Жанр: Детектив
Жанры 2. Шпионский роман
...ашля. Глаза слезились, рассмотреть что-либо сквозь
подрагивающую пелену было трудно.
И все же самым уголком зрения он заметил в углу, по ту сторону пылающей лужи,
черную дырку - ту самую, которую использовал по нужде.
Дорину сейчас было не до брезгливости. Он с разбега перемахнул через пламя и сунулся
головой в отверстие. Известно: пролезет голова - протиснется и тело.
Голова-то вошла, но застряли плечи. Накачал Дорин мускулатуру на свою беду. Если б не
долгая голодовка, превратившая крепкого парня в доходягу, нипочем бы не втиснулся. Но
когда пламя лизнуло щиколотку, Егор взвыл от боли и так рванулся, что рухнул вниз, в вихре
горящей трухи и пыли.
Падать было невысоко, метра полтора, не расшибешься. Шлепнулся в зловонную грязь, но
чистоплюйничать было некогда - требовалось погасить тлеющую штанину.
Покатавшись по кирпичному полу, Егор кое-как сбил пламя и только тогда огляделся.
Один подвал под другим - это в старых московских постройках бывает часто, потому что
испокон веку строили на одном и том же месте, поверх прежних фундаментов. Видно, и этот
дом был поставлен на старинной опоре.
Наверху, в дырке с неровными краями, ярко полыхало, и от этого в подвале было не
сказать чтоб совсем темно. Егор разглядел груды хлама, сломанные стулья, тряпье. Под
потолком чернели канализационные трубы.
Тут из огненной дыры вниз пролилась золотая струйка, вспыхнула какая-то ветошь, и в
подвале стало светлее.
Увидев, как споро занялась от керосина куча мусора, а за ней вторая, Егор понял, что
радоваться рано. Сгореть преотлично можно и здесь, в нижнем подвале.
Он кинулся прочь от пламени.
Где-то обязательно должна быть дверь.
Вот, есть!
Деревянная, из рассохшихся досок.
Снаружи на ней, кажется, висел замок, но это была ерунда.
Дорин разбежался, двинул плечом - и вместе с вышибленной дверью рухнул на пыльный
пол, под лестницу.
Лестница была та же самая, по которой Вассер когда-то, давным-давно, привела его в
темницу. Полупролетом выше виднелась знакомая железная дверь. Пробегая мимо, Дорин
коснулся ее рукой и вскрикнул - обжегся о раскаленный металл.
Вход в подъезд оказался незаколочен. Видно, шпионка поленилась. Знала, что скоро дом
все равно запылает, как спичка.
Здесь, с лестницы, пожара было не видно, но его близость чувствовалась. Здание словно
подрагивало, жарко вздыхало, издавало странные охающие звуки.
Егор выскользнул за дверь и чуть не задохнулся от свежего ночного воздуха. Ноги
подкосились, не захотели идти.
Ночь, собственно, уже почти закончилась, небо сочилось серыми тонами рассвета.
Если сейчас июнь, то часа четыре. Если июль, пол пятого - пять, подумал Дорин.
В глубине дома что-то ухнуло, со стены посыпалась штукатурка, и лейтенант пополз
прочь от опасного места.
Возле приземистого сарайчика решил дать себе отдых. Всего на минутку.
Сел, привалился спиной, шумно задышал ртом.
Это он правильно придумал. Можно сказать, повезло Дорину, в очередной раз. Прежде,
чем истекла эта самая минутка, в окнах первого этажа запрыгало пламя, осветив весь двор. И
тогда стало видно, что в тени дома напротив стоит высокая женщина. Она не отрываясь
смотрела на пожар. Руки держала в карманах.
Егор так и вжался в стенку сарая.
Вот ведь дотошная немчура! Хочет лично убедиться, что радист похоронен под
обломками.
Если б он вышел из подъезда в полный рост, а не выполз на карачках, наверняка заметила
бы. И пристрелила бы, можно не сомневаться.
Когда первый испуг прошел, Дорин сказал себе: отлично, дотошность вас и погубит,
драгоценная фрау Вассер. Руки бы только освободить.
Он пошарил по земле, нашел половинку кирпича с острым изломом. Зажал между колен,
стал тереться об край ремнем, который все еще стягивал его запястья. Трет и вертит головой: то
направо, на силуэт в подворотне, то налево, на горящий дом.
Там уже пылали все три этажа. Пустая, высушенная сквозняками постройка занялась
азартно, весело. Выбитые окна гулко хлопали рамами, с крыши валились куски жести.
Окрестные жители мало-помалу просыпались, разбуженные шумом.
Вот уже заголосила какая-то баба, загудели мужские голоса.
Во двор высыпали растрепанные, полуодетые люди.
Где-то вдали завыла пожарная сирена и уже не умолкала.
Теперь Егор смотрел только на Вассер. Не упустить бы момент, когда станет уходить.
Она шагнула назад и скрылась в густой тени, когда дверь горящего дома слетела с петель,
вышибленная столбом пламени. Теперь из подъезда уже никто не смог бы выйти - там
бушевал огненный смерч.
Отшвырнув кирпич, Дорин побежал догонять. Дотереть ремень он не успел, пришлось
крутить кистями на бегу - может, удастся порвать?
Вот она, голубушка! Быстро идет вниз по переулку.
Было уже почти совсем светло, и Егор успокоился: теперь не уйдет.
Не оглянулась бы только.
На всякий случай он перемещался зигзагами. Даст ей отойти - и сделает перебежку, от
дерева до крыльца, потом от крыльца до водосточной трубы.
Вот Вассер дошла до угла, повернула на бульвар.
Там было пусто, ни души, и обзор хороший. Поэтому соваться дуриком Егор не стал.
Остался на выходе из переулка. Смотрел, как Вассер спускается к Трубной площади и, чтоб не
терять времени, быстро-быстро тер ремень о каменный угол дома. Кажется, оставалось совсем
чуть-чуть.
Дальше так, соображал лейтенант. Сбежать по спуску на площадь. Посмотреть, куда
повернет Вассер. И позвонить из автомата шефу.
Черт, как надоел проклятый ремень!
Дорин уперся локтями в стену, прижал истончившуюся кожаную ленточку к углу, собрал
все силы и, крякнув, рванул.
Вышла незадача.
То ли ремень держался на последнем волоконце, то ли сил у Егора осталось больше, чем
нужно, но кожа лопнула, и лейтенант с размаху приложился лбом о каменное ребро дома.
Перед глазами полыхнул яркий свет, потом сразу погас и стало совсем-совсем темно.
- Гляди, горе мое, будешь учиться на двойки, таким же ханыгой станешь, - сказал
где-то наверху женский голос.
Егор открыл глаза, увидел над собой толстуху с мелкими кудряшками и с ней мальчишку
лет двенадцати. Женщина смотрела на Дорина с отвращением, парнишка с боязливым
любопытством.
Потом мамаша дернула сынка за руку, и они исчезли из Егорова поля зрения, осталась
лишь стена дома, упирающаяся прямо в голубое небо.
Ныла ушибленная голова, на лбу запеклась кровь.
Приподнявшись, Егор обнаружил, что лежит на тротуаре. Время уже не раннее, вовсю
светит солнце. Мимо идут люди, неодобрительно косятся на оборванца с разбитой мордой.
Одни просто морщатся, другие качают головой, а некоторые и высказываются. Народ в Москве,
как известно, отзывчивый - не в смысле жалости, а в смысле что любит отозваться на
антиобщественные явления.
Отзывы были такие:
- Ишь, залил зенки, с утра-то.
- Что, герой, утро вечера мудренее?
- Господи, когда только советская власть до вас, алкашей, доберется?
- Стыдно, гражданин. Появляясь на улице в таком антисанитарном виде, вы становитесь
разносчиком инфекции!
Ругаться ругались, но не останавливались. Утро, все спешат по делам.
Наконец, нашлась бабка, которой торопиться было некуда. Понаблюдав, как Егор
поднимается, держась за стенку, как мотает башкой, чтобы стряхнуть одурь, старушка
сплюнула:
- У, лохмотник. Житья от вас нет. Щас вот милицанера приведу, он тебя в околоток-то
доставит.
И потрусила вниз, к площади. Бабкина идея Дорину понравилась. Постовой - это то, что
надо. Сразу и мысли прояснились. Чем идти до Лубянки, пугая граждан своим кошмарным
видом, правильнее будет позвонить шефу из отделения.
Едва отстегнул обрывки ремней, едва стер рукавом кровь с лица, а сознательная
пенсионерка уже была тут как тут. Вела за собой мордатого, насупленного милиционера в
белой летней гимнастерке.
Дорин так и кинулся ему навстречу. Наклонился к самому уху, прошептал:
- Товарищ, я из органов. Где у вас отделение? Далеко? Срочно отведите меня к
телефону!
Постовой от него шарахнулся.
- Куда лезешь, рвань? Не расслышал, что ли?
Рядом остановились несколько любопытных граждан, бабка и вовсе крутилась у самого
локтя, а дело было секретное.
Егор взял непонятливого за локоть, снова придвинулся:
- Товарищ, время дорого. Вы не глядите, что я в таком виде, это я выполняю
ответственное...
- Ррруки! - заорал постовой. - Гимнастерку запачкал, падлюка!
И так пихнул в грудь, что Дорин едва на ногах устоял. Но милиционеру и этого
показалось мало. Он двинул настырного пьянчугу сапогом по бедру, хотел еще раз, но этого
Егор уже не стерпел. Уклонился от удара и, скакнув вперед, смазал гада правым хуком по
дубленой морде. Вроде не так сильно, однако защитник правопорядка бухнулся на тротуар,
фуражка отлетела на мостовую.
Зеваки брызнули врассыпную, а какой-то шкет в тельняшке крикнул:
- Фартово уронил легавого! Тикай, братуха, пока не замели!
Совет был своевременный.
"Уроненный" милиционер отчаянно дудел в свисток, и с двух сторон уже бежали люди в
фуражках.
Теперь точно слушать не станут. Отметелят до полусмерти, кинут в кутузку, и сиди там
неизвестно сколько.
Дорин шарахнулся влево, вправо и решил, что рванет через ограду, на ту сторону
бульвара. Там, в переулках, оторваться легче. Опять же направление правильное, в сторону
Лубянки.
Он скакнул с тротуара на проезжую часть, больше не раздумывая и не оглядываясь. А
оглянуться бы следовало С горки, от Сретенки, по бульвару летел длинный, сияющий лаком
ГАЗ 61-40, с открытым верхом. Тормоза у кабриолета были хорошие и покрышки новые -
только это Дорина и спасло от верной гибели или тяжелого увечья.
Раздался душераздирающий скрежет, колеса прочертили по асфальту две густых черных
полосы, но столкновения все-таки избежать не удалось. Хромированный капот ударил Егора в
бок, и многострадальный лейтенант покатился по мостовой.
На этот раз сознания он не потерял, но пришлось обеими руками упереться в землю -
очень уж несолидно она себя вела: качалась и норовила встать на попа. От этой качки смотреть
по сторонам никакой возможности не было, но, что вокруг говорят, Дорин слышал. Тем более,
вокруг не говорили, а орали.
- Куда ты, трам-тара-рам, под колеса?! - вопил кто-то визгливый. - Товарищ генерал,
ну честное слово! Товарищ милиционер, вы видали?!
Кричал и знакомый Егору постовой:
- Всё нормально, товарищ генерал! Этот сам виноват! Мы его сейчас заберем! Вы
сами-то как, не ушиблись?
С тротуара еще голосили какие-то женщины. В общем, шумно было.
А потом Егор услышал голос, совсем негромкий, но такой уверенный и отчетливый, что
было слышно каждое слово:
- Типаж. Максим Горький, пьеса "На дне", рассказ "Челкаш". А ты, Стеценко, все ж
таки не лихачил бы по городу. Сколько раз говорить.
- Сами "с ветерком", а сами ругаете, - обиженно загундосил шофер, но Дорин его
слушать не стал, а повернулся, чтобы рассмотреть генерала. Очень уж знакомой показалась
Егору интонация. И тембр.
Генерал оказался авиационный, настоящий орел: хоть маленького роста, но ладный,
подтянутый, в желтых перекрещенных ремнях и с золотой звездой на груди.
Не веря своим глазам, Егор вылупился на курносое лицо героя.
- Петька... Петька, ты?!
Сомнений быть не могло. Кто еще кроме Петьки Божко так потешно морщил переносицу,
так по-петушиному покачивался с каблука на носок. То есть, это раньше, в училище, казалось,
что по-петушиному а теперь, при генеральских лампасах и со звездой Героя Советского Союза,
Петькина раскачка смотрелась вальяжно, даже величественно.
Вот это да!
С тех пор, как бывшие соученики и сослуживцы расстались (Петька отправился в
Испанию, Дорин - в Школу особого назначения), они ни разу не виделись. Писем тоже не
писали. Из Испании это, наверно, было непросто, а курсанту ШОНа переписываться со
знакомыми вообще запрещалось. В общем, потеряли друг друга из виду. В позапрошлом году
Егор видел в "Красной звезде" приказ о награждении летчиков за бои с японцами на
Халхин-Голе, была там и фамилия капитана П.Божко. Позавидовал, конечно, но не очень
сильно, ибо в ту пору состоял на интересной работе, в Немецком отделе, и не подозревал, что
отдел скоро расформируют, а сам он загремит в спортклуб, кулаками махать.
Но одно дело капитан-орденоносец, и совсем другое генерал. Герой Советского Союза!
Петька был летуном классным, как говорится, от Бога, и всё же это походило на сказку.
Божко сощурился, вглядываясь в потрепанную физиономию забулдыги.
- Егорка? Егорка Дорин? Ёлки-моталки, не может быть!
Хотел обнять, но втянул носом воздух и передумал.
- Ну, у тебя видок. Никогда бы не подумал, что наш перец-колбаса может спиться. Или
случилось что?
- Ты генерал-майор? - тупо спросил Егор, завороженно глядя на ромбы. - Как это?
- Да так, - довольно расхохотался Божко. - После Халхин-Гола из капитанов через
звание скакнул. Подполковников тогда еще не ввели, так я прямо в полковники угодил.
Повезло! У меня тогда на личном счету уже 12 самолетов было. В Финскую сбил еще шесть,
дали героя. А после истории с "юнкерсом", как всё наше начальство пересажали, назначен
замкомандующего ВВС Киевского округа. Ромбы вдогонку кинули, только что. Опять мне
повезло. Полгода бы назад - и был бы один ромб, а теперь комбригов больше не дают, так мне
сразу два повесили. Как Наполеон, ёлки-моталки - в 24 года генерал, а?
- Здорово! - восхитился Дорин. - А что за история с "юнкерсом"?
Петька удивился.
- Не слыхал, что ли? Вся Москва про это болтала. Хотя в газетах, конечно, не было... -
Он оглянулся на милиционеров, на зевак. - Поедем - расскажу. Только я тебя, засранца, в
таком виде в машину не пущу. Мне ее только-только выдали, новенькая. Не автомобиль -
мечта. Эй, милиция, тут сортир где-нибудь есть?
- Так точно, товарищ генерал, в конце бульвара имеется общественный туалет, -
отрапортовал постовой.
- Пойдем, Егорка, хоть умоешься. А то тебя ни обнять, ни обнюхать. Эй, Стеценко, я
знаю - у тебя в багажнике и кожан имеется, и сорочка, и галифе запасные. Давай-давай, не
куркулься!
Петька забрал у шофера сверток с одеждой, потащил Дорина вниз по бульвару, к домику
уборной.
Всё время, пока Егор натирался огрызком общественного мыла и сверху донизу обливался
холодной водой, новоиспеченный генерал трещал без умолку
- Как же ты про "юнкерс" не знаешь? У нас вся авиация на ушах стоит. Три недели
назад, прямо на аэродром у стадиона "Динамо", среди бела дня, вдруг опускается "Ю-52",
транспортный. Представляешь? Ни пограничники его не засекли, ни ПВО, ни наземное
наблюдение. Пилот-немец порет чушь - типа, на спор вызвался. Но дело не в пилоте. Так
осрамиться перед фрицами! Они и так принюхиваются, где у нас оборона послабже. Что ни
день разведчики над границей чешут. А тут "юнкерс" запросто профигачил пол-страны и сел
чуть не на Красную площадь. А если б это бомбардировщик был, да по Кремлю шандарахнул?
Шухер начался, мама родная! Вся верхушка загремела, с музыкой. За халатность,
разгильдяйство и подрыв престижа советских ВВС. У нас ведь знаешь как - если начнут
рубить, то под корень. Много хороших командиров сняли, большинство вообще ни при чем. Но
зато молодой смене зеленая улица. Мне вот подфартило.
И Петька, задрав коленку, любовно похлопал себя по голубому лампасу.
К Киевскому Особому военному округу приписано десять авиадивизий! Какой из тебя к
лешему замкомандующего, хотел сказать ему Дорин. Однако промолчал - очень уж большая у
них с Божко теперь образовалась дистанция.
- Ты чего квасишь-то? - спросил Петька. - Из армии поперли?
Егор помотал намыленной головой.
- Служишь? Это хорошо. А в каком звании?
- Лейтенант.
Про то, что "госбезопасности" прибавлять не стал.
- Эх, - расстроился Петька. - Какого летчика зажимают. Ты хоть летаешь или на
штабной?
- Не летаю. Слушай, а какое сегодня число?
- Та-ак. Допился. 12-ое.
- А какого месяца?
Круглое лицо генерал-майора посерьезнело.
- Я смотрю, Егор, ты вообще в штопоре. Запойный, да? Поэтому и к полетам не
допускают? Двенадцатое июня сегодня. И, добавлю на всякий случай, 1941 года.
Только 12 июня? Значит, он просидел, то есть пролежал в подвале всего четыре недели.
Думал, гораздо дольше...
- Выкинь к черту, - брезгливо показал Божко на трусы и майку. - Надевай штаны
прямо на голую задницу, всё лучше будет... Ну вот, теперь можно и обняться.
Обнялись, крепко.
- Я тебя в человеческий вид верну, - пообещал старый приятель, хлопнув Дорина по
плечу. - Только ты мне слово дай, что с пьянкой завяжешь. Лады?
- Лады, - пожал Егор протянутую руку.
- Ни капли? Честное слово?
- Честное.
- Вот это правильно. Сорвался, с кем не бывает. Наверно, была причина. Потом
расскажешь. Ты вот что, ты иди ко мне в округ служить. Перевод я организую, не проблема.
Обещаю: сразу в небо отправлю. Мы сейчас несколько новых "яков" получили, на обкатку.
Золото, а не машина. Ты же летал классно. А какой стрелок был! Мне ценные кадры
пригодятся. - Он подмигнул. - Ну и тебе невредно иметь наверху мохнатую лапу. Поехали,
отметим. Мне в Москве казенную квартиру выделили, чтоб не в гостинице останавливался. По
должности положено.
- Через Лубянку проедем? - спросил Дорин, разглядывая себя в зеркале.
Неужели это он? Ввалившиеся щеки, белобрысая борода, запавшие глаза, а кожа
пористая, синюшная.
- Хочешь - проедем. А что там, дело какое?
Егор сделал вид, что не слышал вопроса.
- Говоришь, наглеют фрицы? Как там у вас вообще, на западе?
Они вышли из туалета. Лимузин поджидал неподалеку, ослепительно сверкая на солнце.
- Хреново. Так и роятся вдоль границы. Но приказа на боевую готовность не было.
Наоборот, строго-настрого велено не провоцировать. Проявлять бдительность, но не
задираться. За пальбу по нарушителям воздушного пространства - трибунал. Но я сейчас в
наркомате и Генштабе с людьми потолковал - мнения разные. Кто говорит, не сегодня-завтра
дадут готовность номер один. А замнаркома по секрету шепнул: ни хрена не будет, через
недельку начинай отпускать людей в отпуска. Политика, бpaт. Не моего ума дело.
До площади Дзержинского долетели в минуту. Напротив ГэЗэ Егор попросил:
- Скажи шоферу, пусть тормознет на минутку.
Когда автомобиль остановился, Дорин вылез на тротуар. Обернувшись, сказал:
- Спасибо, Петь. Гладких тебе взлетов и мягких посадок. Увидимся.
И побежал через улицу.
Божко, высунувшись, закричал что-то вслед, но Егор лишь махнул ему рукой.
Дел было невпроворот. Неотложных, сверхважных.
И только уже оказавшись в главном подъезде, у проходной, Дорин сообразил, что без
пропуска никто его внутрь не пустит. Позвонил Октябрьскому в кабинет - никого.
Ах да, рано еще. Ответственные работники после ночной службы только-только спать
легли. Домашний телефон старшего майора Егор не знал. Как быть? Ждать, пока не появится
кто-то из знакомых? Ехать к шефу домой, в Дом на набережной? А если его там нет, только зря
время потратишь?
От этих колебаний оживление как-то увяло, на смену ему пришла неуверенность. А какие
такие важные сведения намерены вы сообщить шефу, товарищ лейтенант? Что остались живы и
ужасно радуетесь свежему воздуху, чистоте, свободе?
Задание вы провалили. Более того, почти месяц прослужили радистом у немецкой
шпионки. При этом саму шпионку упустили, с концами. То-то шеф обрадуется вашей высокой
результативности.
Под суд тебя надо, вот что, сказал себе Дорин и совсем скис.
На работу густо шли сотрудники, время было без пяти минут девять. Показалось и
знакомое лицо - Галя Валиулина, с которой сидели в засаде на Кузнецком. Скользнула
взглядом по лицу Егора, не узнала. Немудрено. А он до того пал духом, что не окликнул ее.
За Галей шли еще две женщины, обе в военной форме. Предъявили пропуска, прошли
мимо контроля. Одна, с короткими черными волосами, выбивавшимися из-под пилотки,
зацепилась юбкой за стойку и сердито обернулась.
Егор схватился руками за колонну.
Это была она, Вассер! В защитной гимнастерке, в сапогах, с петлицами сержанта
госбезопасности.
Выругалась ("Вот зараза!"), дернула юбку и скрылась за поворотом коридора.
Больше всего на свете старший майор Октябрьский не любил необъяснимых явлений.
Заметьте, не тайн, которые вызывают желание поломать голову и найти разгадку, а именно
необъяснимостей, когда происходит то, чего никак не может быть. И непонятно, почему.
С годами подобные казусы в его жизни встречались все реже. Октябрьский научился
почти безошибочно понимать скрытый механизм любых событий и логику человеческих
поступков. Тем сильнее он нервничал, когда происходило что-нибудь, не укладывающееся ни в
какие рациональные рамки.
Накануне ночью он был у Наркома с аналитическим отчетом, который готовил без малого
месяц. После провала операции "Вассер", которая могла бы дать ответ на самый главный
вопрос, начальнику спецгруппы "Затея" пришлось пойти обычным путем: сводить агентурные
сведения, данные армейской разведки и показания перебежчиков, проверять и перепроверять
источники - и, как говорили во времена юности старшего майора, отделять зерна от плевел.
Информация шла двумя противоположными потоками.
С одной стороны, дислокация германско-венгерско-румынских войск на западных
рубежах СССР была завершена. Сила собрана такая, какой в истории войн еще не бывало.
Разведки приграничных округов засыпали Москву паническими донесениями: немцы готовы,
вот-вот ударят.
Но стратегическая разведка, работающая в глубоком тылу, а стало быть, обладающая
большим охватом, доносила: в немецком Генштабе разрабатывают план по молниеносной
переброске огромных масс войск и техники на юг. Имеется некий сверхсекретный план
"Баязет", предусматривающий вторжение в Турцию с последующим выходом на Ближний
Восток. Все части и соединения срочно укомплектовываются переводчиками - не с русским
языком, а с арабским и турецким. Для этого экстренно мобилизованы студенты всех
востоковедческих факультетов. По данным Второго, контрразведывательного, управления
НКГБ действия Абвера на территории Советского Союза многократно активизировались, но в
специфическом направлении - идет интенсивная переброска агентов в Закавказье и Среднюю
Азию. Часть из них затем переходит турецкую и иранскую границу.
Нарком торопил Октябрьского с итоговым докладом, а на Наркома, само собой, наседал
Вождь. Но старший майор медлил, сознавая меру ответственности.
За апрель, май и начало июня командование РККА потихоньку перебросило на Запад до
170 дивизий, однако пока их не разворачивало. Чтобы привести соединения в полную боевую
готовность, требовалось минимум 48 часов, а лучше 72. Иначе огромное скопление людей,
скученная техника, нерассредоточенные склады горючего и боеприпасов будут не более чем
удобной мишенью для массированных бомбардировок и танковых рейдов.
Старшему майору была известна точка зрения Вождя.
Руководитель советского государства считал германского рейхсканцлера выдающимся
стратегом и в беседах с Наркомом неоднократно восхищался тем, как ловко Фюрер использует
свое географическо-политическое положение, а также главный козырь Вермахта -
исключительную мобильность. Немцам одинаково удобно сделать бросок и на Восток, и на Юг.
Сортируя поступающую из Берлина информацию, Вождь сам определял, что в ней заслуживает
доверия, а что нет. Так, неделю назад Октябрьский получил из Кремля расшифровку
агентурного разведдонесения, в котором сообщалось, что в ставке Фюрера существует две
фракции, антибританская генерала Гальдера и антисоветская фельдмаршала Кейтеля, каждая из
которых пытается склонить Гитлера на свою сторону, так что вопрос о направлении удара пока
остается открытым. Это место было обведено знаменитым синим карандашом, на полях
приписано: "Как в ставке микадо! ", а внизу еще имелась и резолюция:
"Т.т. НК обороны, ВМФиГБ: Ни в коем случае не провоцировать немцев! Не лить воду на
мельницу шайки Кейтеля! "
И тем не менее, взвесив и проанализировав весь объем данных, Октябрьский пришел к
выводу, что немцы свой выбор уже сделали. Удар будет нанесен на Восток, причем в течение
ближайших двух недель.
Об этом он и докладывал Наркому минувшей ночью.
За окнами спал огромный город, маятник стенных часов бесстрастно отмахивал секунды,
на столе перед Наркомом дымился, а потом перестал дымиться нетронутый чай.
Старший майор говорил сдавленным от волнение голосом, то и дело вытирал платком
бритый череп. На лбу у Наркома тоже блестели капли пота. По тому, как редко Сам перебивал
докладчика вопросами, было ясно: с выводами согласен. Да и вопросы были не скептические, а
уточняющие.
Сначала Октябрьский изложил тщательно проверенную и отсеянную информацию,
поступившую из трех наркоматов - госбезопасности, внутренних дел и обороны, от
коминтерновских товарищей, из сотни иных источников. Излагал без подробностей и деталей,
один сухой остаток, но отчет занял полтора часа. А на формулировку вывода, ради которого и
была проведена вся эта гигантская работа, хватило одной минуты.
Немцы собрали на востоке своего Рейха пятимиллионную армию не для того, чтобы, как
следует припугнув Советский Союз, совершить бросок к южному Средиземноморью. Всё ровно
наоборот: продемонстрировав Британии, что без большого труда может перерезать ее
топливно-сырьевые артерии (и тем самым укрепив позиции своих английских доброжелателей),
Фюрер оставляет план "Барбаросса" в силе. Удар будет нанесен по России. И счет идет на дни.
Когда Октябрьский закончил, Нарком встал у окна, сцепив руки за спиной, и долго, минут
пять, смотрел вниз, на площадь.
Наконец заговорил - не оборачиваясь, сбивчиво:
- Завтра к Вождю. Поедете со мной... Если мы с вами ошибаемся, история нам не
простит. И не только история... Но вы правы. Тянуть больше нельзя.
Октябрьский перевел дыхание, это "мы с вами" дорогого стоило. И взглянул на часы -
непроизвольно отреагировал на слово "история".
Пять минут третьего. Одиннадцатое, то есть уже двенадцатое июня.
В эту секунду на столе вкрадчиво запищал аппарат без наборного диска - это звонили из
секретарской.
- ...Что за срочность? - недовольно сказал Нарком в трубку. - Пусть после зайдет, я
занят... Даже так? - Он усмехнулся.
...Закладка в соц.сетях
