Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...с
адъютантами, покурил, поболтал о всякой всячине. Потом лениво прошелся по
коридору и внезапно рванулся в зал, где шло заседание. Мидхата и прочих
сановников Гасан-бей не тронул, но военному министру всадил в грудь две пули из
револьвера, а потом добил старика ятаганом. Те министры, что поблагоразумней,
кинулись наутек, но двое вздумали проявить героизм. И совершенно напрасно, ибо
одного бешеный Черкес убил наповал, а второго тяжело ранил. Тут вернулся храбрый
Мидхат-паша с двумя своими адъютантами. Гасанбей застрелил их обоих, а Мидхата
опять не тронул. В конце концов убийцу скрутили, но он еще успел прикончить
полицейского офицера и ранить семерых солдат. Наш Анвар в это время благочестиво
молился в мечети, чему есть многочисленные свидетели.
Ночь Гасан-бей провел под замком в караульном помещении, громко распевая
арии из "Лючии де Ламермур", чем, говорят, привел Анвара-эфенди в полнейшее
восхищение. Анвар даже пробовал выговорить доблестному злодею помилование, но
озлобившиеся министры были непреклонны, и наутро убийцу повесили на дереве. Дамы
из гарема, так горячо любившие своего Черкеса, пришли посмотреть на его казнь,
горько плакали и посылали ему воздушные поцелуи.
И отныне никто больше Мидхату не мешал - кроме судьбы, которая нанесла ему
удар с совершенно неожиданной стороны. Великого политика подвела его марионетка,
новый султан Mурад.
Еще утром 31 мая, сразу после переворота, Мидхат-паша нанес визит
племяннику свергнутого султана, принцу Мураду, чем несказанно сего последнего
напугал. Тут необходимо сделать небольшое отступление, чтобы объяснить,
насколько жалка в Османской империи фигура наследника.
Дело в том, что пророк Магомет при наличии пятнадцати жен не имел ни одного
сына и никаких инструкций по вопросу престолонаследия не оставил. Посему на
протяжении веков каждая из многочисленных султанш мечтала возвести на престол
своего сына, а сыновей своих соперниц всячески пыталась истребить. При дворце
есть особое кладбище для невинно убиенных принцев, так что мы, русские, с нашими
Борисом и Глебом да царевичем Дмитрием по турецким масштабам просто смехотворны.
Трон в Османской империи передается не от отца к сыну, а от старшего брата
к младшему. Когда запас братьев иссякает, в права вступает следующее поколение,
и дальше опять от старшего брата к младшему. Всякий султан смертельно боится
своего младшего брата или старшего племянника, и шансы наследника дожить до
воцарения крайне незначительны. Содержат наследного принца в полнейшей изоляции,
никого к нему не пускают и даже норовят, мерзавцы, подобрать таких наложниц,
которые неспособны к деторождению. По давней традиции прислуживают будущему
падишаху рабы с отрезанными языками и проколотыми барабанными перепонками.
Можешь себе представить, как при подобном воспитании у их высочеств обстоят дела
с душевным здоровьем. Например. Сулейман II тридцать девять лет провел в
заточении, переписывая и раскрашивая Коран. А когда наконец сделался султаном,
то вскоре запросился обратно и отрекся от престола. Отлично его понимаю -
раскрашивать картинки куда как приятней.
Однако вернемся к Мураду. Это был красивый, неглупый и даже весьма
начитанный молодец, однако склонный к чрезмерным возлияниям и одержимый вполне
оправданной манией преследования. Он с радостью вверил мудрому Мидхату бразды
правления, так что все у наших хитрецов шло по плану. Но внезапный взлет и
удивительная смерть дяди так подействовали на бедного Мурада, что он стал
заговариваться и впадать в буйство. Европейские психиатры, тайно посетившие
падишаха, пришли к заключению, что он неизлечим и в дальнейшем его состояние
будет только ухудшаться.
Отметь невероятную дальновидность Анвара-эфенди. В первый лее день
воцарения Мурада, когда все еще выглядело лучезарно, our mutual friend (1) вдруг
попросился секретарем к принцу Абдул-Гамиду, брату султана и престолонаследнику.
Когда я об этом узнал, мне стало ясно, что Мидхат-паша в M y раде V не уверен.
Анвар пригляделся к новому наследнику, видимо, счел его приемлемым, и Мидхат
поставил Абдул-Гамиду условие: обещай, что введешь в стране конституцию, - и
будешь падишахом. Принц, разумеется, согласился.
Дальнейшее тебе известно. 31 августа на престол вместо безумного Мурада У
взошел Абдул-Гамид И, Мидхат - - -------------------(1) наш общий друг (англ.)
стал великим везиром, а Анвар остался при новом султане закулисным манипулятором
и негласным шефом тайной полиции - то есть (ха-ха) твоим, Лаврентий, коллегой.
Характерно, что в Турции про Анвара-эфенди почти никто не знает. Он не
лезет вперед, на людях не показывается. Я, например, видел его всего однажды,
когда представлялся новому падишаху. Анвар сидел сбоку от трона, в тени, с
огромной черной бородой (по-моему, фальшивой) и в темных очках, что вообще-то
является неслыханным нарушением придворного этикета. Во время аудиенции АбдулГамид
несколько раз оглядывался на него, словно искал поддержки или совета.
Вот с кем тебе отныне придется иметь дело. Ежели меня не обманывает чутье,
Мидхат с Анваром будут и дальше вертеть султаном, как им заблагорассудится, и
через годик-другой... " - Ну, дальше неинтересно, - оборвал затянувшееся чтение
Мизинов и вытер платком вспотевший лоб. - Тем более что чутье все-таки обмануло
умнейшего Николая Павловича. Мидхат-паша у власти не удержался и отправлен в
изгнание.
Эраст Петрович, слушавший очень внимательно и за все время ни разу не
пошевелившийся (в отличие от Вари, которая вся извертелась на жестком стуле),
коротко спросил:
- Про д-дебют ясно, про миттельшпиль тоже. Но где эндшпиль?
Генерал одобрительно кивнул:
- В том-то и штука. Эндшпиль получился настолько замысловат, что даже
многоопытного Гнатьева застал врасплох. 7 февраля сего года Мидхат-пашу вызвали
к султану, взяли под стражу и посадили на пароход, который увез опального
премьер-министра путешествовать по Европе. А наш Анвар, предав своего
благодетеля, стал "серым кардиналом" уже не при главе правительства, а при самом
султане. Он сделал все возможное, чтобы отношения между Портой и Россией были
разорваны. И вот некоторое время назад, когда Турция повисла на волоске, Анварэфенди,
по имеющимся у нас агентурным сведениям, отбыл к театру военных
действий, чтобы переменить ход событий посредством неких тайных операций, о
содержании которых мы можем только гадать.
Тут Фандорин заговорил как-то странно:
- Никаких обязанностей. Это раз. Полная свобода д-действий. Это два.
Отчетность только перед вами. Это три.
Варя не поняла, что означают эти слова, но шеф жандармов очень обрадовался
и быстро сказал:
- Ну вот и славно! Узнаю прежнего Фандорина. А то вы, голубчик, какой-то
замороженный стали. Вы уж не взыщите, я не по службе, а просто как старший по
возрасту, по-отечески... Нельзя себя живьем в могилу закапывать. Могилу оставьте
для мертвых. В ваши-то годы, мыслимое ли дело! Ведь у вас, как поется в арии,
toute la vie devant soi(1).
- Лаврентий Аркадьевич! - бледные щеки волонтера-дипломата-шпика в секунду
залились пурпуром, голос скрежетнул железом. - Я, к-кажется, не напрашивался на
п-приватные излияния...
Варя сочла это замечание непозволительно грубым и вжала голову в плечи:
сейчас оскорбленный в лучших чувствах Мизинов ка-ак разобидится, как-ак
закричит!
Но сатрап только вздохнул и суховато молвил:
- Ваши условия приняты. Пускай свобода действий. Я, собственно, это и имел
в виду. Просто смотрите, слушайте, и если заметите нечто примечательное... Ну,
не мне вас учить.
- Ап-чхи! - чихнула Варя и испуганно вжала голову в плечи.
Однако генерал испугался еще больше. Вздрогнув, он обернулся и ошеломленно
уставился на невольную свидетельницу конфиденциальной беседы.
- Сударыня, вы почему здесь? Разве вы не вышли с подполковником? Да как вы
посмели!
- - -------------------(1) вся жизнь впереди (фр.) - Смотреть надо было, -
с достоинством ответила Варя. - Я вам не комар и не муха, чтобы меня
игнорировать. Между прочим, я под арестом, и никто меня не отпускал.
Ей показалось, что губы Фандорина чуть дрогнули. Да нет, померещилось -
этот субъект улыбаться не умеет.
- Что ж, хорошо-с. - В голосе Мизинова зазвучала тихая угроза. - Вы,
госпожа неродственница, узнали такое, о чем вам знать совершенно ни к чему. В
целях государственной безопасности я помещаю вас под временный административный
арест. Вас доставят под конвоем в кишиневский гарнизонный карантин и будут
содержать там под стражей до окончания кампании. Так что пеняйте на себя.
Варя побледнела.
- Но я даже не повидалась с женихом...
- После войны повидаетесь, - отрезал Малюта Скуратов и повернулся к двери,
чтобы кликнуть своих опричников, однако тут в разговор вступил Эраст Петрович.
- Лаврентий Аркадьевич, я думаю, будет совершенно д-достаточно взять с
госпожи Суворовой честное слово.
- Я даю честное слово! - сразу же воскликнула Варя, ободренная неожиданным
заступничеством.
- Извините, голубчик, но рисковать нельзя, - отрезал генерал, даже не
взглянув на нее. - Еще жених этот. Да и можно ли доверять девчонке? Сами знаете
- коса длинна, да ум короток.
- Нет у меня никакой косы! А про ум - это низко! - У Вари предательски
задрожал голос. - Что мне за дело до ваших Анваров и Мидхатов!
- Под мою ответственность, ваше п-превосходительство. Я за Варвару
Андреевну ручаюсь.
Мизинов, недовольно хмурясь, молчал, а Варя подумала, что и среди
полицейских агентов, видно, бывают не вовсе пропащие. Все-таки сербский
волонтер.
- Глупо, - буркнул генерал. Он обернулся к Варе и неприязненно спросил. -
Делать что-нибудь умеете? Почерк хороший?
- Да я курсы стенографии закончила! Я телеграфисткой работала! И акушеркой!
- зачем-то приврала напоследок Варя.
- Стенографисткой и телеграфисткой? - удивился Мизинов. - Тогда тем более.
Эраст Петрович, я оставлю здесь эту барышню с одним-единственным условием: она
будет исполнять обязанности вашего секретаря. Все равно вам понадобится какой-то
курьер или связной, не вызывающий лишних подозрений. Однако учтите - вы за нее
поручились.
- Ну уж нет! - в один голос вскричали и Варя, и Фандорин. А закончили тоже
хором, но уже по-разному.
Эраст Петрович сказал:
- Я в секретарях не нуждаюсь.
А Варя:
- В охранке служить не буду!
- Как угодно, - пожал плечами генерал, поднимаясь. - Новгородцев, конвой!
- Я согласна! - крикнула Варя.
Фандорин промолчал.
Глава четвертая, в которой враг наносит первый удар
"Дейли пост" (Лондон), 15(3) июля 1877 г.
"... Передовой отряд стремительного генерала Гурко взял древнюю столицу
болгарского царства город Тырново и рвется к Шипкинскому перевалу, за которым
лежат беззащитные равнины, простирающиеся до самого Константинополя. Военный
везир Редиф-паша и главнокомандующий Абдул Керим-паша сняты со своих постов и
отданы под суд. Теперь Турцию может спасти только чудо".
У крыльца остановились. Надо было как-то объясниться.
Фандорин, кашлянув, сказал:
- Мне очень жаль, Варвара Андреевна, что т-так вышло. Разумеется, вы
совершенно свободны и ни к какому сотрудничеству я вас принуждать не собираюсь.
- Благодарю вас, - сухо ответила она. - Очень благородно. А то я,
признаться, подумала, что вы нарочно все это устроили. Вы-то ведь меня отлично
видели и наверняка предполагали, чем все закончится. Что, очень нужна
секретарша?
В глазах Эраста Петровича вновь промелькнула искорка, которую у нормального
человека можно было бы счесть признаком веселости.
- Вы с-сообразительны. Но несправедливы. Я действительно поступил так не
без задней мысли, но исключительно в ваших интересах. Лаврентий Аркадьевич
непременно спровадил бы вас из д-действующей армии. А господин Казанзаки еще и
жандарма бы приставил. Теперь же вы остаетесь здесь на совершенно з-законных
основаниях.
На это Варе возразить было нечего, - но благодарить жалкого шпиона не
хотелось.
- Я вижу, вы и в самом деле ловки в своей малопочтенной профессии,
язвительно сказала она. - Главного людоеда, и того перехитрили.
- Людоед - это Лаврентий Аркадьевич? - удивился Фандорин. - По-моему, не
похож. И п-потом, что же непочтенного в том, чтобы охранять государственные
интересы?
Ну что с таким разговаривать?
Варя демонстративно отвернулась, окинула взглядом лагерь: белостенные
домики, ровные ряды палаток, новехонькие телеграфные столбы. По улице бежал
солдат, очень знакомо размахивая длинными нескладными руками.
- Варя, Варенька! - издали закричал солдат, сдернул с головы кепи с длинным
козырьком и замахал. - Все-таки приехала!
- Петя! - ахнула она и, сразу забыв о Фандорине, кинулась навстречу тому,
ради кого преодолела путь в полторы тысячи верст.
Обнялись и поцеловались совершенно естественно, без неловкости, как никогда
раньше. Видеть некрасивое, но милое, сияющее счастьем лицо Пети было радостно.
Он похудел, загорел, сутулился больше прежнего. Черный с красными погонами
мундир сидел мешком, но улыбка была все та же - широкая, обожающая.
- Значит, согласна? - спросил он.
- Да, - просто сказала Варя, хотя собиралась согласиться не сразу, а лишь
после долгого и серьезного разговора, выдвинув некоторые принципиальные условия.
Петя несолидно взвизгнул и снова полез обниматься, но Варя уже опомнилась.
- Однако нам нужно подробно все обсудить. Во-первых...
- Обсудим, обязательно обсудим. Только не сейчас, вечером. Встретимся у
журналистов в палатке, ладно? У них там вроде клуба. Ты ведь знаешь француза?
Ну, д'Эвре? Он славный. Он мне и сказал, что ты приехала. Я сейчас ужасно занят,
отлучился на минуту. Хватятся - не сносить головы. Вечером, вечером!
И побежал обратно, пыля тяжелыми сапогами и ежесекундно оглядываясь.
Но вечером свидеться не довелось. Вестовой принес из штаба записку: "Всю
ночь служба. Завтра. Люблю. П. ".
Что ж, служба так служба. И Варя занялась обустройством. Жить ее взяли к
себе сестры милосердия - женщины славные и отзывчивые, но пожилые, лет по
тридцать пять, и скучноватые. Они же собрали все необходимое взамен багажа,
доставшегося предприимчивому Митко, - одежду, обувь, флакон кёльнской воды (а
были-то чудесные парижские духи), чулки, белье, гребешок, заколки, душистое
мыло, пудру, мазь, от солнца, кольдкрем, смягчающее молочко от ветра, ромашковую
эссенцию для мытья волос и прочие нужные вещи. Платья, конечно, были ужасные, за
исключением разве что одного - голубого, с белым кружевным воротничком. Варя
убрала вышедшие из моды манжеты, и получилось довольно мило.
Но с утра ей стало скучно. Сестры ушли в лазарет - из-под Ловчи привезли
двоих раненых. Варя попила кофе в одиночестве, сходила отправить родителям
телеграмму: во-первых, чтоб не сходили с ума, а во-вторых, чтоб выслали денег
(исключительно взаймы - пусть не надеются, что она вернулась в клетку). Погуляла
по лагерю, поглазела на диковинный поезд без рельсов: с того берега прибыл обоз
на механической тяге. Пыхающие паром железные локомобили с огромными колесами
волокли за собой тяжелые пушки и фуры с боеприпасами. Зрелище было впечатляющее,
настоящий триумф прогресса.
Потом от нечего делать зашла проведать Фандорина, которому выделили
отдельную палатку в штабном секторе. Эраст Петрович тоже бездельничал: валялся в
походной койке с турецкой книжкой, выписывал оттуда какие-то слова.
- Охраняете государственные интересы, господин полицейский? спросила Варя,
решив, что уместнее всего будет разговаривать с агентом в тоне насмешливонебрежном.
Фандорин встал и накинул на плечи военный, без погон, сюртук (тоже, видно,
где-то обмундировался). Через расстегнутый ворот рубашки Варя разглядела
серебряную цепочку. Крестик? Нет, кажется, медальон. Любопытно бы заглянуть, что
там у него. Так господин филер склонен к романтике?
Титулярный советник застегнул ворот, ответил серьезно:
- Если живешь в г-государстве, надобно либо его беречь, либо уж уезжать -
иначе получается паразитизм и лакейские пересуды.
- Есть и третья возможность, - парировала Варя, уязвленная "лакейскими
пересудами". - Несправедливое государство можно разрушить и построить взамен
него другое.
- К сожалению, Варвара Андреевна, государство - это не д-дом, а скорее
дерево. Его не строят, оно растет само, подчиняясь закону природы, и дело это
долгое. Тут не каменщик, т-тут садовник нужен.
Забыв об уместном тоне, Варя горячо воскликнула:
- Мы живем в такое тяжелое, сложное время! Честные люди стонут под бременем
тупости и произвола, а вы рассуждаете как старик, про какого-то садовника
толкуете!
Эраст Петрович пожал плечами:
- Милая Варвара Андреевна, я устал слушать нытье п-про "наше тяжелое
время". Во времена царя Николая, когда время было потяжелей нынешнего, ваши
"честные люди" по с-струнке ходили да неустанно свою счастливую жизнь
нахваливали. Если стало можно сетовать на тупость и произвол, значит, время на
п-полравку пошло.
- Да вы просто... Вы просто - слуга престола). - процедила Варя худшее из
оскорблений, а когда Фандорин не содрогнулся, пояснила на доступном ему языке. -
Верноподданный рабг без ума и совести!
Брякнула - и испугалась собственной грубости, однако Эраст Петрович ничуть
не рассердился, а, вздохнув, сказал:
- Вы не знаете, как со мной д-держаться. Это раз. Благодарной быть не
хотите и оттого сердитесь. Это два. Забудьте к черту про благодарность, и мы
отлично п-поладим. Это три.
От такой снисходительности Варя разозлилась еще больше, тем более что
агент, рыбья кровь, был совершенно прав.
- Я еще давеча заметила, что вы, как учитель танцев: раз-два-три, раз-дватри.
Кто вас научил этой глупой манере?
- Были учителя, - туманно ответил Фандорин и невежливо уткнулся в свою
турецкую книжку.
Шатер, где собирались аккредитованные при главной квартире журналисты, был
виден издалека. У входа на длинном шнуре висели флажки разных стран, вымпелы
журналов и газет, а также почему-то красные подтяжки с белыми звездочками.
- Видимо, вчера отмечали успех дела под Ловчей, - предположил Петя. Кто-то
наотмечался до потери подтяжек.
Он отдернул полотняный полог, и Варя заглянула внутрь.
В клубе было неряшливо, но по-своему уютно: деревянные столы, холщовые
стулья, стойка с шеренгами бутылок. Пахло табачным дымом, свечным воском и
мужским одеколоном. На отдельном длинном столе лежали стопки русских и
иностранных газет. Газеты были необычные, сплошь склеенные из телеграфных
ленточек. Варя присмотрелась к лондонской "Дейли пост" и удивилась - сегодняшний
утренний выпуск. Видимо, присылают из редакции по телеграфу. Здорово!
С особым удовлетворением Варя отметила, что женщин всего две, причем обе в
пенсне и не первой молодости. Зато мужчин было множество, меж ними обнаружились
и знакомые.
Прежде всего Фандорин, и опять с книжкой. Довольно глупо - читать можно и у
себя в палатке.
А в противоположном углу шел сеанс одновременной игры в шахматы. С одной
стороны стола прохаживался, дымя сигаркой, снисходительно-благодушный Маклафлин,
с другой сидели сосредоточенные Соболев, д'Эвре и еще двое.
- Ба, наш маленький болгарин! - воскликнул генерал Мишель, облегченно
поднявшись из-за доски. - Да вас не узнать! Ладно, Шеймас, будем считать, что
ничья.
Д'Эвре приветливо улыбнулся вошедшим и (это было приятно) задержал взгляд
на Варе, однако продолжил игру. Зато к Соболеву подлетел смуглый офицер в
невиданно ослепительном мундире и, тронув нафабренный сверх всякой меры ус,
воскликнул по-французски:
- Генерал, умоляю, представьте меня вашей очаровательной знакомой! Гасите
свечи, господа! Они больше не понадобятся - взошло солнце!
Обе пожилые дамы взглянули на Варю с крайним неодобрением, да она и сама
несколько опешила от такого натиска.
- Это полковник Лукан, личный представитель нашего драгоценного союзника
его высочества князя румынского Карла, - усмехнулся Соболев. Предупреждаю,
Варвара Андреевна, полковник для дамских сердец смертоносней анчара.
По его тону стало ясно, что привечать румына не следует, и Варя чопорно
ответила, нарочно опершись на Петин локоть:
- Очень рада. Мой жених, вольноопределяющийся Петр Яблоков.
Лукан галантно взял Варю за запястье двумя пальцами (сверкнул перстень с
нешуточным бриллиантом) и хотел припасть поцелуем, но получил должный отпор:
- В Петербурге у современных женщин рук не целуют.
А впрочем, публика была любопытная, и Варе в корреспондентском клубе
понравилось. Только досадно было, что д'Эвре все играет в свои дурацкие шахматы.
Но, видно, дело шло к концу - все прочие соперники Маклафлина уже
капитулировали, и француз был явно обречен. Однако это, похоже, его не печалило,
он частенько поглядывал на Варю, беззаботно улыбался и мелодично насвистывал
модную шансонетку.
Соболев встал рядом, взглянул на доску, рассеянно подхватил припев:
- Фолишон-фолишонет... Сдавайтесь, д'Эвре, это же чистое Ватерлоо.
- Гвардия умирает, но не сдается. - Француз дернул себя за узкую острую
бородку и сделал ход, от которого ирландец нахмурился и засопел.
Варя вышла наружу полюбоваться закатом и насладиться прохладой, а когда
снова вернулась в шатер, шахматы были уже убраны, и разговор шел не более и не
менее, как о взаимоотношениях человека с Богом.
- Здесь не может быть никакого взаимоуважения, - горячо говорил Маклафлин,
очевидно отвечая на реплику д'Эвре. - Отношения человека со Всевышним построены
на заведомом признании неравенства. Не приходит же в голову детям претендовать
на равенство с родителями! Ребенок безоговорочно признает превосходство
родителя, свою зависимость от него, чувствует к нему благоговение и потому
послушен - для своего же блага.
- Позволю себе воспользоваться вашей же метафорой, - улыбнулся француз,
затянувшись из турецкого чубука. - Все это справедливо лишь для маленьких детей.
Когда же ребенок подрастает, он неминуемо ставит под сомнение авторитет
родителя, хотя тот все равно еще неизмеримо мудрее и могущественнее. Это
естественно, здорово, без этого человек навсегда останется малюткой. Тот же
период сейчас переживает и подросшее человечество. Потом, когда человечество
повзрослеет еще больше, между ним и Богом непременно установятся новые
отношения, основанные на равенстве и взаимоуважении. А когда-нибудь дитя
повзрослеет настолько, что родитель ему станет и вовсе не нужен.
- Браво, д'Эвре, вы говорите так же гладко, как пишете, - воскликнул Петя.
- Да только все дело в том, что никакого Бога нет, а есть материя и еще
элементарные принципы порядочности. Вам же советую из вашей концепции сделать
фельетон для "Ревю паризьен" - отличная тема.
- Чтобы написать хороший фельетон, тема не нужна, - заявил француз. Надо
просто уметь хорошо писать.
- Ну уж тут вы загнули, - возмутился Маклафлин.
- Без темы даже у такого словесного эквилибриста, как вы, ничего путного не
выйдет.
- Назовите любой предмет, хоть бы даже самый тривиальный, и я напишу про
него статью, которую моя газета с удовольствием напечатает, - протянул руку
д'Эвре. - Пари? Мое испанское седло против вашего цейсовского бинокля.
Все необычайно оживились.
- Ставлю двести рублей на д'Эвре! - объявил Соболев.
- На любую тему? - медленно повторил ирландец.
- Так-таки на любую?
- Абсолютно. Хоть вон про ту муху, что сидит на усе у полковника Лукана.
Румын поспешно отряхнул усы и сказал:
- Ставлю триста за мсье Маклафлина. Но какой взять предмет?
- Да вот хотя бы ваши старые сапоги. - Маклафлин ткнул пальцем на
запыленные юфтевые сапоги француза. - Попробуйте-ка написать про них так, чтобы
парижская публика читала и восторгалась.
Соболев вскинул ладони:
- Пока не ударили по рукам, я пас. Старые сапоги - это уж чересчур.
В результате на ирландца поставили тысячу, а желающих поставить на француза
не отыскалось. Варе стало жаль бедного д'Эвре, но денег ни у нее, ни у Пети не
было. Подойдя к Фандорину, все листавшему страницы с турецкими каракулями, она
сердито прошептала:
- Ну что же вы! Поставьте на него. Что вам стоит! Наверняка ведь получили
от своего сатрапа какие-нибудь серебреники. Я вам потом отдам.
Эраст Петрович поморщился и скучным голосом сказал:
- Сто рублей на м-мсье д'Эвре. - И снова углубился в чтение.
- Итого, десять к одному, - резюмировал Лукан. - Господа, выигрыш
небольшой, но верный.
В этот миг в шатер стремительно вошел Варин знакомец - капитан Перепелкин.
Его было не узнать: мундир с иголочки, сапоги сияют, на глазу импозантная черная
повязка (видно, синяк еще не прошел), голова обвязана белым бинтом.
- Ваше превосходительство, господа, я только что от барона Криденера! -
солидно объявил капитан. - Имею важное сообщение для прессы. Можете записать -
генерального штаба капитан Перепелкин, оперативный отдел. Пе-ре-пел-кин.
Никополь взят штурмом! Мы захватили в плен двух пашей и шесть тысяч солдат! Наши
потери - сущий пустяк. Победа, господа!
- Черт! Опять без меня! - простонал Соболев и бросился вон, даже не
попрощавшись.
Капитан проводил генерала несколько растерянным взглядом, но вестника уже
со всех сторон обступили журналисты. Перепелкин с видимым удовольствием стал
отвечать на их вопросы, щеголяя знанием французского, английского и немецкого.
Варю удивило поведение Эраста Петровича.
Он бросил книгу на стол, решительно растолкал корреспондентов и негромко
спросил:
- П-позвольте, капитан, вы не ошиблись? Ведь Криденер получил приказ занять
Плевну. Никополь в совершенно п-противоположном направлении.
Было в его голосе что-то такое, отчего капитан насторожился и на
журналистов обращать внимание перестал.
- Вовсе нет, милостивый государь. Я лично принял телеграмму из штаба
верховного, присутствовал при расшифровке и сам отнес ее господину барону.
Отлично помню текст: "Начальнику Западного отряда генераллейтенанту барону
Криденеру. Приказываю занять Никополь и укрепиться там силами не менее дивизии.
Николай".
Фандорин побледнел.
- Никополь? - еще тише спросил он. - А что Плевна?
Капитан пожал плечами:
- Понятия не имею.
У входа раздался стук шагов и звон оружия. Полог резко распахнулся, и в
шатер загля
...Закладка в соц.сетях
