Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
... и в ином месте, если без свидетелей,
Матвей Бенционович и сам полистал бы игривую книжицу, но сейчас настроение было
не то.
Особенное внимание следователя вызвало орудие самоубийства - револьвер
"смит-вессон" сорок пятого калибра. Бердичевский понюхал и поскреб изнутри ствол
на предмет копоти (имелась), проверил барабан (пять пуль на месте, одна в
отсутствии). Отложил.
Занялся одеждой, сложенной в стопку и пронумерованной по предметам. На
предмете № 3 (пиджак) пониже левого нагрудного кармана виднелась дырка с
обожженными краями, как и следовало при выстреле в упор. Матвей Бенционович
сопоставил отверстие на пиджаке с отверстием на предмете № 5 (жилетка), № 6
(фуфайка), № 8 (рубашка) и № 9 (нательная рубашка). Всё совпало в точности. На
обеих рубашках и отчасти на фуфайке просматривались следы крови.
Словом, картина выходила очевидная. Самоубийца держал оружие в левой руке,
сильно вывернув кисть. Именно поэтому пулевой канал получился направленным
вправо и кверху. Довольно странно - куда проще было бы взять длинноствольный
револьвер обеими руками за рукоятку и направить дуло прямо в сердце. Впрочем, и
сам поступок, мягко говоря, странен, в спокойном рассудке никто себя дырявить не
станет. Вероятно, ткнул как придется, да и пальнул...
- А это что? - спросил Бердичевский, подняв двумя пальцами белую дамскую
перчатку с биркой под № 13.
- Перчатка, - равнодушно ответил служитель. Вздохнув, товарищ прокурора
сформулировал вопрос точнее:
- Откуда она здесь? И почему в крови?
- А это она у них на груди, под рубашкой лежала. - Монах пожал плечами. -
Мирские глупости.
Тонкий шелк при ближайшем рассмотрении тоже оказался продырявленным.
Хм. От выводов по поводу перчатки Матвей Бенционович решил пока
воздержаться, но отложил интригующий предмет в сторонку, к письмам и револьверу.
Сложил нужные для следствия предметы в саквояж Лагранжа (нужно же было их в чемто
нести), оставил в перечне соответствующую расписку.
Монах тихонько напевал что-то в соседней комнате, широкими стежками
заштопывая брюхо старика. Прислушавшись, Бердичевский разобрал:
- "Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую, по
образу Божию созданную нашу красоту безобразну, бесславну, не имущую вида..."
В кармане звякнул брегет: один раз погромче, два раза тихонько. Отличная
машинка, настоящее чудо швейцарского механического гения, подаренная отцом
Митрофанием к десятилетию свадьбы. Звяканье обозначало, что нынче час с
половиной пополудни. Пора было идти к ново-араратскому настоятелю.
Разговор с отцом Виталием получился короткий и неприятный.
Архимандрит встретил губернского чиновника, уже находясь в сильном
раздражении. То есть, это так и было замыслено Матвеем Бенционовичем:
безапелляционным тоном письма и точным указанием часа встречи вывести новоараратского
властителя из равновесия - с одной стороны, напомнить, что есть и
иная власть, повыше настоятельской, с другой же побудить Виталия к резкости и
невоздержанным словам. Глядишь, так быстрее до подоплеки дела доберемся, чем с
реверансами да экивоками.
Что ж, резкости Бердичевский добился, и даже чересчур.
Высокопреподобный нетерпеливо прохаживался у крыльца настоятельских палат,
одетый в старую-престарую рясу, зачем-то подоткнутую чуть не до пояса, так что
виднелись высокие грязные сапоги, и помахивал часами-луковицей.
- А, прокуратор, - воскликнул он, завидев Бердичевского. - Три минуты
третьего. Ожидать себя заставляете? Не больно ли дерзко?
Вместо ответа и тоже не здороваясь, Матвей Бенционович ткнул пальцем на
башенные часы, украшавшие пышную колокольню, по всем признакам недавнего
строительства. Минутная стрелка на них еще только наметилась подобраться к
двенадцати. Тут же, как нарочно, ударили куранты - в общем, вышло эффектно.
- Некогда мне разговоры разговаривать, забот полно! - еще сердитее рыкнул
Виталий. - На ходу поговорим. Во-он там. - Он показал на бревенчатый сарай,
видневшийся поодаль, за монастырской стеной. - Старый свинарник разбираем, новый
будем ставить.
Вот когда объяснились и поддернутая ряса, и ботфорты. Аудиенция происходила
на скотном дворе, где грязи и нечистот было по щиколотку - Матвей Бенционович
моментально перепачкал и штиблеты, и брюки.
Монахи сдирали баграми дранку с крыши сарая, настоятель ими руководил, так
что существо дела чиновник излагал под треск, грохот и крики, а Виталий, похоже,
не очень-то и слушал.
Уже одного этого было бы довольно, чтоб архимандрит Бердичевскому не
понравился, но скоро выявилось и еще одно обстоятельство, доведшее
первоначальную антипатию до крайней степени. Цепким взглядом, слишком хорошо
знакомым и понятным Матвею Бенционовичу, настоятель задержался на крючковатом
носе заволжского посланца, на хрящеватых ушах, на неславянской черноте редеющих
волос, и лицо отца Виталия приобрело особенное брезгливое выражение.
Дослушав про расследование самоубийства и про обеспокоенность губернских
властей ново-араратскими чудесами, архимандрит хмуро сказал:
- Я человек прямой. Пишите потом кляузы, какие хотите - мне не привыкать.
Только совать свой длинный нос в духовные дела не смейте. Самоубийство - пускай.
Возитесь в этой мерзости, сколько угодно. А прочее не вашего ума дело.
- То есть как это?! - задохнулся от возмущения товарищ прокурора. - Да с
какой стати, ваше высокопреподобие, вы мне указываете, чем...
- С такой, - перебил его отец Виталий. - Здесь на островах я всему голова,
и отвечаю за всё тоже я. Тем более в вопросах, касательных духовности. Для таких
материй ваша народность не подходит. И я со стороны начальства полагаю афронтом,
что этакого дознателя в Арарат прислали. Тут нужно сердце чуткое, родное, полное
веры, а не...
Настоятель, не договорив, сплюнул. Это было всего оскорбительней.
Бердичевский увидел, что дело идет на прямой скандал, и сдержался, не
ответил на грубость грубостью.
- Во-первых, святой отец, позвольте вам напомнить слова апостола Павла о
том, что нет ни иудея, ни эллина, и все мы одно во Христе, - сказал он тихо. - А
во-вторых, я такой же православный, как и вы.
И так это у него достойно, спокойно проговорилось (хотя внутри, конечно,
всё дрожало и клокотало), что Матвей Бенционович сам на себя залюбовался.
Только разве прошибешь достоинством озверелого юдофоба?
- Нашу русскую веру только русский до самого донышка понять и принять
может, - кривя губы процедил отец Виталий. - И уж особенно не по уму и не по
сердцу православие для иудейского высокомерия и ячества. Прочь, прочь когти ваши
от русских святынь! Что же до вашей крещености, то про это у народа сказано: жид
крещеный что вор прощеный.
С этими словами архимандрит повернулся к чиновнику спиной и, чавкая грязью,
скрылся в разрушаемом хлеве - высокий, черный, прямой, как жердь. Бердичевский
же, весь кипя, пошел из монастыря вон.
Из-за скоротечности разговора, не занявшего и десяти минут, времени до
следующей встречи, с доктором Коровиным, оставалось еще очень много. Чтобы не
тратить его попусту, а заодно и успокоить себя моционом, товарищ прокурора решил
пройтись по городу, ознакомиться с его топографическими, бытовыми и прочими
особенностями.
Удивительная вещь: те самые улицы, которые при первом знакомстве произвели
на Матвея Бенционовича отрадное впечатление чистотой, ухоженностью и порядком,
теперь показались ему недобрыми, даже зловещими. Взгляд приезжего задерживался
все больше на постно поджатых губах богомолок, на чрезмерном изобилии
всевозможных церквей, церковок и часовенок, на этническом однообразии
встречающихся лиц: ни одного смуглого, черноглазого, горбоносого или хоть
раскосого, все сплошь великорусское русоволосие, сероглазие да курносие.
Никогда в жизни Бердичевский не ощущал такого острого, безысходного
одиночества, как в этом православном раю. Да и раю ли? Мимо промаршировал
десяток рослых монахов с дубинками у пояса - ничего себе Эдем. Поживи-ка под
властью этакого отца Виталия, мракобеса и инакоборца. В книжных лавках только
духовное чтение, из газет лишь "Церковный вестник", "Светоч православия" да
"Гражданин" князя Мещерского. Ни театра, ни духового оркестра в парке, ни, Боже
сохрани, танцзала. Зато едален без счета. Поесть да помолиться - вот и весь ваш
рай, мысленно злобствовал Матвей Бенционович.
Когда же обида и злость на архимандрита немного умерились, по всегдашней
интеллигентской привычке audiatur et altera pars (слышать доводы противоположной
стороны (лат.)) Бердичевский стал думать, что Виталий на его в счет, в сущности,
не так уж и не прав. Да, высокомерен умом. Да, скептик, к простодушной вере
никак не приспособленный. И если уж начистоту, до полной откровенности с самим
собою, то вся его религиозность зиждется на любви не к Иисусу, которого Матвей
Бенционович никогда в глаза не видывал, а к преосвященному Митрофанию. То есть
если предположить, что духовным отцом Мордки Бердичевского оказался бы не
православный архиерей, а какой-нибудь премудрый шейх или буддийский бонза, то
ходить бы теперь коллежскому советнику в чалме либо в конической соломенной
шляпе. Только при этом вы, сударь мой, не сделали бы в Российской империи
никакой карьеры, еще и дополнительно уязвил себя Матвей Бенционович, впав в
окончательное самоуничижение.
И стало ему совсем нехорошо, потому что к одиночеству земному - временному,
распространявшемуся лишь на остров Ханаан - прибавилось еще и одиночество
метафизическое. Прости, Господи, за маловерие и сомнение, взмолился перепуганный
товарищ прокурора и завертел головой, нет ли поблизости храма, чтоб поскорей
повиниться перед образом Спасителя.
Как не быть - ведь Новый Арарат, не Петербург какой-нибудь. Была тут же,
рядышком, в двадцати шагах, церковка, а еще ближе - собственно, прямо перед
носом у Бердичевского, на стене монастырского училища, висела большая икона под
жестяным навесом, причем не какая-нибудь, а именно Спаса Нерукотворного. В этом
совпадении Матвей Бенционович усмотрел знак свыше и до церкви идти не стал.
Бухнулся на колени перед Спасом (все равно брюки после скотного двора были
загублены, переодеть придется) и стал молиться - жарко, истово, как никогда
прежде.
Господи, умолял Бердичевский, ниспошли мне веру простую, детскую,
нерассуждающую, чтоб всегда меня поддерживала и ни в каких испытаниях не
оставляла. Чтобы я поверил в бессмертие души и в жизнь после смерти, чтобы на
смену суеумия ко мне пришла мудрость, чтобы я ежечасно не трепетал за своих
домашних, а помнил о вечности, чтобы имел твердость устоять перед соблазнами,
чтобы... В общем, молитва получалась долгой, ибо просьб к Всевышнему у Матвея
Бенционовича имелось множество, все перечислять скучно.
Никто богомольцу не мешал, никто не пялился на приличного господина,
протиравшего коленки посреди тротуара, - прохожие уважительно обходили его
стороной, тем более что такого рода сцены являлись для Нового Арарата вполне
обыкновенными.
Единственное, что отвлекало чиновника от душе-очистительного занятия, -
звонкий детский смех, доносившийся от крыльца училища. Там, в окружении стайки
мальчишек, сидел какой-то мужчина в мягкой шляпе, и видно было, что ему с
пострелятами весело, а им весело с ним. Бердичевский несколько раз досадливо
оглядывался на шум, так что имел возможность отметить некоторые особенности
физиономии чадолюбца - весьма приятной, открытой, даже, пожалуй, простоватой.
А когда Матвей Бенционович, утирая слезы, наконец поднялся с колен,
незнакомец подошел к нему, учтиво приподнял шляпу и стал извиняться:
- Прошу прощения за то, что мы своей болтовней мешали вашей молитве. Дети
вечно пристают ко мне с расспросами про всякую всячину. Это удивительно, до чего
мало им объясняют учителя, причем про самое важное. Да они и боятся у учителей
лишнее спросить, тут ведь преподаватели все сплошь монахи, и престрогие. А меня
не боятся, - улыбнулся мужчина, и по этой улыбке стало видно, что бояться его
точно незачем. - Вы извините, что я к вам вот так, без церемоний подошел. Я,
знаете ли, до чрезвычайности общителен, а вы меня искренностью своего моления
привлекли. Нечасто увидишь, чтобы образованный человек так истово, со слезами
перед иконой стоял. Дома, наедине с собой, еще ладно бы, но посреди улицы! Очень
вы мне понравились.
Бердичевский слегка поклонился и хотел было уйти, но пригляделся к
незнакомцу повнимательней, сощурился и осторожненько так:
- Э-э, а позвольте, милостивый государь, поинтересоваться вашим именемотчеством.
Случайно не Лев Николаевич?
Уж очень по манерам и внешнему виду приятный господин был похож на любителя
чтения из письма Алеши Ленточкина. Память у Бердичевского, заядлого шахматиста,
была отменная, да и запомнить такое имя нетрудно - как у графа Толстого.
Мужчина удивился, но не чрезмерно - у него и без того вид был такой, будто
он постоянно ожидает от действительности сюрпризов, причем по большей части
радостных.
- Да, меня так зовут. А почему вы знаете? И в этой случайной встрече
просветленному Бердичевскому тоже померещился промысел Божий.
- У нас с вами имеется общий знакомый, Алексей Степанович Ленточкин. Ну,
тот, что еще подарил вам одну книгу, сочинение Федора Достоевского.
Такой сверхъестественной осведомленности Лев Николаевич опять удивился, и
опять не очень сильно.
- Да, отлично помню этого бедного юношу. Знаете ли вы, что с ним произошло
несчастье? Он заболел рассудком.
Матвей Бенционович ничего говорить не стал, но бровями изобразил изумление:
мол, да что вы?
- Из-за Черного Монаха, - понизил голос его собеседник. - Пошел ночью в
одну избушку, где на окне крест нацарапан, и лишился ума. Увидел там что-то. А
после, на том же самом месте, другой человек, которого я тоже немножко знал,
застрелил себя из пистолета. Ой, что ж я разболтался! Это ведь тайна, -
испугался Лев Николаевич. - Мне по большому секрету сказали, я слово давал. Вы
никому больше не говорите, хорошо?
Так-так, сказал себе следователь и яростно потер переносицу, чтоб унять
азартное пульсирование крови. Так-так.
- Никому не скажу, - пообещал он, изобразив скучливый зевок. - Но знаете
что, вы мне почему-то тоже очень симпатичны. Опять же у нас, оказывается, есть
общий знакомый. Не угодно ли посидеть со мною за чашкой чаю или кофею?
Поговорили бы о том, о сем. Хоть бы и о Достоевском.
- Почту за счастье! - обрадовался Лев Николаевич. - Так редко, знаете ли,
встретишь здесь начитанного, высококультурного человека. И потом, не всякому со
мной говорить интересно. Я не умен, не образован, иногда нелепости говорю. Да
вот хоть в "Добром самарянине" можно посидеть. Там подают оригинальный чай, с
подкопчением. И недорого.
Он уже готов был идти - немедленно беседовать с новым знакомцем, но брегет
в кармане Бердичевского звякнул четыре раза громко и один тихо. Была уже
четверть пятого - вон, выходит, сколько молился-то.
- Дражайший Лев Николаевич, у меня сейчас неотложное дело, которое
продлится часа два или три. Если б нам возможно было встретиться после этого...
- Подержав в этом незаконченном предложении вопросительную интонацию и
дождавшись кивка, товарищ прокурора продолжил. - Меня зовут Матвей Бенционович,
а подробнее представлюсь при нашей вечерней встрече. Где мне вас сыскать?
- До семи я обыкновенно гуляю по городу, смотрю на людей и думаю о чем
взбредет в голову, - принялся объяснять ценный свидетель. - В семь ужинаю в
харчевне "Пять хлебов", потом, если нет дождя и сильного ветра - а сегодня, как
видите, ясно - где-нибудь сижу на скамейке, над озером. Долго. Бывает, что часов
до десяти...
- Отлично, - перебил Бердичевский. - Там и встретимся. Назовите какоенибудь
определенное место. Лев Николаевич немного подумал.
- Давайте на набережной, близ Ротонды. Чтобы вам легче найти. Вы правда
придете?
- Можете быть совершенно в этом уверены, - улыбнулся товарищ прокурора.
Матвей Бенционович вытер мокрый лоб и схватился за сердце. Тысячу раз права
Машенька - нужно делать гимнастику и ездить на велосипеде, как все просвещенные
люди, кто печется о телесном здоровье. Ну что это - в тридцать восемь лет уже и
брюшко, и одышливость, и ловкости никакой.
- Алексей Степаныч, право, поигрались и хватит! - воззвал он к тропическим
зарослям, откуда только что донесся шорох быстрых необутых ног. - Это же я,
Бердичевский, вы отлично меня знаете! Прибыл к вам от владыки Митрофания!
Игра то ли в прятки, то ли в догонялки, а вернее в то и в другое сразу
длилась уже порядком, и товарищ прокурора совсем выбился из сил.
Донат Саввич Коровин остался у входа в оранжерею. Покуривая сигарку, с
интересом наблюдал за маневрами обеих сторон. Самого Ленточкина Матвей
Бенционович еще не видел, но мальчишка точно был здесь - раза два из-за широких
глянцевых листьев мелькнуло голое плечо.
- Ничего, он сейчас выдохнется, - сказал доктор. - Слабеет день ото дня.
Неделю назад, когда надо было осмотр делать, санитары за ним по полчаса
гонялись, даже с пальм снимали. Третьего дня хватило пятнадцати минут. Вчера
десяти. Плохо.
Мог бы и мне санитаров одолжить, сердито подумал чиновник. Демонстрирует,
что для мирового светила губернские власти не указ. Тоже, как настоятель, на тон
письма обиделся.
Однако, в отличие от архимандрита, доктор Бердичевскому скорее нравился.
Спокойный, деловитый, слегка насмешливый, без вызова. Выслушав следователя,
разумно предложил: "Сначала посмотрите на вашего Ленточкина, а после вернемся
сюда и побеседуем".
Но, как уже было сказано, посмотреть на Алексея Степановича оказалось
совсем непросто.
Еще через несколько минут удалось загнать дикого обитателя джунглей в угол,
и вот, наконец, беготня завершилась. Из-за пышного куста, усеянного
противоестественно-синими цветами (дальше была уже только стеклянная стенка),
высовывалась кудрявая голова с испуганно вытаращенными голубыми глазами.
Мальчишка очень осунулся и растерял весь свой румянец, отметил Матвей
Бенционович, а волосы спутались, обвисли.
- Не надо, - плачущим голосом сказал Алеша. - Я скоро на небу улечу. За
мною Он придет и заберет. Потерпите.
По совету Доната Саввича чиновник ближе к больному подбираться не стал,
чтобы не доводить до приступа. Остановился, развел руками и начал как можно
мягче:
- Алексей Степаныч, я перечел ваше последнее письмо, где вы писали про
магическое заклинание и про домик бакенщика. Помните ли вы, что там произошло, в
доме?
Сзади хмыкнул Коровин:
- Экий вы быстрый. Сейчас он вам прямо так и расскажет.
- Не ходи туда, - тоненьким голоском сказал вдруг Алеша Бердичевскому. -
Пропадешь.
Доктор подошел, встал рядом с товарищем прокурора.
- Пардон, - шепнул он. - Я был не прав. Вы на него действуете каким-то
особенным образом.
Ободренный успехом, Матвей Бенционович сделал полшажочка вперед.
- Алексей Степаныч, милый вы мой, владыка из-за вас сон и покой потерял. Не
может себе простить, что прислал вас сюда. Поедемте к нему, а? Он наказал мне
без вас не возвращаться. Поедем?
- Поедем, - пробормотал Алеша.
- И о той ночи поговорим?
- Поговорим.
Бердичевский торжествующе оглянулся на врача: каково? Тот озабоченно
хмурился.
- С вами, верно, там что-то невероятное случилось? - тихонечко, как рыбак
леску, вытягивал свою линию Матвей Бенционович.
- Случилось.
- К вам явился Василиск?
- Василиск.
- И вас чем-то напугал?
- Напугал.
Доктор отодвинул следователя в сторону.
- Да погодите вы. Он же просто повторяет за вами последнее слово, разве вы
не видите? Это у него в последние три дня развилось. Речитативная обсессия. Не
может концентрировать внимание более чем на минуту. Он вас не слышит.
- Алексей Степаныч, вы меня слышите? - спросил товарищ прокурора.
- Слышите, - повторил Ленточкин, и стало ясно, что Донат Саввич, к
сожалению, прав.
Матвей Бенционович разочарованно вздохнул.
- Что с ним будет?
- Неделя, много две, и... - Доктор красноречиво покачал головой. - Если,
конечно, не произойдет чуда.
- Какого чуда?
- Если я не обнаружу способ, которым можно остановить болезненный процесс и
повернуть его вспять. Ладно, идемте. Ничего вы от него не добьетесь, как и ваш
предшественник.
Вернувшись в кабинет Коровина, заговорили уже не о несчастном Алексее
Степановиче, а именно о "предшественнике", то есть о покойном Лагранже.
- Кажется, по роду деятельности я обязан быть неплохим физиогномистом, -
говорил Донат Саввич, поглядывая то на Бердичевского, то в окно. - И ошибаюсь в
людях очень, очень редко. Но ваш полицмейстер своей выходкой, признаться,
поставил меня в тупик. Я бы с уверенностью поручился, что это типаж
уравновешенный, с высокой саморасценкой, примитивно-предметного мировосприятия.
Такие не имеют склонности ни к суициду, ни к психотравматическому
помешательству. Если кончают с собой, то разве что от полной безысходности -
перед угрозой позорного суда либо когда от запущенного сифилиса нос провалится и
глаза ослепнут. Если сходят с ума, то от чего-нибудь пошлого и скучного:
начальство по службе обошло, или выигрыш в лотерею на соседний номер выпал - был
такой случай с одним драгунским капитаном. Я бы к себе такого пациента, как ваш
Лагранж, ни за что не взял. Неинтересно.
Как-то само собой, без особенных усилий со стороны обоих собеседников,
получилось, что первоначальная взаимная настороженность и даже колючесть сошли
на нет, и разговор теперь велся между умными, уважающими друг друга людьми.
Матвей Бенционович тоже подошел к окну, посмотрел на нарядные домики, где
жили подопечные Коровина.
- Содержание больных, верно, обходится вам в круглую сумму?
- Без малого четверть миллиона в год. Если поделить на двадцать восемь
человек (а именно столько у меня сейчас пациентов), в среднем получится примерно
по восемь тысяч, хотя, конечно, разница в расходах большая. Ленточкин мне почти
ничего не стоит. Живет, как птаха божья. И, боюсь, скоро упорхнет, "улетит на
небо". - Доктор печально усмехнулся.
Потрясенный невероятной цифрой, Бердичевский воскликнул:
- Восемь тысяч! Но это...
- Вы хотите сказать "безумие"? - улыбнулся Донат Саввич. - Скорее блажь
миллионера. Другие богачи тратят деньги на предметы роскоши или кокоток, а у
меня свое пристрастие. Это не филантропия, поскольку делаю я это не для
человечества, а для собственного удовольствия. Но и на благотворительность я
расходую немало, потому что из всех земных достояний превыше всего ценю
собственную совесть и всячески оберегаю ее от терзаний.
- Однако же не кажется ли вам, что вашу четверть миллиона можно было бы
потратить с пользой для гораздо большего количества людей? - не удержался от
шпильки Матвей Бенционович.
Врач снова улыбнулся, еще благодушнее.
- Вы имеете в виду голодных и бездомных? Ну, разумеется, я не забываю и о
них. Доход с доставшегоря мне по наследству капитала составляет полмиллионa в
год. Ровно половину я отдаю благотворительным обществам как добровольный налог
на богатство или, если угодно, в уплату за чистую совесть, зато с оставшейся
суммой уже поступаю по полному своему усмотрению. Вкушаю фуа-гра безо всякой
виноватости, а хочется играть в доктора - играю. С полной душевной
безмятежностью. А вы разве пожалели бы половину своего дохода в обмен на крепкий
сон, здоровый аппетит и гармонию с собственной душой?
Матвей Бенционович лишь развел руками, затруднившись ответить на этот
вопрос. Не толковать же миллионщику про двенадцать детей и про выплату
банковской ссуды за домик с садом.
- На самого себя я трачу сущую ерунду, тысяч двадцать-тридцать, - продолжил
Коровин, - всё прочее уходит на мое увлечение. Каждый из моих пациентов -
настоящий клад. Все необычные, все талантливые, про каждого можно диссертацию
написать, а то и книгу. Я вам уже говорил, что беру не всякого, а с большим
разбором и только тех, кто мне чем-либо симпатичен. Иначе не установить
доверительной связи.
Он посмотрел на товарища прокурора, улыбнулся ему самым приязненным образом
и сказал:
- Такого человека, как вы, пожалуй, взял бы. Если, конечно, у вас
обнаружился бы душевный недуг.
- В самом деле? - рассмеялся Бердичевский, чувствуя себя польщенным. - Что
же я, по-вашему, за человек?
Донат Саввич собрался было ответить, но здесь его взгляд опять обратился в
окно, и он с заговорщическим видом объявил:
- А вот мы сейчас узнаем. Открыл створку, крикнул кому-то:
- Сергей Николаевич! Опять подслушиваете? Ай-я-яй. Скажите лучше, при вас
ли ваши замечательные очки? Отлично! Не будете ли вы столь любезны заглянуть ко
мне на минуту?
Вскоре в кабинет вошел щуплый человечек, одетый в некое подобие
средневековой мантии, в большом берете и с полотняной сумкой, в которой что-то
постукивало.
- Что это у вас? - с интересом спросил доктор, показывая на сумку.
- Образцы, - ответил странный субъект, разглядывая Бердичевского. -
Минералы. С берега. Эманационный анализ. Я объяснял. Но вы глухи. Это кто?
Почему про того?
- А вот, позвольте представить. Господин Бердичевский, блюститель
законности. Прибыл, чтобы расследовать наши таинственные происшествия. Господин
Лямпе, гениальный физик и по совместительству мой постоялец.
- Понятно, - покосился на Коровина товарищ прокурора, а "физику" осторожно
сказал. - M-м, рад, очень рад. Желаю здравствовать.
- Блюститель? Расследовать?! - закричал сумасшедший, не ответив на
приветствие. - Но это... Да-да! Давно! И на вид не такой, как тот! Я сейчас,
сейчас... Ах, где они? Куда?
Он так взволновался, что Матвею Бенционовичу стало не по себе - не
накинется ли, однако доктор успокаивающе ему подмигнул.
- Вы ищете ваши замечательные очки? Да вот же они, в нагрудном кармане. Я
как раз хотел попросить вас произвести хромоспектрографию этого господина.
- Что-что? - еще больше встревожился чиновник. - Хромо...
- Хромоспектрографию. Это одно из изобретений Сергея Николаевича. Он
открыл, что каждый человек окружен некоей эманацией, невидимой зрению. Цвет
этого излучения определяется состоянием внутренних органов, умственным развитием
и даже нравственными качествами, - с самым се
...Закладка в соц.сетях
