Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
...еохватная - одним словом, такая, какой
и должна быть любовь.
- Вам не ответили взаимностью?
- О нет, меня любили так же пылко, как любил я.
- Отчего же вы говорите об этом с такой печалью?
- Оттого что это была самая печальная и необычная из всех известных мне
любовных историй. Нас неудержимо тянуло друг к другу, но мы не могли оставаться
в объятьях и минуты. Стоило мне приблизиться к предмету моего обожания на
расстояние вытянутой руки, и она делалась совершенно больной: из глаз лились
слезы, из носу тоже текло ручьем, на коже выступала красная сыпь, виски
стискивало невыносимой мигренью. Стоило мне отодвинуться, и болезненные симптомы
почти сразу же исчезали. Если б я не был студентом-медиком, то, верно,
заподозрил бы злые чары, но ко второму курсу я уже знал про загадочный,
неумолимый недуг, имя которому идиосинкразическая аллергия. Во множестве случаев
нельзя угадать, отчего она происходит, и тем более неизвестно, как ее лечить. -
Донат Саввич прикрыл глаза, усмехнулся, покачал головой, будто удивляясь, что
подобное могло приключиться именно с ним. - Наши страдания были неописуемы.
Могучая сила любви влекла нас друг к другу, но мои прикосновения были губительны
для той, кого я обожал... Я прочитал всё, что известно медицине про
идиосинкразию, и понял: химическая и биологическая наука еще слишком
несовершенны, в протяжение моего земного пути они не успеют достаточно
развиться, чтобы одолеть сей механизм физиологического неприятия одного
организма другим. Тогда-то я и решил перейти на психиатрию - заняться изучением
устройства человеческой души. Своей собственной души, которая сыграла со мной
такую скверную шутку - из всех женщин на свете заставила полюбить ту
единственную, которая была мне заведомо недоступна.
- И вы расстались? - вскричала Полина Андреевна, тронутая чуть не до слез и
самим рассказом, и сдержанностью тона.
- Да. Таково было мое решение. Со временем она вышла замуж. Надеюсь, что
счастлива. Я же, как видите, холост и живу работой.
Несмотря на всю свою сообразительность, госпожа Лисицына не сразу
догадалась, что хитрый доктор тоже ведет с ней игру - только не женскую, а
мужскую, такую же древнюю и незыблемую в своих правилах. Верный способ получить
доступ к женскому сердцу - пробудить в нем соревновательность. Тут лучше всего
рассказать про себя романтическую историю, непременно с печальным концом, тем
самым как бы показывая: вот, смотрите, на какую глубину чувств я был способен
прежде и, возможно, был бы способен теперь, если б нашелся достойный объект.
Спохватившись, Полина Андреевна оценила маневр и внутренне улыбнулась.
Рассказанная история, вне зависимости от достоверности, была оригинальна. К тому
же, из всего монолога следовало, что гостья доктору нравится, а это, что ни
говори, было лестно, да и на пользу делу.
- Так вам дорога ваша работа? - участливо спросила Лисицына.
- Очень. Мои пациенты - люди необычные, каждый в своем роде уникум. А
уникальность - это род таланта.
- Чем же они так талантливы? Умоляю, расскажите!
Круглые глаза рыжеволосой гостьи расширились еще больше в радостном
предвкушении. Здесь вступал в свои права закон номер два: подвести мужчину к
теме, которая его больше всего занимает, и потом правильно слушать. Только и
всего, но сколько мужских сердец завоевывается при помощи этой нехитрой методы!
Сколько дурнушек и бесприданниц находят себе таких женихов, что все вокруг
тольку диву даются - как это им только подвалило эдакое не заслуженное счастье.
А так и подвалило: умейте слушать.
Что-что, а слушать Полина Андреевна умела. Где требовалось, вскидывала
брови, по временам ахала и даже хваталась за грудь, однако же без малейшей
преувеличенности и, главное, опять безо всякого притворства, с самой
неподдельной заинтересованностью.
Донат Саввич начал говорить как бы нехотя, но от такого образцового
слушания мало-помалу увлекся.
- Мои пациенты, разумеется, ненормальны, но это означает лишь, что они
отклонены от некоей признаваемой обществом средней нормы, то есть необычнее,
экзотичнее, причудливее "нормальных" людей. Я принципиальный противник самого
понятия "норма" применительно к любым сравнениям в сфере человеческой психики. У
каждого из нас своя собственная норма. И долг индивида перед самим собой -
подняться выше этой нормы.
Здесь госпожа Лисицына закивала головой, как если бы доктор высказывал
тезис, который приходил ей в голову раньше и с которым она была целиком
согласна.
- Человек тем и ценен, тем и интересен, - продолжил Коровин, - если угодно,
тем и велик, что он может меняться к лучшему. Всегда. В любом возрасте, после
любой ошибки, любого нравственного падения. В саму нашу психику заложен механизм
самосовершенствования. Если этот механизм не использовать, он ржавеет, и тогда
человек деградирует, опускается ниже собственной нормы. Второй краеугольный
камень моей теории таков: всякий изъян, всякий провал в личности одновременно
является и преимуществом, возвышенностью - надобно только повернуть этот пункт
душевного рельефа на сто восемьдесят градусов. И вот вам третий мой
основополагающий принцип: всякому страдающему можно помочь, и всякого непонятого
можно понять. А когда понял - вот тогда можно начинать с ним работу: превращать
слабого в сильного, ущербного в полноценного, несчастного в счастливого. Я,
милая Полина Андреевна, не выше своих пациентов, не умнее, не лучше - разве что
побогаче, хотя среди них тоже есть весьма состоятельные люди.
- Вы полагаете, что каждому человеку можно помочь? - всплеснула руками
слушательница, взволнованная словами доктора. - Но ведь есть отклонения, которые
излечить очень трудно! Например, тяжкое пьянство или, хуже того, опиомания!
- Это-то как раз ерунда, - снисходительно улыбнулся доктор. - С этого я и
начал когда-то свои эксперименты. У меня есть собственный островок в Индийском
океане, далеко от морских путей. Там я селю самых безнадежных алкоголиков и
наркоманов. Никаких дурманных зелий на острове не найти, ни за какие деньги.
Там, впрочем, деньги вообще хождения не имеют. Раз в три месяца приходит шхуна с
Мальдивских островов, привозит все необходимое.
- И не сбегают?
- Кто хочет вернуться к старому, волен уплыть на той же шхуне обратно.
Насильно там никого не держат. Я считаю, что выбор у человека отбирать нельзя.
Хочет погибнуть - что ж, его право. Так что истинную трудность представляют не
рабы бутылки и кальяна, а люди, к аномальности которых ключик запросто не
подберешь. Вот с какими пациентами я работаю здесь, на Ханаане. Иногда успешно,
иногда - увы.
Коровин вздохнул.
- В семнадцатом коттедже у меня живет один железнодорожный телеграфист,
который уверяет, что его похитили жители иной планеты, увезли к себе и
продержали там несколько лет, причем гораздо более длинных, чем на Земле,
поскольку тамошнее солнце гораздо больше нашего.
- Довольно тонкое замечание для простого телеграфиста, - заметила Полина
Андреевна.
- Это еще что. Вы бы послушали, как он рассказывает про этот самый Вуфер
(так называется планета) - куда там Свифту вкупе с Жюль Верном! Какие живые
детали! Какие технические подробности - заслушаешься. А язык! Он дает мне уроки
вуферского языка. Я стал специально составлять глоссарий, чтобы его поймать. Что
вы думаете? Он ни разу не ошибся, помнит все слова! И грамматика удивительно
логична, гораздо стройнее, чем в любом из знакомых мне земных языков!
Лисицына сцепила руки - так ей было любопытно слушать про другую планету.
- А как он объясняет свое возвращение?
- Говорит, его сразу предупредили, что берут на время, погостить, и вернут
обратно целым и невредимым. Еще он утверждает, что гостей с Земли на Вуфере
перебывало немало, просто большинству стирают память, чтобы не создавать для них
же самих трудностей при возвращении. А мой пациент попросил оставить ему все
воспоминания, за что теперь и терпит. Кстати, напомните мне рассказать вам
другой случай о причудах памяти...
Видно было, что Коровин сел на любимого конька и теперь остановится
нескоро, да Полина Андреевна меньше всего хотела, чтобы он останавливался.
- Он говорит, что вуферяне наблюдают за жизнью на Земле уже очень давно,
целые столетия.
- А почему не объявляются?
- С их точки зрения, мы пока еще слишком дики. Сначала мы должны решить
собственные проблемы и перестать мучить друг друга. Лишь после этого мы созреем
для междупланетарного общения. По их расчетам, это может произойти не ранее 2080
года, да и то в самом благоприятном случае.
- Ах, как нескоро, - огорчилась Лисицына. - Нам с вами не дожить.
Донат Саввич улыбнулся:
- Помилуйте, это же бред больной фантазии, хоть и очень складный. На самом
деле никуда наш телеграфист не отлучался. Был на охоте с приятелями, подстрелил
утку. Полез в камыши за трофеем, отсутствовал не долее пяти минут. Вернулся без
утки и без ружья, вел себя очень странно и сразу принялся рассказывать про
планету Вуфер. Прямо с болота его доставили в уездную больницу, а потом уже,
много месяцев спустя, он попал ко мне. Бьюсь над ним, бьюсь. Тут главное в его
логическом панцире дыру пробить, бред скомпрометировать. Пока не получается.
- Ах, как это интересно! - мечтательно вздохнула Полина Андреевна.
- Еще бы не интересно. - У доктора сейчас был вид коллекционера, гордо
демонстрирующего главные сокровища своего собрания. - Телеграфист хоть ведет
себя обычным образом (ну, не считая того, что днем спит, а ночи напролет на
звезды смотрит). А вот помните, я говорил про маниака, который, подобно мне в
юности, хочет жить вечно? Зовут его Веллер, коттедж номер девять. Он весь
сосредоточен на собственном здоровье и долголетии. Этот, пожалуй, доживет и до
2080 года, когда к нам прилетят знакомиться с планеты Вуфер. Питается
исключительно здоровой пищей, строго высчитывая ее химический состав. Живет в
герметично запертом и стерилизованном помещении. Всегда в перчатках. Я и
прислуга общаемся с ним только через марлевое окошко. В психиатрическую клинику
Веллер попал после того, как добровольно подвергся операции по кастрированию -
он уверяет, что каждое семяизвержение отнимает двухсуточную жизненную энергию,
отчего мужчины живут в среднем на семь-восемь лет меньше, чем женщины.
- Но без свежего воздуха и моциона он долго не проживет!
- Не беспокойтесь, у Веллера все продумано. Во-первых, по составленному им
чертежу в коттедже установлена сложная система вентиляции. Во-вторых, он с утра
до вечера делает то гимнастику, то упражнения по глубокому дыханию, то
обливается горячей и холодной водой - разумеется, дистиллированной. Час в день
непременно гуляет на свежем воздухе, с невероятными предосторожностями. Земли
ногами не касается, специально выучился ходить на ходулях, "чтоб не вдыхать
почвенные миазмы". Ходули стоят на крыльце, снаружи дома, поэтому Веллер до них
иначе как в перчатках не дотрагивается. Гуляющий Веллер - это, скажу вам,
картина! Приезжайте нарочно полюбоваться, между девятью и десятью часами утра.
Затянут в клеенчатый костюм, на лице респираторная маска, и деревянными шестами
по земле: бум, бум, бум. Прямо статуя Командора!
Доктор засмеялся, и Полина Андреевна охотно к нему присоединилась.
- А что вы хотели рассказать про причуды памяти? - спросила она, все еще
улыбаясь. - Тоже что-нибудь смешное?
- Совсем напротив. Очень грустное. Есть у меня пациентка, которая каждое
утро, просыпаясь, возвращается в один и тот же день, самый страшный день ее
жизни, когда она получила известие о гибели мужа. Она тогда закричала, упала в
обморок и пролежала в беспамятстве целую ночь. С тех пор каждое утро ей кажется,
что она не проснулась, а очнулась после обморока и что страшное известие
поступило лишь накануне вечером. Время для нее словно остановилось, боль потери
совершенно не притупляется. Откроет утром глаза - и сразу крик, слезы,
истерика... К ней приставлен специальный врач, который ее утешает, втолковывая,
что несчастье произошло давно, семь лет назад. Сначала она, естественно, не
верит. На доказательства и объяснения уходит вся первая половина дня. К
обеденному времени больная дает себя убедить, понемногу успокаивается, начинает
спрашивать, что же за эти семь лет произошло. Очень живо всем интересуется. К
вечеру она уже совсем покойна и умиротворена. Ложится с улыбкой, спит сном
младенца. А утром проснется - и все сначала: горе, рыдание, попытки суицида.
Бьюсь, бьюсь, а ничего пока сделать не могу. Механизм психического шока еще
слишком мало изучен, приходится идти на ощупь. Состоять при этой пациентке очень
тяжело, ведь каждый день повторяется одно и то же. Врачи более двух-трех недель
не выдерживают, приходится заменять...
Увидев, что у слушательницы на глазах слезы, Донат Саввич бодро сказал:
- Ну-ну. Не все мои пациенты несчастны. Есть один совершенно счастливый.
Видите картину?
Доктор показал на уже поминавшегося осьминога, на которого Полина Андреевна
во все продолжение беседы поглядывала частенько - было в этом полотне что-то
особенное, нескоро и ненадолго отпускающее от себя взгляд.
- Творение кисти Конона Есихина. Слышали про такого?
- Нет. Поразительный дар!
- Есихин - гений, - кивнул Коровин. - Самый настоящий, беспримесный.
Знаете, из тех художников, которые пишут, будто до них вовсе не существовало
никакой живописи - ни Рафаэля, ни Гойи, ни Сезанна. Вообще никого - пока не
народился на свет Конон Есихин, первый художник Земли, и не стал вытворять
такое, что холст у него оживает прямо под кистью.
- Есихин? Нет, не знаю.
- Разумеется. Про Есихина мало кто знает - лишь немногие гурманы искусства,
да и те уверены, что он давно умер. Потому что Конон Петрович - совершенный
безумец, шестой год не выходит из коттеджа номер три, а перед тем еще лет десять
просидел в обычном сумасшедшем доме, где идиоты-врачи, желая вернуть Есихина к
"норме", не давали ему ни красок, ни карандашей.
- В чем же состоит его безумие? - Полина Андреевна всё смотрела на
осьминога, который чем дальше, тем больше месмеризировал ее своим странным
холодным взглядом.
- Пушкина помните? Про несовместность гения и злодейства? Пример Есихина
доказывает, что они отличнейшим образом совместны. Конон Петрович - злодей
нерефлектирующий, естественный. Увлеченность творчеством истребила в его душе
все прочие чувства. Не сразу, постепенно. Единственное существо, которое Есихин
любил, и любил страстно, была его дочь, тихая, славная девочка, рано лишившаяся
матери и медленно угасавшая от чахотки. Месяцами он почти не отходил от ее ложа
- разве что на час-другой в мастерскую, поработать над картиной. Наконец
додумался перенести холст в детскую, чтобы вовсе не отлучаться. Не ел, не пил,
не спал. Те, кто видел его в те дни, рассказывают, что вид Есихина был ужасен:
всклокоченный, небритый, в перепачканной красками рубашке, он писал портрет
своей дочери - зная, что этот портрет последний. Никого в комнату не пускал, всё
сам: подаст девочке пить, или лекарство, или поесть, и снова хватается за кисть.
Когда же у ребенка началась агония, Есихин впал в истинное исступление - но не
от горя, а от восторга: так чудесно играли свет и тень на искаженном мукой
исхудалом личике. Собравшиеся в соседней комнате слышали жалобные стоны из-за
запертой двери. Умирающая плакала, просила воды, но тщетно - Есихин не мог
оторваться от картины. Когда, наконец, выломали дверь, девочка уже скончалась,
Есихин же на нее даже не смотрел - всё подправлял что-то на холсте. Дочь отвезли
на кладбище, отца в сумасшедший дом. А картина, хоть и незаконченная, была
выставлена на Парижском салоне под названием "La morte triomphante" ("Смертьпобедительница"
(фр.)) и получила там золотую медаль.
- Рассудок отца не вынес горя и воздвиг себе защиту в виде творчества, -
так истолковала добросердечная Полина Андреевна услышанную историю.
- Вы полагаете? - Донат Саввич снял очки, протер, снова надел. - А я,
изучая случай Есихина, привожу к выводу, что настоящий, исполинский гений без
омертвения некоторых зон души созреть до конца не может. Истребив в себе, вместе
с любовью к дочери, остатки человеческого, Конон Петрович полностью освободился
для искусства. То, что он сейчас создает у себя в третьем коттедже, когда-нибудь
станет украшением лучших галерей мира. И кто из благодарных потомков вспомнит
тогда плачущую девочку, которая умерла, не утолив последней жажды? Я нисколько
не сомневаюсь, что мою лечебницу, меня самого, да и остров Ханаан в грядущих
поколениях будут помнить лишь из-за того, что здесь жил и творил гений. Кстати,
хотите посмотреть на Есихина и его картины?
Госпожа Лисицына ответила не сразу и как-то не очень уверенно:
- Да... Наверное, хочу.
Подумала еще, кивнула сама себе и сказала уже тверже:
- Непременно хочу. Ведите.
Тепло, теплее, горячо!
Перед тем как отправиться с визитом к доктору Коровину, Лисицына зашла в
гостиницу, где сменила легкую тальму на длинный черный плащ с капюшоном -
очевидно, в предвидении вечернего похолодания. Однако солнце, хоть и неяркое, за
день успело неплохо прогреть воздух, и для прогулки по территории клиники
надевать плащ не понадобилось. Полина Андреевна ограничилась тем, что накинула
на плечи шарф, Коровин же и вовсе остался как был, в жилете и сюртуке.
Коттедж номер три находился на самом краю поросшей соснами горки, которую
Коровин взял в аренду у монастыря. Домик с гладко оштукатуренными белыми стенами
показался Полине Андреевне ничем не примечательным, особенно по сравнению с
прочими коттеджами, многие из которых поражали своей причудливостью.
- Тут всё волшебство внутри, - пояснил Донат Саввич. - Есихина внешний вид
его жилища не занимает. Да и потом я ведь говорил, он и не выходит никогда.
Вошли без стука. Позднее стало ясно почему: художник все равно бы не
услышал, а услышал бы, так не ответил.
Полина увидела, что коттедж представляет собой одно помещение с пятью
большими окнами - по одному в каждой стене и еще одно па потолке. Никакой мебели
и этой студии не наблюдалось. Вероятно, ел и спал Есихин прямо на полу.
Впрочем, убранство гостья разглядеть толком не успела - до того поразили ее
стены и потолок этого диковинного жилища.
Все внутренние поверхности за исключением пола и окон были обтянуты
холстом, почти сплошь расписанным масляными красками. Потолок представлял собой
картину ночного неба, такую точную и убедительную, что если б не квадрат стекла,
в котором виднелись чуть подкрашенные закатом облака, легко было впасть в
заблуждение и вообразить, что крыша вовсе отсутствует. Одна из стен, северная,
изображала сосновую рощу; другая, восточная, - пологий спуск к речке и фермам;
западная - лужайку и два соседних коттеджа; южная - кусты. Нетрудно было
заметить, что художник с поразительной достоверностью воспроизвел пейзажи за
окном. Только у Есихина они получились куда более сочными и емкими, различимые
за стеклами подлинники выглядели бледными копиями нарисованных ландшафтов.
- У него сейчас период увлечения пейзажами, - вполголоса пояснил Донат
Саввич, показывая на художника, который стоял у восточной стены, спиной к
вошедшим, и сосредоточенно водил маленькой кисточкой, ни разу даже не
оглянувшись. - Сейчас он пишет цикл "Времена суток". Видите: тут рассвет, тут
утро, тут день, тут вечер, а на потолке ночь. Главное - вовремя менять холсты, а
то он начинает писать новую картину прямо поверх старой. У меня за эти годы
собралась изрядная коллекция - когда-нибудь окуплю все расходы по клинике, -
пошутил Коровин. - Ну, не я, так мои наследники.
Лисицына осторожно подошла к гению, работавшему у "вечерней" стены, сбоку,
чтобы получше его разглядеть.
Увидела худой, беспрестанно гримасничающий профиль, свисающие на лоб
полуседые, грязные волосы, засаленную блузу, повисшую с вялой губы нитку слюны.
Сама картина при ближайшем рассмотрении произвела на зрительницу такое же
неприятное, хоть и безусловно сильное впечатление. Вне всякого сомнения она была
гениальна: зажженные окна двух нарисованных коттеджей, луна над их крышами,
темные силуэты сосен дышали тайной, жутью, умиранием - это был не просто вечер,
а некий всеобъемлющий Вечер, предвестье вечного мрака и безмолвия.
- Почему это в искусстве неприятное и безобразное потрясает больше, чем
красивое и радующее взгляд? - содрогнулась Полина Андреевна. - В природе такого
никогда не случается, там тоже есть отвратительное, но оно создано лишь служить
фоном Прекрасному.
Вы говорите про создание Творца Небесного, а искусство - произведение
творцов земных, - ответил доктор, следя за движениями кисти. - Вот вам лишнее
подтверждение того, что люди искусства ведут родословие от мятежного ангела
Сатаны. Конон Петрович! - вдруг повысил он голос, стукнув живописца по плечу. -
Что это вы изобразили?
Лисицына увидела, что чуть в стороне от одного из коттеджей, вровень с
крышей, нарисовано нечто странное: неестественно вытянутая фигура в островерхом
черном балахоне, на длинных и тонких, будто паучьих ножках. Молодая дама
непроизвольно выглянула в окно, но ничего похожего там не увидела.
- Это монах, - сказала Полина Андреевна самым что ни на есть наивным
голосом. - Только какой-то странный.
- И не просто монах, а Черный Монах, главная ханаанская
достопримечательность, - кивнул Донат Саввич. - Вы, верно, о нем уже слышали. Я
одного не пойму... - Он еще раз стукнул художника по плечу, уже сильнее. - Конон
Петрович!
Тот и не подумал оборачиваться, а госпожа Лисицына внутренне вся
подобралась. Удачное стечение обстоятельств, кажется, могло облегчить ей
поставленную задачу. Тепло, очень тепло!
- Черный Монах? - переспросила она. - Это призрак Василиска, который якобы
бродит по воде и всех пугает?
Коровин нахмурился, начиная сердиться на упрямого живописца.
- Не только пугает. Он еще повадился поставлять мне новых пациентов. Еще
теплее!
- Конон Петрович, я обращаюсь к вам. И если задал вопрос, то без ответа не
уйду, - строго сказал доктор. - Вы изобразили здесь Василиска? Кто вам про него
рассказал? Ведь вы ни с кем кроме меня не разговариваете. Откуда вы про него
знаете?
Не повернувшись, Есихин буркнул:
- Я знаю только то, что видят мои глаза.
Чуть коснулся кисточкой черной фигуры, и Полине Андреевне показалось, что
та покачнулась, будто бы с трудом сохраняя равновесие под напором ветра.
- Новые пациенты? - покосилась на Коровина гостья. - Должно быть, тоже
интересные?
- Да, но очень тяжелые. Особенно один, совсем еще мальчик. Сидит в
оранжерее наг яко прародитель Адам, поэтому показать вам его не осмелюсь. Быстро
прогрессирующий травматический идиотизм - сгорает прямо на глазах. Никого к себе
не подпускает, пищи от санитаров не берет. Ест что растет на деревьях, но долго
ли протянешь на бананах с ананасами? Еще неделя, много две, и умрет - если
только я не придумаю метод лечения. Увы, пока ничего не выходит.
- А второй? - спросила любопытная дама. - Тоже идиотизм?
- Нет, энтропоз. Это очень редкое заболевание, близкое к автоизму, но не
врожденное, а приобретенное. Способ лечения науке пока неизвестен. А был
умнейший человек, я еще застал его в полном разуме... Увы, в один день - вернее,
в одну ночь - превратился в руину.
Горячо! Ах, как удачно всё складывалось!
Госпожа Лисицына ахнула:
- За одну ночь из умнейшего человека в руину? Что же с ним стряслось?
Пелагия и Черный Монах
Бедняжка Бердичевский
- Этот человек стал жертвой шокогенной галлюцинации, спровоцированной
предшествующими событиями и общей болезненной восприимчивостью натуры. В первый
период пациент много и исступленно говорил, поэтому природа видения мне более
или менее известна. Бердичевского (так зовут этого человека) зачем-то понесло
среди ночи в один заброшенный дом, где недавно случилось несчастье. На людей с
обостренной впечатлительностью подобные места действуют особенным образом. Не
буду пересказывать вам фантастические подробности репутации того дома, они не
столь существенны. Но содержание галлюцинации весьма характерно: Бердичевскому
явился Василиск, после чего галлюцинант увидел себя заживо заколоченным в гроб.
Классический случай наложения предпубертатного мистического психоза, широко
распространенного даже у очень образованных людей, на депрессию танатофобного
свойства. Толчком к бредовому видению, вероятно, послужили какие-то
действительные происшествия. Там, в избушке, и в самом деле на столе был гроб,
сколоченный прежним обитателем для себя, но оставшийся неиспользованным.
Сочетание темноты, скрипов, движения теней с этим шокирующим предметом - вот что
повергло Бердичевского в состояние раптуса.
Эту мудреную, изобилующую диковинными терминами лекцию госпожа Лисицына
прослушала с чрезвычайным вниманием. Художник же продолжал трудиться над своим
полотном и ни малейшего интереса к рассказу не проявлял - да вряд ли вообще его
слышал.
- Что ж, увидел в темной комнате пустой гроб и сразу тронулся рассудком? -
недоверчиво спросила Полина Андреевна.
- Трудно сказать, что там на самом деле произошло. Вне всякого сомнения, у
Бердичевского приключилось нечто вроде эпилептического припадка. Должно быть, он
катался по полу, бился об углы и предметы утвари, корчился в судорогах. Руки у
него были ободраны, сорваны ногти, пальцы сплошь в занозах, на затылке шишка,
растянуты связки на левом голеностопе, да и обмочился, что тоже характерно для
эпилептоидного взрыва.
Не в силах справиться с волнением, слушательница попросила:
- Идемте на воздух. Эти стены отчего-то на меня давят...
- Так этот несчастный совершенно безумен? - тихо спросила она, выйдя из
коттеджа.
- Кто, художник?
- Нет... Бердичевский. Донат Саввич развел руками:
- Видите ли, при энтропозе человек день ото дня все больше уходит в себя,
постепенно перестает откликаться на происходящее вокруг. Другое название болезни
- петроз, поскольку больной мало-помалу словно превращается в камень. У
Бердичевского вследствие потрясения произошел полнейший распад личности. А хуже
всего то, что у него продолж
...Закладка в соц.сетях
