Жанр: Детектив
Пелагия 1_3.
...елагия.
Салах только сглотнул.
Тот же разбойник снова нагнулся, схватил Полину Андреевну за подол
платья. Она взвизгнула, но злодей не стал
рвать на ней одежды, а только потер пальцами шелк, демонстрируя что-то своему
товарищу. Потом взял с сиденья зонтик,
показал ручку слоновой кости.
- Что он говорит? - испуганно пролепетала монахиня.
- Говорит, ты богатая и важная. Русские дадут за тебя много денег.
Салах подключился к дискуссии. Жалобно зачастил что-то, замахал руками.
Его жестикуляция Полине Андреевне
не понравилась: сначала палестинец плеснул на пассажирку рукой, как бы
отмахиваясь, потом ткнул себя в грудь и показал
куда-то назад. Кажется, уговаривает, чтоб забрали ее одну, а его отпустили.
Негодяй! Еще Иаиль ему нехороша!
Но черкесы его слушать не стали. Коротко бросили что-то и поехали
вперед.
Салах медлил.
- Они нас отпустили? - не поверила такому счастью сестра.
Но один из разбойников обернулся, погрозил нагайкой, и Салах со стоном
тронул с места.
- Говорил ей, говорил, - причитал он. - Нельзя ехать Мегиддо, плохо.
Нет, вези. Что будет? Что будет?
Вскоре стемнело, и дороги к черкесскому аулу Полина Андреевна толком не
разглядела: какие-то холмы, лощина,
потом довольно крутой подъем в гору.
Низкие плоские крыши и тускло освещенные окна - вот всё, что
рассмотрела она в самом селении. Хантур
остановился на темной треугольной площади, и две молчаливые женщины в белых
платках отвели монахиню в маленький
домик, находившийся в глубине двора. Хижина оказалась непростая - с наглухо
закрытыми ставнями, снаружи замок.
Должно быть, специально для "богатых и важных" пленников, догадалась Пелагия.
Догадка очень скоро подтвердилась. Пришел хозяин дома, а похоже, что и
всего аула - длиннобородый старик в
мерлушковой папахе, обвязанной чалмой, и почему-то в полном вооружении. Неужто
так и ходит дома с шашкой,
кинжалом и револьвером в кобуре?
Главный черкес сказал, что зовут его Даниэль-бек и что "княгине" дадут
на ужин чурек и козье молоко. По-русски
он говорил на удивление чисто и правильно, с совсем небольшим акцентом.
Полина Андреевна очень испугалась того, что она "княгиня".
- Я не княгиня! - воскликнула она. - Вы ошибаетесь!
Старик расстроился.
- Муса сказал, княгиня. Платье шелковое, лицо белое. А кто ты такая?
Как тебя зовут?
- Я паломница. Пелагия... то есть, Полина Лисицына.
Даниэль-бек учтиво поклонился - только что ногой не шаркнул и ручку не
поцеловал.
- Муж твой кто?
- У меня нет мужа.
"Я монахиня", хотела она добавить, но как докажешь?
- Плохо, - поцокал языком бек. - Старая девка уже, а мужа нет. Потому
что совсем тощая. Но жениться все равно
надо. Пусть тебе отец жениха найдет.
- У меня нет отца.
- Брат пускай найдет.
- И брата нет.
Хозяин закатил глаза к небу - его терпение было на исходе.
- Мужа нет, отца нет, брата нет. А кто за тебя будет выкуп платить?
Дядя?
Это прозвучало настолько странно, что Пелагия в первый момент опешила и
лишь потом поняла: он и вправду
имеет в виду дядю.
В самом деле, есть ли на свете кто-нибудь, готовый заплатить за нее
выкуп? Разве что владыка Митрофаний. Но он
далеко.
- Дяди тоже нет, - уныло ответила она, чуть не всхлипнув от жалости к
себе. - Может быть, так, без выкупа,
отпустите? Заложников брать грех, и по нашей религии, и по вашей.
Даниэль-бек удивился.
- Почему грех? Я мальчик был, мой папа [это слово он произнес смешно -
как бы по-французски, с ударением на
последнем слоге: papa ] был большой наиб у Шамиля. Русские взяли в аманаты
Джемал-ад-дина, Шамилёва сына, и меня.
Джемал-ад-дин в Пажеский корпус попал, я в Кадетский корпус. Там русский язык
выучил и еще много всякого. Но мой
papa храбрый был. Взял в аманаты русская княгиня с сыном, на меня поменял. А сын
Шамиля в плену у царь Николай
много лет был. Видишь, и русские аманатов берут. Я тоже беру. Иначе чем жить?
Жены, дети кормить надо? - Он тяжело
вздохнул. - Если у тебя мужа, отца, даже брата нет, нехорошо большой выкуп
брать. Десять тысяч франков пусть русский
консул шлет - и езжай, куда тебе надо. Завтра будешь консулу письмо писать: "Айай-ай,
присылай скорей десять тысяч
франков, не то злой башибузук будет мне палец резать, потом ухо резать, потом
нос".
- Правда будете? - вся сжалась Пелагия.
- Нет, только палец. Самый маленький. - Он показал мизинец левой руки.
- Пальцев много, один не жалко. Через
две недели, если консул деньги не пришлет, отправлю ему твой маленький палец. Э,
э, зачем белая стала? Боишься пальчик
резать? Купи у кого-нибудь из наших, за маленький палец недорого возьмут.
- Как это "купи"? - пролепетала несчастная пленница.
- Консул тебе пальцы целовал? - спросил бек.
- Н-нет...
- Хорошо. Не узнает. Женщина или мальчик отрежут свой палец, а консул
не поймет, подумает твой. Если
женщина - свое платье ей дай, рада будет. Если мальчик, купи хорошее седло или
серебряный кинжал.
- А вдруг консул все равно не даст денег? Мы ведь с ним даже не
знакомы...
Старик развел руками.
- Если и после пальца не пожалеет тебя - выдам замуж. За Курбана, у
него жена померла. Или за Эльдара, у него
жена совсем плохая, болеет, ему вторая нужна. Успокойся, женщина, чего тебе
бояться?
Но Полина Андреевна не успокоилась. Во-первых, замуж выходить ей было
никак нельзя, монашеский обет не
позволял. А во-вторых, надолго застревать в этом разбойничьем логове в ее планы
совершенно не входило. Время уходило,
драгоценное время!
- Письмо будем завтра писать, - сказал Дани-эль-бек на прощанье. -
Сейчас некогда. Едем уляд-элъ-мот грабить.
- Кого грабить?
Он вышел, не удостоив ответом.
Через несколько минут донесся топот множества копыт, а потом сделалось
тихо. Пелагия осталась наедине со
своим отчаянием. Так до рассвета и промаялась, а когда в щели ставен начал
проникать блеклый рассвет, в деревне грохнул
выстрел, и с разных сторон закричали женщины.
Что там происходило?
Полина Андреевна приникла ухом к двери, но понять что-либо было трудно.
Выстрелили еще несколько раз,
причем показалось, что звуки доносятся откуда-то сверху. Женщины покричалипокричали
и перестали. Наступила полная
тишина, изредка прерываемая одиночными выстрелами.
Полтора часа спустя во дворе раздались шаги. Лязгнул засов.
Она ожидала увидеть Даниэль-бека, но на пороге стоял Салах, рядом с ним
одна из вчерашних женщин.
- Пойдем, - сказал палестинец, нервно шмыгнув носом. - Я тебя поменял.
- На что?
- Евреи дадут беку войти свой дом, за это бек тебя пускает.
Пелагия ровным счетом ничего не поняла, но палестинец взял ее за руку и
потянул за собой.
В ауле создалась ситуация, которую шахматист Бердичевский назвал бы
патовой.
В каменной башне засели коммунары. Оттуда просматривались и
простреливались дворы, улицы, все подходы к
деревне, поэтому женщины и дети попрятались по саклям, а джигиты залегли вкруг
холма. Несколько раз пытались
подобраться ближе, но тогда Магеллан начинал стрелять из своей оптической
винтовки - клал пули близко, для острастки.
Когда стало ясно, что черкесы не могут в деревню войти, а евреи из нее
выйти, из башни вышел парламентер -
Салах. Ему было поручено передать Ультиматум: черкесы должны вернуть всё
похищенное и выплатить штраф, тогда евреи
уйдут.
Даниэль-бек сказал, что говорить с человеком, у которого на горле
ошейник, не будет, а будет говорить с беком
евреев, только для этого ему нужно войти в собственный дом, потому что уважаемым
людям не пристало вести переговоры
в кустах, словно двум шакалам.
- Я сразу понял, - гордо рассказывал монахине Салах. - Он хочет
смотреть, живы его жены и дети или нет. И
говорю: хорошо, бек, но за это пусти русская княгиня.
- Ну почему "княгиня"? - простонала Полина Андреевна. - Если победят
черкесы, теперь десятью тысячами
франков мы не отделаемся.
Они сидели в доме Даниэль-бека, ждали, когда прибудет хозяин.
Вот он и показался: медленно ехал по улице, держа обе ладони на виду.
Лицо старого разбойника было совершенно
неподвижным, белая борода слегка колыхалась на ветру.
У крыльца он упруго, как молодой, спрыгнул наземь и передал поводья
женщине. Что-то вполголоса спросил у нее,
она ответила, и лицо бека стало чуть менее застывшим. Наверное, узнал, что все
целы, догадалась Пелагия.
Они с Салахом вышли из дверей, чтобы перебраться в башню, но Даниэльбек
вдруг схватил Полину Андреевну за
руку и втащил обратно в дом.
- Э, э! - всполошился Салах. - Такой договор не было!
Старик ощерился:
- Княгиня со мной будет! Даниэль не дурак, давно на свете живет. Сейчас
евреи выбегут и убьют меня. Я бы сам
так сделал! Пойди к ним, скажи: княгиня со мной умрет! Пускай Магеллан-бек один
сюда идет, говорить будем.
Усадил Пелагию рядом с собой за стол, крепко взял за руку. Монахиня
скосила глаза и увидела, что вторая рука
черкеса лежит на рукоятке кинжала.
- Если еврей войдет и станет меня стрелять, буду тебя резать, - сказал
Даниэль-бек. - Ты не виновата, я не виноват.
Судьба такая.
- Почему меня, а не его? - задала она логичный, хоть и совершенно
нехристианский вопрос.
- Я уже старый, а он молодой, ловкий. Не успею его резать, - печально
ответил бек.
На этом диалог прервался, потому что вошел Магеллан.
Пелагия сразу его узнала, хотя главарь коммунаров изменился. Загорел,
усы стали длиннее и были подкручены
кверху, а голову еврейского воителя украшало огромное опереточное сомбреро.
На женщину вошедший даже не взглянул, она его не интересовала. Положил
руку на расстегнутую кобуру и, не
садясь, объявил:
- Значит, так, старый бандит. Во-первых, всё нам вернешь. Во-вторых,
отнимешь у арабов то, что они украли
ночью. В-третьих, заплатишь штраф - двадцать баранов. Тогда мы уйдем.
- Отдать баранов? - ощерился Даниэль-бек. - Нет, еврей. Это вы отдадите
мне все ваши ружья, и тогда мы вас
выпустим. Зачем евреям ружья? Будете платить нам пятьсот франков каждую луну, и
никто вас больше не тронет. Про
украденную одежду мертвой еврейки я слышал. Скажу шейху Юсуфу, он вернет. Думай,
еврей. Мои джигиты под пули
лезть не будут. В башне нет воды. Завтра или послезавтра сами выползете, и тогда
мы вас убьем.
Магеллан помолчал, поиграл желваками. Светлые глаза сузились.
- Черкес, твои сакли слеплены из глины и верблюжьего навоза. Пуля
прошьет их насквозь. Я прикажу стрелять
залпами, и скоро вместо домов здесь будут одни кучи мусора. Красные от крови.
Бек тоже помолчал, прежде чем ответить.
- Вы не похожи на уляд-элъ-мот. Может, вы ненастоящие евреи? Или те,
что приехали сюда раньше вас,
ненастоящие?
- Мы самые что ни есть настоящие. И таких, как мы, будет становиться
все больше и больше.
- Тогда нужно вас всех убить. Даже если погибнут наши женщины и дети, -
глухо произнес Даниэль-бек. Костяшки
пальцев, сжимавших эфес, побелели. - Иначе вы захватите всю эту землю, не
оставите здесь ни арабов, ни черкесов.
- Ты - бек. Тебе решать.
Мужчины смотрели друг на друга тяжелыми, неподвижными взглядами.
Пелагия увидела, как кинжал бесшумно
выползает из ножен. Рука Магеллана потихоньку забралась в кобуру.
- Да что же это такое! - возмущенно вскричала монахиня, ударив ладонью
по столу.
Враги, совсем забывшие о ее существовании, дернулись и уставились на
нее.
- Чуть у мужчин какое затруднение, вы сразу "убить"! И первыми, как
водится, погибнут женщины и дети! Только
дурак вышибает дверь лбом, когда ему не хватает ума повернуть ключ! Умные люди
находят голове другое применение!
Потом про вас скажут: два дурака не сумели между собой договориться, и из-за
этого евреи с черкесами стали резать друг
друга по всей Палестине! Отдайте ему то, что украли, - обратилась она к Даниэльбеку.
- А вы, господин Магеллан, забудьте
про штраф. Зачем вам бараны? Вы их и стричь-то не умеете!
Вроде бы ничего после этих слов в комнате не изменилось - бек попрежнему
держался за кинжал, а Магеллан за
револьвер, и всё же напряжение неуловимо спало. Мужчины снова смотрели друг
другу в глаза, но теперь, пожалуй, не
грозно, а вопросительно.
- Я где-то вас видел, - проговорил Магеллан, не глядя на Пелагию. - Не
помню где, но точно видел...
Впрочем, по тону было ясно, что это его сейчас не слишком интересует. И
неудивительно.
Бек, как человек более зрелый и умудренный опытом, первым сделал
полшажка к примирению.
Положил обе руки на стол и сказал:
- Княгиня правду говорит. Джигит с джигитом всегда договорится.
Магеллан тоже оставил кобуру в покое, сложил руки на груди.
- Хорошо, забудем про штраф. Но как быть с шейхом?
- Юсуф не джигит, он пес. Давно хочу его поучить. Мусульмане не грабят
могилы, не раздевают мертвых. Садись,
кунаками будем.
Черкес сделал приглашающий жест, и Магеллан сел, сомбреро положил на
скамейку.
- Отправимся прямо сейчас, вместе, - потребовал он. - Рохеле не может
лежать голая, в разрытой могиле.
Бек кивнул.
- Прямо сейчас. Окружим арабскую деревню со всех сторон...
- Нет, - перебил его еврей. - Оставим один проход.
У Даниэль-бека по-молодому сверкнули глаза.
- Да-да! Оставим проход к броду! Пусть бегут туда!
Оба склонились над столом, стали чертить по нему пальцами и говорить
враз, перебивая друг друга. Антиарабская
лига зарождалась прямо на глазах.
Полина Андреевна плохо понимала, что происходит, но всё это ей очень не
нравилось. Какая-то разрытая могила,
украденная одежда...
- Погодите! - воскликнула инокиня. - Послушайте меня! Я не знаю, кто
такой шейх Юсуф, но если он шейх, то,
наверное, человек небедный?
- У него пятьсот баранов, - ответил Даниэль-бек, мельком оглянувшись. -
Его феллахи нищие, а сам Юсуф
богатый.
- Если он богатый, зачем ему красть платье мертвой женщины? Это сделали
какие-нибудь негодяи, и шейх
наверняка сам их накажет, когда узнает. Не надо окружать деревню, не нужно
оставлять проход к броду! А то люди потом
скажут: три дурака не сумели между собой договориться, и...
- Женщина! - взревел бек. - Ты второй раз назвала меня дураком!
- Она права, - вмешался Магеллан. - Арабов в этих краях больше, чем
евреев и черкесов, вместе взятых. Начнется
война. Лучше мы вызовем шейха для переговоров. Так будет умнее.
- Ты не только храбр, Магеллан-бек, но и мудр, - прижал руку к груди
черкес.
И мужчины церемонно поклонились друг другу, опять перестав обращать
внимание на женщину.
Девичьи разговоры
В поход на Юсуф-бека выступили совместно: впереди черкесы на конях,
следом евреи. Чтобы произвести
впечатление на союзников, коммунары выстроились в колонну, ружья положили на
левое плечо и попытались маршировать
в ногу.
Объединенное войско, окутанное пылью, двинулось вниз по дороге.
Черкесские женщины смотрели вслед. Не
кричали, руками не махали - видимо, это было не заведено.
Бек сказал Полине Андреевне, что она свободна и может ехать на все
четыре стороны, но на все четыре стороны ей
было не нужно. Она улучила минутку, переговорила с Магелланом наедине.
Пожаловалась, что после случившегося боится
путешествовать без охраны, и попросила позволения заночевать в коммуне.
Тот великодушно позволил, еще раз повторив: "Где же я вас все-таки
видел? Наверняка в России, но где именно?"
Пелагия сочла за благо промолчать, а ему самому копаться в памяти
сейчас было некогда.
До полудня она ждала в ауле, пока из арабского городка Эль-Леджун
доставят похищенное у коммунаров
имущество. Принимала трофеи девушка по имени Малке, с которой монахиня некогда
перемолвилась парой слов на
пароходе.
Женщина есть женщина - Малке узнала Пелагию сразу, несмотря на светский
наряд и веснушки. Узнала и
обрадовалась, будто встретила старую подругу. Появление монахини в Изреэльской
долине у жизнерадостной толстушки ни
малейшего подозрения не вызвало.
Она сразу же стала называть Полину Андреевну на "ты" и сообщила
множество подробностей и о себе, и о
коммуне, и обо всем на свете. Правда, задавала и вопросы, но по большей части
сама же на них и отвечала.
Например, спросила:
- Откуда ты здесь взялась? Ах да, ты ведь тоже плыла на нашем пароходе.
В Палестину, да? На богомолье? А рясу
сняла, чтобы не так жарко было? Конечно, по этой жарище в шелковом платье куда
лучше. Ты ведь, наверно, не монахиня, а
послушница, да?
Пелагии оставалось только кивать.
В "Новый Мегиддо" двинулись, когда солнце уже перебралось на западную
половину неба.
Возвращенного коня Малке запрягла в черкесскую телегу, сзади привязала
двух коров. На дно повозки положили
борону и покореженный, но так и не вскрытый денежный ящик, поверх - мешки с
семенами. Женщины сели рядышком,
поехали.
Салах на хантуре катил сзади, распевая во все горло какие-то визгливые
песни. Он был счастлив, что вернул свою
упряжку, да безо всякого выкупа.
Полина Андреевна с восхищением смотрела, как ловко ее новая подружка
управляется с тяжело груженной
повозкой. Малке сидела, сложив ноги по-турецки (загорелые колени были похожи на
двух обжаренных до коричневой
корочки поросят), ружье перекинула поперек и знай пощелкивала кнутом, не умолкая
ни на минуту.
Разговор был легкий, девичий.
- Поль, я вообще не понимаю, зачем тебе быть монашкой? Ладно бы еще
уродина какая-нибудь была, а ты же
просто красавица, честное слово. Это, наверно, из-за несчастной любви, да? Ну и
все равно, даже если из-за несчастной - не
стоит. Зачем запирать себя в монастыре, в малю-юсеньком мире, когда большой мир
такой интересный? Я вот тоже могла в
своем Борисове до старости прожить и не узнала бы, что я такое на самом деле. Я
раньше думала, я трусиха, а я знаешь,
какая оказалась храбрая? Ты, может, думаешь, Магеллан меня в арабскую деревню не
взял, потому что я женщина? Ничего
подобного! Там пальбы не будет, а то бы я обязательно с ним пошла. Говорит: ты у
меня, Малютка, самая толковая, только
тебе поручить могу. (Это он меня иногда так называет - не Малке, а Малыш или
Малютка.) Доставь, говорит, всё в целости
и проследи, чтоб два эти болвана, Колизей с Шломо (они, правда, немножко
бестолковые), моего коня сразу не поили, а
сначала поводили. И пусть семена положат просушить - отсырели от ночной росы.
Использовать открытость славной девушки было немножко совестно, и всё
же при первой возможности (когда
Малке принялась рассказывать, как уединенно живет коммуна) Пелагия как бы
ненароком спросила:
- А чужие у вас бывают?
- Редко. Ротшильдовские евреи считают нас сумасшедшими безбожниками. С
арабами отношения плохие. Черкесы
- ты сама видела.
- Ну а какие-нибудь странники, паломники? Мне рассказывали, в Палестине
полным-полно бродячих
проповедников, - не очень ловко повернула монахиня к нужной теме.
Малке звонко расхохоталась.
- Был один пророк. Потешный. Между прочим, из России. Мануйлу помнишь,
которого на пароходе убили? То
есть, оказывается, убили не его, а другого - я тебе потом расскажу. Этот
Мануйла, как в Святую Землю приехал, стал себя
именовать Эммануилом, для звучности.
И снова засмеялась.
Смеется - значит, ничего плохого с ним не случилось, отлегло от сердца
у Пелагии.
- А давно он у вас был?
Девушка стала загибать короткие пальцы:
- Семь, нет, восемь дней назад. Ах да, это в ту ночь Полкана убили. -
Безо всякого перехода от веселости,
всхлипнула, шмыгнула носом и снова улыбнулась. - Он тоже за Эрец Израэль погиб,
Полкан.
- За кого?
- За израильское государство. Полкан - это пес. В Яффе к нам пристал.
Ужасно умный и смелый, как солдатская
полковая собака, поэтому и прозвали Полканом. Ночью замечательно сторожил,
никаких часовых не нужно. Привяжешь
его к воротам снаружи - никто не подойдет. Он такой лохматый был, черно-желтой
масти, одна лапа немножко хромая, а на
боку...
- И что этот пророк? - перебила Полина Андреевна, которую не
интересовал портрет усопшего Полкана. - Откуда он
взялся?
- Постучал в ворота, вечером. Мы работу уже закончили, сидим, песни
поем. Открываем - бородатый дядька, в
лаптях, с палкой. Стоит, Полкана за ухо треплет, а тот хвостом машет и даже не
гавкнул ни разу, вот какие чудеса. Наверно,
пророк его в свою веру обратил, - засмеялась Малке. - Здравствуйте, люди добрые,
говорит. Хорошо поете. Вы что, русские?
Мы ему: а ты кто такой? Из "найденышей" пророка Мануйлы? (А на нем хламида с
синей полосой, какую все они носят.)
Он говорит: я самый Эммануил и есть. Хожу вот, смотрю. Был в Иудее, в Самарии,
теперь в Галилею пришел. Пустите
переночевать? Ну а что ж не пустить? Пустили. Я у него спрашиваю: как же, мол,
так? Ведь тебя на пароходе убили.
Воскрес, что ли? А он отвечает: не меня это убили, одного из моих шелухин.
Полина Андреевна встрепенулась:
- Как-как?
- Шелухин на древнем арамейском значит "апостолы". Когда много -
шелухин, когда один - шелуах. Это Магеллан
рассказывал, он еврейскую историю ого-го как знает.
"Шелуяк", вдруг вспомнила Пелагия. Строгановские крестьяне говорили,
что Мануйла звал своего друга именно
так.
- А что Эммануил вам рассказал про убийство?
- Что шелуах хотел его защитить и потому погиб. А защищать его вовсе не
нужно, потому что его Господь
защищает. И стал про чудо рассказывать, которое с ним утром произошло. Врет -
заслушаешься. Глазки голубые, широко
раскрытые - прямо ангел непорочный! - прыснула Малке, вспоминая. - Когда,
говорит, меня выгнали из Зихрон-Яакова...
Там, в Зихроне-Яакове, зажиточные евреи живут, которые от барона Ротшильда
деньги получают. Сами землю не пашут,
феллахов нанимают... В общем, выгнали богатенькие евреи Эммануила, не стали его
слушать. Пошел он долиной между
гор, и напал на него разбойник-бедуин. - Девушка по-детски закартавила,
очевидно, передразнивая Мануйлу. - "Очень
сехдитый человек, саблей машет. Я по-бедуински хазговахивать еще не выучился, не
умею ему объяснить, что у меня
ничего нет. Он и сам это увидел, еще больше хазозлился, хочет мне голову саблей
схубить. Совсем! И схубил бы, потому
что у него вся нехвная система в дезохганизации..." Малке закисла от смеха.
- Он так и сказал: "нервная система в дезорганизации"? - поразилась
Пелагия.
- Да, он вообще ужасно чудно говорит, это я еще плохо изображаю. Ну
вот, а дальше как в сказке. Только
разбойник на него саблей замахнулся, вдруг там-па-пам! - гром небесный. Злодей
повалился мертвый, из головы кровь
течет. "А вокхуг никого - тут гоха, тут гоха, а тут тхопинка. Ни души! Я
поблагодахил Господа, закопал мехтвого
хазбойника и пошел дальше". Мы так смеялись - чуть не лопнули. Но он
необидчивый, Эммануил этот, тоже с нами
смеялся.
- А что Магеллан? - спросила монахиня. Хотела добавить, не выказывал ли
к пророку враждебности, но
поостереглась.
- Ну, Магеллан сначала с ним строго. Вроде как допрос ему устроил.
Зачем пришел? На пароходе твои вокруг нас
крутились, теперь сам пожаловал? Что тебе от нас надо? И всё такое. А Эммануил
ему: что вы моих шелухин на корабле
встретили, неудивительно. Многие из них следом за мной в Святую Землю тянутся,
хоть и говорил я им: где человек
родился, там ему и Святая Земля. Что им Палестина? Я - другое, мне сюда по делу
нужно. А они, говорит, меня не слушают.
То есть слушают, но не слышат. И что мы с вами здесь встретились, тоже
удивляться нечего. Палестина маленькая. Если кто
решил ее обойти... Ах нет, - улыбнулась Малке, - он сказал: "по ней
вояжировать". Если кто решил по ней вояжировать, то
всюду побывает, и в самое недолгое время. А потом Эммануил стал про свое чудо
врать, и Магеллан к нему интерес
потерял. Махнул рукой, пошел спать.
- Значит, не он, - в задумчивости проговорила Пелагия.
- А?
- Нет-нет, ничего. Что еще рассказывал пророк?
- Да тут как раз началась беготня. - Малке посерьезнела. - Полкан
залаял. Мы думали, на шакала. Вдруг слышим -
лай удаляется, это он веревку оборвал. Побежали за ним. Кричим: "Полкан!
Полкан!" А он мертвый лежит. Шагах в ста от
хана. Зарубили его, саблей. Никакие это были не шакалы, а арабы или те же
черкесы. Бедуины-то тогда уже ушли...
Разбудили Магеллана. Он говорит: догнать! А как догонишь? В какую сторону бежать
- в арабскую или черкесскую? Все
спорят, шумят. Одни кричат: нас мало, их много. Перережут они нас, как Полкана!
Плохое место, уходить отсюда нужно!
Магеллан им: кто не умеет за себя постоять, тому все места на земле будут плохи.
И пошло, и пошло... - Девушка махнула
рукой. Вдруг вспомнила, всплеснула руками. - Ах да, Эммануил тогда чудную вещь
сказал. Как это я забыла! На него никто
внимания не обращает, все ругаются, кричат, а он вдруг говорит: вы победите и
арабов, и черкесов. Вас мало, но вы
сильные. Только, говорит, ваша победа (он сказал не "победа", а "виктохия")
будет вашим поражением. Как это,
спрашиваем, виктория может быть поражением? А он ответил непонятно: победа над
другим человеком - всегда
поражение. Настоящая виктория, это когда самого себя побеждаешь. Ну, наши его
дальше слушать не стали, опять
заспорили. А ведь получается, прав он был, про победу-то!
- Что было потом?
- Ничего. На рассвете выпил молока и пошел себе.
- И не сказал, куда?
- Почему не сказал. Он разговорчивый. Рохеле ему молока подливает, а он
говорит: сначала пойду в Капернаум,
потом еще куда-то, потом надо будет в Сиддимскую долину, к Аваримским горам
заглянуть - там, говорят, новый Содом
отстроили, интересно...
- Содом! - вскричала Полина Андреевна. - А где эти Аваримские горы?
- За Мертвым морем.
- Содом! Содом! - в волнении повторяла монахиня.
На пароходе было семейство мужеложцев, направлявшихся именно туда! Но
при чем здесь Стеклянный Глаз?
Непонятно. А всё же что-то тут есть!
Прошло целых восемь дней, но если Эммануил сначала собирался наведаться
в Капернаум, то можно успеть.
Шагает он, правда, ходко...
- Что это ты бормочешь, Поля?
Полина Андреевна достала путеводитель, вынула оттуда карту, развернула.
- Покажи, где Сиддимская долина. Как туда добраться?
- А тебе зачем? - удивилась девушка, но взяла карандаш и провела линию.
- Вот так, до реки Иордан. Потом вниз до
Мертвого моря, там всё берегом на юг.
...Закладка в соц.сетях
