, да и вам не в удовольствие.
- Так я отряжу с вашим преосвященством отца Силуана или отца Триадия.
Нельзя ж вовсе без провожатого.
- Не нужно и их. Я ведь к вам не с инспекцией, как вы, должно быть,
подумали. Давно желал и даже мечтал побывать у вас попросту, как обычный
паломник. Бесхитростно, безо всяких начальственных видов.
Голос у владыки и в самом деле был бесхитростный, но Виталий насупился еще
пуще - не поверил в Митрофаниеву искренность. Верно, решил, что епископ хочет
осмотреть монастырские владения без подсказчиков и соглядатаев. И правильно
решил.
Только теперь преосвященный глянул на Полину Андреевну.
- Вот госпожа... Лисицына со мной поедет, давняя моя знакомица. Не
откажите, Полина Андреевна, составить компанию старику. - И как поглядит в упор
из-под густых бровей - Лисицына сразу с места вскочила. - Поговорим о прежних
днях, расскажете о своем житье-бытье, сравним наши впечатления от святой
обители.
Нехорошим это было сказано тоном - во всяком случае, так помнилось Полине
Андреевне.
- Хорошо, отче, - пролепетала она, опустив глаза. Настоятель уставился на
нее с тяжелым подозрением во взоре. Недобро усмехнувшись, поинтересовался:
- Что крокодил, матушка, боле не мучает? Лисицына смолчала, только голову
еще ниже опустила.
Выехали из ворот в той же карете, что доставила Полину Андреевну из
пансиона. Пока ничего сказано не было. Преступница волновалась, не знала, с чего
начать: то ли каяться, то ли оправдываться, то ли про дело говорить. Митрофаний
же молчал со смыслом - чтоб прониклась.
Глядел в окошко на опрятные араратские улицы, одобрительно цокал языком.
Заговорил неожиданно - госпожа Лисицына даже вздрогнула.
- Ну а крокодил - это что? Опять озорство какое-нибудь?
- Грешна, отче. Обманула высокопреподобного, - смиренно призналась Полина
Андреевна.
- Грешна, ох грешна, Пелагиюшка. Много делов натворила...
Вот оно, началось. Покаянно вздохнула, потупилась.
Митрофаний же, загибая пальцы, стал перечислять все ее вины:
- Клятву преступила, данную духовному отцу, больному и даже почти что
умирающему.
- Я не клялась! - быстро сказала она.
- Не лукавь. Ты мою просьбу безмолвную - в Арарат не ездить - преотлично
поняла и головой кивнула, руку мне поцеловала. Это ли не клятва, змея ты
вероломная?
- Змея, как есть змея, - согласилась Полина Андреевна.
- В недозволенные одежды вырядилась, сан монашеский осрамила. Шея вон
голая, тьфу, смотреть зазорно.
Лисицына поспешно прикрыла шею платком, но попыталась сей пункт обвинения
отклонить:
- В иные времена вы сами меня на такое благословляли.
- А сейчас не то что благословения не дал - прямо воспретил, - отрезал
Митрофаний. - Так иль не так?
- Так...
- В полицию думал на тебя заявить. И даже оказался бы неизвинимым, не
сделав этого. Деньги у пастыря похитила! Это уж так пасть - ниже некуда! На
каторгу бы тебя, самое подходящее для воровки место.
Полина Андреевна не возразила - нечего было.
- И если я не объявил тебя, беглую черницу и разбойницу, в полицейский
розыск на всю империю - а тебя по рыжести и конопушкам быстро бы сыскали, - то
единственно из благодарности за исцеление.
- За что? - изумилась Лисицына, думая, что ослышалась.
- Как узнал я от сестры Христины, что ты, на меня сославшись, уехала кудато,
да как понял, что ты умыслила, сразу мое здоровье на поправку пошло.
Устыдился я, Пелагиюшка, - тихо сказал архиерей, и стало видно, что вовсе он не
гневается. - Устыдился слабости своей. Что ж я, как старуха плаксивая, на
постели валяюсь, докторские декокты с ложечки кушаю? Чад своих несчастных в беде
бросил, всё на женские плечи свалил. И так мне стыдно сделалось, что я уж на
второй день садиться стал, на четвертый пошел, на пятый маленько в коляске по
городу прокатился, а на восьмой засобирался в дорогу - сюда, к вам. Профессор
Шмидт, который меня из Питера хоронить ехал, говорит, что отродясь не видал
такого скорого выздоровления от надорвания сердечной мышцы. Уехал профессор в
столицу, очень собой гордый. Теперь ему за визиты и консультации станут еще
больше денег платить. А вылечила меня ты, не он.
Всхлипнув, Полина Андреевна облобызала преосвященному худую белую руку. Он
же поцеловал ее в пробор.
- Ишь, напарфюмилась-то, - проворчал епископ, уже не прикидываясь сердитым.
- Ладно, о деле говори.
Лисицына достала из-за пазухи письмо, протянула.
- Лучше прочтите. Тут всё самое главное. Каждый вечер приписывала. Короче и
ясней выйдет, чем рассказывать. Или хотите словами?
Митрофаний надел пенсне.
- Дай прочту. Чего не пойму - спрошу.
Со всеми накопившимися чуть не за целую неделю приписками письмо было
длинное, мало не на десяток страниц. Строчки кое-где подмокли, расплылись.
Карета остановилась. Возница-монах, сняв колпак, спросил:
- Куда прикажете? Из города выехали.
- В лечебницу доктора Коровина, - сказала Полина Андреевна вполголоса,
чтобы не мешать читающему.
Покатили дальше.
Она жалостно рассматривала перемены в облике владыки, вызванные недугом.
Ох, рано он встал с постели. Как бы снова беды не вышло. Но, с другой стороны,
лежать в бездействии ему только хуже бы было.
В одном месте преосвященный вскрикнул, как от боли. Она догадалась: про
Алешу прочел.
Наконец, владыка отложил листки, хмуро задумался. Спрашивать ни о чем не
спрашивал - видно, толково было изложено.
Пробормотал:
- А я-то, старик ненадобный, пилюли глотал да ходить учился... Ох, стыдно.
Полине Андреевне не терпелось поговорить о деле.
- Мне, владыко, загадочные речения старца Израиля покою не дают. Там ведь
что выходит-то...
- Погоди ты со своими загадками, - отмахнулся Митрофаний. - Про это после
потолкуем. Сначала главное: Матюшу видеть хочу. Что, плох?
- Плох.
День последний. Середина
- Очень плох, - подтвердил доктор Коровин. - С каждым днем достучаться до
него все труднее. Энтропоз прогрессирует. День ото дня больной делается все
более вялым и пассивным. Ночные галлюцинации прекратились, но я вижу в этом не
улучшение, а ухудшение: психика уже не нуждается в возбуждениях, Бердичевский
утратил способность испытывать такие сильные чувства, как страх, у него
ослабился инстинкт самосохранения. Вчера я провел опыт: велел не приносить ему
пищи, пока не попросит сам. Не попросил. Так весь день и просидел голодный... Он
перестает узнавать людей, если не видел их со вчерашнего дня. Единственный, кому
удавалось хоть как-то втянуть его в связный разговор, - сосед, Лямпе, но тот
тоже субъект специфический и не мастер красноречия - Полина Андреевна видела,
знает. Весь мой опыт подсказывает, что дальше будет только хуже. Если хотите,
можете забрать у меня больного, но даже в наимоднейшей швейцарской клинике, хоть
у самого Швангера, результат будет тот же. Увы, современная психиатрия в
подобных случаях беспомощна.
Втроем - доктор, епископ и Лисицына - они вошли в коттедж № 7. Заглянули в
спальню. Две пустые кровати - одна, Бердичевского, скомканная, вторая аккуратно
застеленная.
Вошли в лабораторию. Несмотря на день, шторы задвинуты, свет не горит.
Тихо.
Над спинкой кресла торчала лысеющая макушка Матвея Бенционовича, в прежние
времена всегда прикрытая виртуозным зачесом, а теперь беззащитная, голая. На
звук шагов больной не обернулся.
- А где Лямпе? - шепотом спросила Полина Андреевна.
Коровин голос понижать не стал:
- Понятия не имею. Как ни приду, его все нет. Пожалуй, уже несколько дней
его не видел. Сергей Николаевич у нас личность самостоятельная. Должно быть,
открыл еще какую-нибудь эманацию и увлечен "полевыми экспериментами" - есть у
него такой термин.
Владыка остался у порога. Глядел на затылок своего духовного чада, часточасто
моргая.
- Матвей Бенционович! - позвала госпожа Лисицына.
- Вы погромче, - посоветовал Донат Саввич. - Он теперь откликается лишь на
сильные раздражители. Она во весь голос крикнула:
- Матвей Бенционович! Смотрите, кого я к вам привела!
Была у Полины Андреевны маленькая надежда: увидит Бердичевский любимого
наставника и встряхнется, пробудится к жизни.
На крик товарищ прокурора оглянулся, поискал источник звука. Нашел. Но
посмотрел только на женщину. Ее спутников взгляда не удостоил.
- Да? - медленно спросил он. - Что вам, сударыня?
- Раньше он про вас все время спрашивал! - в отчаянии прошептала она
Митрофанию. - А теперь и не глядит... А где господин Лямпе? - осторожно спросила
она, приблизившись к сидящему.
Тот произнес тускло, безразлично:
- Под землей.
- Видите? - пожал плечами Коровин. - Реакция лишь на интонацию и грамматику
вопроса, с бредовым откликом. Новый этап в развитии душевной болезни.
Архиерей шагнул вперед, решительно отодвинув доктора в сторону.
- Дайте-ка. Физические повреждения мозга - сие безусловно по части
медицины, а вот что до болезней души, в которую, как говорили в старину, бес
вселился, - это уж, доктор, по моему ведомству. - И, властно повысив голос,
приказал. - Вы вот что, оставьте-ка нас с господином Бердичевским вдвоем. И не
приходите, пока не позову. Неделю не буду звать - значит, неделю не приходите.
Чтоб никто, пи один человек. Понятно вам?
Донат Саввич усмехнулся:
- Ах, владыко, не по вашей это епархии, уж поверьте. Этого беса молитовкой
да святой водицей не изгонишь. Да и не позволю я у себя в клинике средневековье
устраивать.
- Не позволите? - прищурился архиерей, оглянувшись на доктора. - А
разгуливать больным меж здоровых позволяете? Что это вы здесь, в Арарате, за
смешение устроили? Не разберешь, которые из публики вменяемые. И так на свете
живешь, не всегда понимаешь, кто вокруг сумасшедший, кто нет, а у вас на острове
и вовсе один соблазн и смущение. Этак и здравый про самого себя засомневается.
Вы лучше делайте, что вам сказано. Не то воспрещу вашему заведению на церковной
земле пребывать.
Коровин далее спорить не осмелился. Развел руками - мол, делайте что
хотите, - повернулся да вышел.
- Пойдем-ка, Матюша.
Епископ ласково взял больного за руку, повел из темной лаборатории в
спальню.
- Ты, Пелагия, с нами не ходи. Когда можно будет - кликну.
- Хорошо, отче, я в лаборатории подожду, - поклонилась Лисицына.
Бердичевского владыка усадил на кровать, себе пододвинул стул. Помолчали.
Митрофаний смотрел на Матвея Бенционовича, тот - в стену.
- Матвей, неужто вправду меня не узнал? - не выдержал преосвященный.
Только тогда Бердичевский перевел на него взгляд. Помигал, сказал
неуверенно:
- Вы ведь духовная особа? Вот и панагия у вас на груди. Ваше лицо мне
знакомо. Должно быть, я вас во сне видел.
- А ты меня потрогай. Я тебе не снюсь. Разве ты не рад мне?
Матвей Бенционович послушно потрогал посетителя за рукав. Вежливо ответил:
- Отчего же, очень рад.
Посмотрел на владыку еще и вдруг заплакал - тихонько, без голоса, но со
многими слезами.
Проявлению чувств, пускай даже такому, Митрофаний обрадовался. Принялся
поглаживать убогого по голове и сам всё приговаривал:
- Поплачь, поплачь, со слезами из души яд выходит.
Но Бердичевский, кажется, пристроился плакать надолго. Все лил слезы, лил,
и что-то очень уж монотонно. И плач был странный, похожий на затяжную осеннюю
морось. Преосвященный весь свой платок измочил, утирая духовному сыну лицо, а
платок был изрядный, мало не в аршин.
Нахмурился епископ.
- Ну-ну, поплакал и будет. Я ведь к тебе с хорошими вестями, очень
хорошими.
Матвей Бенционович покорно похлопал глазами, и те немедленно высохли.
- Это хорошо, когда хорошие вести, - заметил он. Митрофаний подождал
вопроса, не дождался. Тогда объявил торжественно:
- Тебе производство в следующий чин пришло. Поздравляю. Ты ведь давно
ждешь. Теперь ты статский советник.
- Мне статским советником быть нельзя. - Бердичевский рассудительно
наморщил лоб. - Сумасшедшие не могут носить чин пятого класса, это воспрещено
законом.
- Еще как могут, - попробовал шутить владыка. - Я знаю особ даже четвертого
и, страшно вымолвить, третьего класса, которым самое место в скорбном доме.
- Да? - немножко удивился Матвей Бенционович. - А между тем артикул
государственной службы этого совершенно не допускает. '
Снова помолчали.
- Но это еще не главная моя весть. - Епископ хлопнул Бердичевского по
колену - тот вздрогнул и плаксиво сморщился. - У тебя ведь мальчик родился, сын!
Здоровенький, и Маша здорова.
- Это очень хорошо, - кивнул товарищ прокурора, - когда все здоровы. Без
здоровья ничто не приносит счастья - ни слава, ни богатство.
- Уж и имя выбрали. Подумали-подумали и назвали.... - Митрофаний выдержал
паузу. - Акакием. Будет теперь Акакий Матвеевич. Чем не прозвание?
Матвей Бенционович одобрил и имя. И опять наступила тишина. Теперь молчали
с пол-часа, не меньше. Видно было, что Бердичевскому безмолвие отнюдь не в
тягость. Он и не двигался почти, смотрел прямо перед собой. Раза два, когда
Митрофаний пошевелился, перевел на него взгляд, благожелательно улыбнулся.
Не зная, как еще пробиться через глухую стенку, архиерей завел разговор о
семействе - для этой цели фотографические карточки из Синеозерска прихватил.
Матвей Бенционович снимки рассматривал с вежливым интересом. Про жену сказал:
- Милое лицо, только неулыбчивое. И дети ему тоже понравились.
- У вас очаровательные крошки, отче, - сказал он. - И как много. Я и не
знал, что лицам монашеского звания дозволяется детей иметь. Жалко, мне детей
заводить нельзя, потому что я сумасшедший. Закон воспрещает сумасшедшим вступать
в брак, а если кто уже иступил, то такой брак признается недействительным. Мне
кажется, я тоже прежде был женат. Что-то такое припо...
Тут раздался осторожный стук, и в дверь просунулось веснушчатое лицо Полины
Андреевны - ужасно некстати. Владыка замахал на духовную дочь рукой: уйди, не
мешай - и дверь затворилась. Но момент был упущен, в воспоминания Бердичевский
так и не пустился - отвлекся на таракана, что медленно полз по тумбочке.
Шли минуты, часы. День стал меркнуть. Потом угас. В комнате потемнело.
Никто больше в дверь не стучал, не смел тревожить епископа и его безумного
подопечного.
- Ну вот что, - сказал Митрофаний, с кряхтением поднимаясь. - Устал я чтото.
Буду устраиваться на ночь. Физика твоего все равно нет, а появится - доктор
его в иное место определит.
Улегся на вторую постель, вытянул занемевшие члены.
Матвей Бенционович впервые проявил некоторые признаки беспокойства. Зажег
лампу, повернулся к лежащему.
- Вам здесь не положено, - нервно проговорил он. - Это помещение для
сумасшедших, а вы здоровый.
Митрофаний зевнул, перекрестил рот, чтоб злой дух не влетел.
- Какой же ты сумасшедший? Не воешь, по полу не катаешься.
- По полу не катаюсь, но бывало, что выл, - признался Бердичевский. - Когда
очень страшно делалось.
- Ну и я с тобой выть буду. - Голос преосвященного был безмятежен. - Я,
Матюша, теперь тебя никогда не оставлю. Мы всегда будем вместе. Потому что ты
мой духовный сын и потому что я тебя люблю. Знаешь ты, что такое любовь?
- Нет, - ответил Матвей Бенционович. - Я теперь ничего не знаю.
- Любовь - это значит все время вместе быть. Особенно, когда тому, кого
любишь, плохо.
- Нельзя вам здесь! Как вы не понимаете! Вы же епископ!
Ага! Митрофаний в полумраке сжал кулаки. Вспомнил! Ну-ка, ну-ка.
- Это мне, Матюша, все равно. Я с тобой останусь.
И тебе больше не будет страшно, потому что вдвоем страшно не бывает. Будем
с тобой оба сумасшедшие, ты да я. Доктор Коровин меня примет, случай для него
интересный: губернский архиерей мозгами сдвинулся.
- Нет! - заупрямился Бердичевский. - Вдвоем с ума не сходят!
И это тоже показалось преосвященному добрым признаком - прежде-то Матвей
Бенционович со всем соглашался.
Митрофаний сел на кровати, свесил ноги. Заговорил, глядя бывшему
следователю в глаза:
- А я и не думаю, Матвей, что ты с ума сошел. Так, тронулся немножко. С
очень умными это бывает. Очень умные часто хотят весь мир в свою голову
втиснуть. А он весь туда не помещается, Божий-то мир. Углов в нем много, и
преострые есть. Лезут они из черепушки, жмут на мозги, ранят.
Матвей Бенционович взялся за виски, пожаловался:
- Да, жмут. Иногда знаете как больно?
- Еще бы не больно. Вы, умные, если чего в мозгу вместить не можете, то
начинаете от мозга своего шарахаться, с ума съезжать. А на что иное переехать
вам не дано, потому что у человека кроме ума только одна другая опора может быть
- вера. Ты же, Матюша, сколько ни повторяй "Верую, Господи", все равно понастоящему
не уверуешь. Вера - это дар Божий, не всякому дается, а очень умным
он достается вдесятеро труднее. Вот и выходит, что от ума ты отъехал, к вере не
приехал, отсюда и всё твое сумасшествие. Что ж, веры я тебе дать не могу - не в
моей власти. А на ум вернуть попробую. Чтоб у тебя Божий мир снова меж ушами
помещаться мог.
Бердичевский слушал хоть и недоверчиво, но с чрезвычайным вниманием.
- Ты читать-то еще не разучился? На-ко вот, почитай, что другая умница
пишет, еще поумней тебя. Про гроб почитай, про пулю, про Василиска на ходулях.
Владыка вынул из рукава давешнее письмо, протянул соседу.
Тот взял, придвинулся к лампе. Сначала читал медленно, про себя, но при
этом старательно шевелил губами. На третьей странице вздрогнул, шевелить губами
перестал, захлопал ресницами. Перевернув на следующую, нервно растрепал себе
волосы.
Митрофаний смотрел с надеждой и тоже шевелил губами - молился.
Дочитав до конца, Матвей Бенционович яростно потер глаза. Зашелестел
страницами в обратную сторону, стал читать снова. Пальцы потянулись ухватиться
за кончик длинного носа - была у товарища прокурора в прежней жизни такая
привычка, посещавшая его в минуты напряжения.
Вдруг он дернулся, отложил письмо и всем телом повернулся к владыке.
- Как это "Акакий"! Мой сын - Акакий? Да что за имя такое! И Маша
согласилась?!
Архиерей сотворил крестное знамение, прошептал благодарственную молитву, с
чувством прижался губами к драгоценной панагии.
А заговорил легко, весело:
- Наврал я, Матвеюшка. Хотел тебя расшевелить. Не родила еще Маша,
донашивает.
Матвей Бенционович нахмурился:
- И про статского советника не правда?
На заливистый, с одышкой и всхлипами хохот, донесшийся из спальни, в дверь
заглянули уже безо всякого стука, только не госпожа Лисицына, а доктор Коровин с
ассистентом, оба в белых халатах - должно быть, после обхода. С испугом
уставились на побагровевшего, утирающего слезы владыку, на встрепанного
пациента.
- Вот уж не думал, коллега, что энтропическая скизофрения заразна, -
пробормотал Донат Саввич. Ассистент воскликнул:
- Это настоящее открытие, коллега! Досмеявшись и утерев слезы, Митрофаний
сказал растерянному товарищу прокурора:
- Про чин не наврал, это был бы грех неизвинительный. Так что поздравляю,
ваше высокородие.
Донат Саввич пригляделся к выражению лица своего пациента и бросился
вперед.
- Па-азвольте-ка. - Он присел перед кроватью на корточки, одной рукой
схватил Матвея Бенционовича за пульс, другой стал оттягивать ему веки. - Что за
чудеса! Что вы с ним сделали, владыко? Эй, господин Бердичевский! Сюда! На меня!
- Ну что вы так кричите, доктор? - поморщился новоиспеченный статский
советник, отодвигаясь. - Я ведь, кажется, не глухой. Кстати, давно хотел вам
сказать. Вы напрасно думаете, что больные не слышат этих ваших "реплик в
сторону", которыми вы обмениваетесь с врачами, сестрами или посетителями. Вы же
не на театральной сцене.
У Коровина отвисла челюсть, что в сочетании с насмешливой, самоуверенной
маской, прочно усвоенной доктором, смотрелось довольно странно.
- Донат Саввич, у вас ужином кормят? - спросил преосвященный. - С утра
маковой росинки не было. Ты как, Матвей, не проголодался?
Тот не очень уверенно, но уже без прежней тусклости ответил:
- Пожалуй, поесть неплохо бы. А где госпожа Лисицына? Я не очень отчетливо
помню, что здесь было, но она меня навещала, это ведь мне не приснилось?
- Ужин после! Потом! - закричал Коровин в крайнем волнении. - Вы должны
немедленно рассказать мне, что именно вы помните из событий последних двух
недель! Во всех подробностях! А вы, коллега, стенографируйте каждое слово! Это
очень важно для науки! Вы же, владыко, непременно откроете мне свой метод
лечения. Вы ведь применили шок, да? Но какой именно?
- Ну уж нет, - отрезал Митрофаний. - Сначала ужинать. И пошлите за Пела...
за Полиной Андреевной. Куда это она запропастилась?
- Госпожа Лисицына уехала, - рассеянно ответил Донат Саввич и снова затряс
головой. - Нет, я решительно не слыхал и не читал ни о чем подобном! Даже в
"Ярбух фюр психопатологи унд психотерапи"!
- Куда уехала? Когда?
- Еще светло было. Попросила отвезти ее в гостиницу. Хотела вам что-то
сказать, да вы ее не впустили. Ах да. Перед тем писала что-то у меня в кабинете.
Просила передать вам конверт и какую-то сумку. Конверт у меня здесь, в карман
сунул. Только вот в который? А сумка за дверью, в прихожей.
Ассистент, не дожидаясь просьбы, уже тащил сумку - большую, клеенчатую, но,
видно, не тяжелую.
Пока Донат Саввич хлопал себя по многочисленным карманам халата и сюртука,
владыка заглянул внутрь.
Извлек высокие каучуковые сапоги, электрический фонарь необыкновенной
конструкции (закрытый жестяными щитками в мелкую дырочку) и скатанную черную
тряпку. Развернул - оказалась ряса с куколем, края которого были небрежно
стянуты суровой ниткой. На груди разрез - чтоб можно было откинуть на спину, а
сам колпак сшит краями, и в нем две дырки для глаз. Митрофаний недоуменно
просунул палец сначала в одну, потом в другую.
- Ну что, доктор, нашли письмо? Давайте. Нацепил пенсне. Проворчал,
вскрывая заклеенный конверт:
- С утра только и делаем, что письма некоей особы читаем... Ишь накарябала
- как курица лапой. Видно, торопилась очень...
Еще письмо
Кинулась к Вам, да поняла, что не ко времени. Известие у меня важное, но
Ваше занятие во сто крат важней. Помоги Вам Господь вернуть Матвею Бенционовичу
утраченный разум. Если преуспеете - истинный Вы кудесник и чудотворец.
Простите, что не дождалась и опять самовольничаю, но я ведь не знаю,
сколько продлится Ваше лечение. Вы сказали, что это может быть целая неделя, а
столько уж ждать точно невозможно. Полагаю, что и вообще ждать нельзя, ибо один
Бог ведает, что у этого человека на уме.
Хоть и пишу в спешке, все же постараюсь не отклоняться от
последовательности.
Дожидаясь Вас и тревожась за исход этого трудного (а вдруг и невозможного?)
дела, я не находила себе места. Стала бродить по дому - сначала по одной только
лаборатории, потом и по другим комнатам, что с моей стороны, конечно,
неприлично, но мне все не давали покоя слова Доната Саввича о том, что он не
видал Лямпе уж несколько дней. Разумеется, пациенты в клинике содержатся вольно,
но все же это как-то странно. К тому же мне пришло в голову, что, слишком
сосредоточившись на отце Израиле и Окольнем острове, я почти совершенно
выпустила из виду лечебницу - то есть предположение о том, что преступником
является кто-то из здешних обитателей. А между тем если вспомнить ту ночь, когда
Черный Монах на меня напал, то поворачивает именно на эту линию.
Во-первых, кто мог знать про ходули болезненно чистоплотного пациента и про
то, где их можно позаимствовать? Только человек, хорошо осведомленный в
обыкновениях жителей клиники и расположении построек.
Во-вторых, кто мог знать, где именно содержится Матвей Бенционович, чтоб
пугать его по ночам? Ответ тот же.
И третье. Опять-таки лишь некто, причастный к клинике, мог беспрепятственно
и многократно навещать Ленточкина в оранжерее (из слов Алексея Степановича ведь
ясно было, что Черный Монах к нему наведывался), а после умертвить бедного
мальчика и вынести тело?
То есть, если уж быть совсем точным, сделать это мог и посторонний -
проникла же я в оранжерею так, что никто не заметил, - но проще всё это было бы
совершить кому-то из здешних.
Не случилось ли чего и с физиком, затревожилась я. Вдруг видел что-нибудь
лишнее и теперь тоже лежит на дне озера? Мне вспомнились бессвязные речи Лямпе,
в которых он страстно говорил о мистической эманации смерти, о какой-то ужасной
опасности.
И я решила наведаться в гардеробную, чтобы проверить, на месте ли его
верхняя одежда. Предварительно спросила у санитара, в чем обычно ходит господин
Лямпе. Оказалось, всегда в одном и том же: черный берет, клетчатый плащ с
пелериной, калоши и непременно большой зонт, вне зависимости от погоды.
Представьте мое волнение, когда я обнаружила все эти предметы на месте, в
гардеробной! Села на корточки, чтобы рассмотреть получше калоши - иногда по
засохшим комочкам грязи можно понять очень многое: давно ли они последний раз
побывали за пределами дома, по какой почве ступали и тому подобное. Тут-то мне
на глаза и попала клеенчатая сумка, втиснутая в темный закуток позади калошницы.
Если Вы еще не успели заглянуть в сумку, сделайте это сейчас. Там Вы
обнаружите полный набор вещественных доказательств: облачение Черного Монаха;
сапоги, в которых удобно "ходить по водам"; особенный фонарь, который дает
яркий, но при этом рассеянный свет, направленный в стороны и вверх. Как Вы
несомненно помните, нечто в этом роде я и предполагала.
В первую минуту я подумала: подбросили. Преступник подбросил. Но затем
приложила калошу Лямпе к подметке сапога и убедилась - размер тот же. Нога у
физика маленькая, почти женская, так что ошибки быть не могло. У меня словно
раскрылись глаза. Все сошлось одно к одному!
Ну, конечно, Черный Монах - это Лямпе, сумасшедший физик. Больше,
собственно, и некому. Мне следовало догадаться много раньше.
Полагаю, дело было так.
Находясь во власти маниакальной идеи о некоей "эманации смерти", якобы
источаемой Скольким островом, Лямпе задумал отвадить всех от "проклятого" места.
Известно, что у больных рассудком часто бывает, что безумна лишь их
основополагающая идея, а при ее осуществлении о
...Закладка в соц.сетях
