Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...Вовсе нет, - поспешил уверить ее Маклафлин. - Но сейчас вы гораздо больше
похожи на мальчика, чем во время нашей первой встречи.
- Нам по пути? - спросила она, - Так садитесь ко мне, поболтаем. Лошадь-то
у вас не очень.
- Ужасная кляча. Моя Бесси умудрилась нагулять брюхо от драгунского
жеребца, и ее разнесло, как бочку. А штабной конюх Frolka меня не любит, потому
что я никогда из принципиальных соображений не даю ему взяток (то что у вас
называется па chai), и подсовывает таких одров! Где он их только берет! А ведь я
спешу по крайне важному, секретному делу.
Маклафлин многозначительно умолк, но было видно, что его всего распирает от
важности и секретности.
При всегдашней сдержанности альбионца это выглядело необычно похоже,
журналист и в самом деле разузнал нечто из ряда вон выходящее.
- Да присядьте на минутку, - вкрадчиво произнесла Варя. - Дайте отдохнуть
несчастному животному. У меня тут и пирожки с вареньем, и термостатическая
фляга. А в ней кофе с ромом...
Маклафлин достал из кармана часы на серебряной цепочке.
- Half past seven... Another forty minutes to get there... All right, an
hour. It'll be half past eight..., - пробормотал он на своем невразумительном
наречии и вздохнул. - Ну хорошо, разве что на минутку. Доеду с вами до развилки,
а там сверну на Петырницы.
Привязав поводья к коляске, он уселся рядом с Варей, один пирожок проглотил
целиком, от второго откусил половину и с удовольствием отхлебнул из крышечки
горячего кофе.
- В Петырницу-то зачем? - небрежно спросила Варя. - Снова встречаетесь со
своим плевненским осведомителем, да?
Маклафлин испытующе посмотрел на нее, поправил запотевшие от пара очки.
- Дайте слово, что никому не расскажете - по крайней мере до десяти часов,
- потребовал он.
- Честное слово, - сразу же сказала Варя. - Да что за новость такая?
Поколебленный легкостью, с которой было дано обещание, Маклафлин запыхтел,
но отступать было поздно, да и, похоже, очень уж хотелось поделиться.
- Сегодня, 10 декабря, а по вашему стилю 28 ноября 1877 года исторический
день, - торжественно начал он и перешел на шепот. - Но об этом во всем русском
лагере пока знает только один человек - ваш покорный слуга. О, Маклафлин не дает
па chai за то, что человек выполняет свои прямые служебные обязанности, но за
хорошую работу Маклафлин платит хорошо, можете мне поверить. Всё-всё, об этом
больше ни слова! - вскинул он ладонь, предупреждая вопрос, уже готовый сорваться
с Вариных губ. Источник информации я вам не назову. Скажу только, что он
неоднократно проверен и ни разу меня не подводил.
Варя вспомнила, как кто-то из журналистов с завистью говорил, что
сведениями о плевненской жизни корреспондента "Дейли пост" снабжает не какойнибудь
там болгарин, а чуть ли даже не турецкий офицер. Впрочем, в это мало кто
верил. А вдруг правда?
- Ну говорите же, не томите.
- Помните, до десяти часов вечера никому ни слова. Вы дали честное слово.
Варя нетерпеливо кивнула. Ох уж эти мужчины со своими дурацкими ритуалами.
Ну конечно, она никому не скажет.
Маклафлин наклонился к самому ее уху.
- Сегодня вечером Осман-паша сдастся.
- Да что вы! - вскричала Варя.
- Тише! Ровно в 10 часов вечера к командиру гренадерского корпуса генераллейтенанту
Ганецкому, чьи войска занимают позицию по левому берегу Вида, явятся
парламентеры. Я буду единственным из журналистов, кто окажется свидетелем этого
великого события. А заодно предупрежу генерала в половине десятого, не ранее, -
чтобы дозоры по ошибке не открыли по парламентерам огонь. Представляете, какая
получится статья?
- Представляю, - восхищенно кивнула Варя. - И что, никому-никому нельзя
рассказать?
- Вы меня погубите! - в панике воскликнул Маклафлин. - Вы дали слово!
- Хорошо-хорошо, - успокоила его она. - До десяти буду молчать, как рыба.
- А вот и развилка. Стой! - корреспондент ткнул извозчика в спину. Вам
направо, мадемуазель Варя, а мне налево. Предвкушаю эффект. Сидим с генералом,
пьем чай, болтаем о всякой ерунде, а в половине десятого я достаю часы и как бы
между прочим: "Кстати, Ivan Stepanovich, через полчаса к вам приедут от Османпаши".
А, каково?
Маклафлин возбужденно расхохотался и сунул ногу в стремя.
Через минуту Варя его уже не видела - скрылся за серым пологом набиравшего
силу дождя.
Лагерь за три месяца изменился до неузнаваемости. Палаток не осталось -
ровными шеренгами выстроились дощатые бараки. Повсюду мощеные дороги,
телеграфные столбы, аккуратные указатели. Все-таки хорошо, когда армией
командует инженер, подумала Варя.
В особой части, которая теперь занимала целых три дома, сказали, что
господину Фандорину выделен отдельный коттэдж (дежурный произнес новое слово с
явным удовольствием) и показали, как пройти.
"Коттэдж" нумер 158 оказался сборной щитовой избушкой в одну комнату и
находился на самой окраине штабного городка. Хозяин был дома, дверь открыл сам и
посмотрел на Варю так, что внутри у нее потеплело.
- Здравствуйте, Эраст Петрович, вот я и вернулась, - сказала она, отчего-то
ужасно волнуясь.
- Рад, - коротко произнес Фандорин и посторонился, давая пройти. Комната
была самая простая, но с шведской стенкой и целым арсеналом гимнастических
снарядов. На стене висела трехверстная карта.
Варя объяснила:
- Вещи оставила у милосердных сестер. Петя занят на службе, так я сразу к
вам.
- Вижу, здоровы. - Эраст Петрович осмотрел ее с головы до ног, кивнул. - Пприческа
новая. Это теперь такая мода?
- Да. Очень практично. А что тут у вас?
- Ничего. Сидим, осаждаем турку. - В голосе титулярного советника
прозвучало ожесточение. - Месяц сидим, два сидим, т-три сидим. Офицеры спиваются
от скуки, интенданты воруют, казна пустеет. В общем, все нормально. Война порусски.
Европа вздохнула с облегчением, наблюдает, к-как из России уходят
жизненные соки. Если Осман-паша продержится еще две недели, война будет ппроиграна.
Тон у Эраста Петровича был такой брюзгливый, что Варя сжалилась, шепнула:
- Не продержится.
Фандорин встрепенулся, пытливо заглянул в глаза.
- Что-то знаете? Что? Откуда?
Ну, она и рассказала. Уж Эрасту Петровичу можно, этот не побежит
рассказывать всякому встречному-поперечному.
- К Ганецкому? П-почему к Ганецкому? - нахмурился титулярный советник,
дослушав до конца.
Он подошел к карте и забормотал под нос:
- Д-далеко к Ганецкому. Самый фланг. Почему не в ставку? Стоп. Стоп.
С исказившимся лицом титулярный советник рванул с крючка шинель и кинулся к
двери.
- Что? Что такое? - истошно закричала Варя, бросаясь за ним.
- Провокация, - сквозь зубы, на ходу бросал Фандорин. - У Ганецкого оборона
тоньше. И за ним Софийское шоссе. Это не капитуляция. Это прорыв. Ганецкому зубы
заговорить. Чтоб не стрелял.
- Ой! - поняла она. - А это будут никакие не парламентеры? Вы куда? В штаб?
Эраст Петрович остановился.
- Без двадцати девять. В штабе долго. От начальника к начальнику. Время
уйдет. К Ганецкому не поспеть. К Соболеву! Полчаса галопом. Соболев не станет
командование запрашивать. Да, он рискнет. Ударит первым. Завяжет бой. Не поможет
Ганецкому, так хоть во фланг зайдет. Трифон, коня!
Надо же, денщик у него, растерянно подумала Варя.
Всю ночь вдали громыхало, а к рассвету стало известно, что раненый в бою
Осман капитулировал со всей своей армией: десять пашей и сорок две тысячи войска
сложили оружие.
Всё, кончилось плевненское сидение.
Убитых было много, корпус Ганецкого, захваченный врасплох нежданной атакой,
полег чуть не целиком. И у всех на устах было имя Белого Генерала, неуязвимого
Ахиллеса - Соболева-второго, который в решительный момент, на свой страх и риск,
ударил через оставленную турками Плевну, прямо Осману в неприкрытый бок.
Пять дней спустя, 3 декабря, государь, отбывавший с театра военных
действий, устроил в Парадиме прощальный смотр для гвардии. На церемонию были
приглашены доверенные лица и особо отличившиеся герои последнего сражения. За
Варей прислал свою коляску сам генерал-лейтенант Соболев, чья звезда взмыла
прямо к зениту. Не забыл, оказывается, старую знакомую блистательный Ахиллес.
Никогда еще Варя не оказывалась в столь изысканном обществе. От сияния
эполетов и орденов можно было просто ослепнуть. Честно говоря, она и не
подозревала, что в русской армии такое количество генералов. В первом ряду,
ожидая выхода высочайших лиц, стояли старшие военачальники, и среди них
неприлично молодой Мишель в неизменном белом мундире и без шинели, невзирая на
то, что день выдался хоть и солнечным, но морозным. Все взгляды были устремлены
на спасителя отечества, который, как показалось Варе, стал гораздо выше ростом,
шире в плечах и значительнее лицом, чем ранее. Видно, правду говорят французы,
лучшие дрожжи - слава.
Рядом вполголоса переговаривались два румяных флигель-адъютанта. Один все
косился черным, маслянистым глазом на Варю, и это было приятно.
- ... А государь ему: "В знак уважения к вашей доблести, мушир, возвращаю
вам вашу саблю, которую вы можете носить и у нас в России, где, надеюсь, вы не
будете иметь причины к какому-либо недовольству". Такая сцена - жалко тебя не
было.
- Зато я дежурил на совете 29-го, - ревниво откликнулся собеседник.
Собственными ушами слышал, как государь сказал Милютину: "Дмитрий Александрович,
испрашиваю у вас как у старшего из присутствующих георгиевских кавалеров
разрешения надеть георгиевский темляк на саблю. Кажется, я заслужил... "
"Испрашиваю"! Каково?
- Да, нехорошо, - согласился черноглазый. - Могли бы и сами догадаться. Не
министр, а фельдфебель какой-то. Уж государь проявил такую щедрость! Тотлебену и
Непокойчицкому - "Георгия" 2-й степени, Ганецкому "Георгия" 3-й степени. А тут
темляк.
- А что Соболеву? - живо спросила Варя, хотя с этими господами была
незнакома. Ну да ничего, военные условия, да и случай особенный.
- Уж верно что-нибудь особенное получит наш Ак-паша, - охотно ответил
черноглазый. - Если уж его начальник штаба Перепелкин сразу через звание
скакнул! Оно и понятно - не может же капитанишка на такой должности состоять. А
перед Соболевым нынче такие горизонты открываются, что дух захватывает. Везуч,
ничего не скажешь. Если б его не портили страсть к вульгару и дешевой
эффектности...
- Тсс! - прошипел второй. - Идут!
На крыльцо неказистого дома, гордо именуемого "походным дворцом", вышли
четверо военных: император, главнокомандующий, цесаревич и румынский князь.
Александр Николаевич был в зимнем форменном пальто, на эфесе сабли Варя углядела
яркое оранжевое пятнышко - не иначе как пресловутый темляк.
Оркестр грянул торжественный Преображенский марш.
Вперед лихо выкатился гвардейский полковник, отсалютовал и звонким,
подрагивающим от волнения басом зачеканил:
- Ваше им-ператорское величчество! Па-азвольте от офицеров вашего личчного
конвоя пре-паднести ззза-латую саблю с надписью "За храбрость"! В оз-наменование
са-авместной рратной службы! Куплена на личные средства офицеров!
Один из флигель-адъютантов шепнул Варе:
- Вот это ловко. Молодцы!
Государь принял подарок, вытер перчаткой слезу.
- Благодарю, господа, благодарю. Тронут. Всем вышлю от себя по сабле.
Полгода, так сказать, из одного котелка...
Он не договорил, только махнул рукой.
Вокруг растроганно засморкались, кто-то даже всхлипнул, а Варя внезапно
увидела в чиновной толпе, стоявшей подле самого крыльца, Фандорина. Этот-то как
сюда попал? Невелика фигура - титулярный советник. Однако тут же разглядела
рядом с Эрастом Петровичем шефа жандармов, и все разъяснилось. В конце концов,
истинный-то герой пленения турецкой армии Фандорин. Если б не он, здесь бы
сейчас парадов не устраивали. Тоже, наверно, награду получит.
Эраст Петрович поймал Варин взгляд и состроил ипохондрическую гримасу.
Всеобщего воодушевления он явно не разделял.
После парада, когда она весело отбивалась от черноглазого флигельадъютанта,
все пытавшегося найти общих петербургских знакомых, Фандорин подошел
и, слегка поклонившись, сказал:
- Прошу извинить, господин п-полковник. Варвара Андреевна, нас с вами хочет
видеть император.
Глава одиннадцатая, в которой Варя проникает в высшие сферы политики
"Таймс" (Лондон), 16(4)декабря 1877 г.
Дерби и Карнарвон грозят отставкой
Вчера на заседании кабинета министров граф Биконсфильд предложил
потребовать от Парламента чрезвычайного кредита в 6 миллионов фунтов стерлингов
на снаряжение экспедиционного корпуса, который в скором времени может быть
отправлен на Балканы, дабы защитить интересы империи от непомерных притязаний
царя Александра. Решение было принято, несмотря на противодействие министра
иностранных дел лорда Дерби и министра колоний лорда Карнарвона, выступающих
против прямой конфронтации с Россией. Оба министра, оказавшиеся в меньшинстве,
подали ее величеству прошения об отставке. Реакция королевы пока неизвестна.
Для парада в высочайшем присутствии Варя надела все самое лучшее, поэтому
краснеть перед государем за свой наряд (да еще со скидкой на походные условия)
ей не придется - вот первое, что пришло в голову. Бледно-лиловая шляпа с
муаровой лентой и вуалью, фиолетовое дорожное платье с вышивкой по корсету и
умеренным шлейфом, черные ботики на перламутровых пуговках. Скромно, без
аффектации, но прилично - спасибо букарештским магазинам.
- Нас будут награждать? - спросила она по дороге у Эраста Петровича.
Он тоже был при параде: брюки со складочкой, сапоги начищены до зеркального
блеска, в петлице отутюженного сюртука какой-то орденок. Ничего не скажешь,
смотрелся титулярный советник совсем неплохо, только больно уж молод.
- Вряд ли.
- Почему? - изумилась Варя.
- Слишком много чести, - задумчиво ответил Фандорин. - Еще г-генералов не
всех наградили, а наш номер шестнадцатый.
- Но ведь если бы не мы с вами... То есть, я хочу сказать, если бы не вы,
Осман-паша непременно бы прорвался! Представляете, что бы тогда было?
- П-представляю. Но после победы о таком обычно не думают. Нет, здесь
пахнет политикой, уж поверьте опыту.
В "походном дворце" было всего шесть комнат, поэтому функцию приемной
выполняло крыльцо, где уже топтались с десяток генералов и старших офицеров,
дожидавшихся приглашения предстать пред высочайшие очи. Вид у всех был
глуповато-радостный - пахло орденами и повышениями. На Варю ожидавшие уставились
с понятным любопытством. Она надменно взглянула поверх голов на низкое зимнее
солнце. Пусть поломают голову, кто такая эта юная дама под вуалью и зачем
явилась на аудиенцию.
Ожидание затягивалось, но было совсем не скучно.
- Кто это там так долго, генерал? - величественно спросила Варя у высокого
старика в косматых подусниках.
- Соболев, - со значительной миной сказал генерал. - Уж полчаса как вошел.
- Он приосанился, тронул на груди новенький орден с черно-оранжевым бантом. -
Простите, сударыня, не представился. Иван Степанович Ганецкий, командующий
гренадерским корпусом. - И выжидательно замолчал.
- Варвара Андреевна Суворова, - кивнула Варя. - Рада познакомиться.
Но тут Фандорин с не свойственной ему в обычных обстоятельствах
бесцеремонностью вылез вперед, не дал договорить:
- Скажите, генерал, был ли у вас п-перед самым штурмом корреспондент газеты
"Дейли пост" Маклафлин?
Ганецкий с неудовольствием взглянул на штатского молокососа, однако, должно
быть, рассудил, что к государю черт-те кого не вызовут, и учтиво ответил:
- Как же, был. Из-за него все и произошло.
- Что именно? - с туповатым видом спросил Эраст Петрович.
- Ну как же, вы разве не слыхали? - Генерал, видно, уже не в первый раз
принялся объяснять. - Я Маклафлина знаю еще по Петербургу. Серьезный человек и
России друг, хоть подданный королевы Виктории. Когда он сказал, что с минуты на
минуту ко мне сам Осман сдаваться пожалует, я погнал на передний край вестовых,
чтоб упаси Боже пальбу не открыли. А сам, старый дурак, кинулся парадный китель
надевать. - Генерал конфузливо улыбнулся, и Варя решила, что он ужасно
симпатичный. - Вот турки и сняли дозоры без единого выстрела. Хорошо хоть, мои
молодцы-гренадеры не подвели, продержались, пока Михал Дмитрич в тыл Осману не
ударил.
- Куда делся Маклафлин? - спросил титулярный советник, глядя на Ганецкого в
упор холодными голубыми глазами.
- Не видел, - пожал плечами генерал. - Не до того было. Такое началось - не
приведи Господь. Башибузуки до самого штаба добрались, насилу я от них ноги унес
в своем парадном кителе.
Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел раскрасневшийся Соболев, глаза его
горели каким-то особенным блеском.
- С чем поздравить, Михаил Дмитриевич? - спросил кавказского вида генерал в
черкеске с золочеными газырями.
Все затаили дыхание, а Соболев не торопился с ответом, держал эффектную
паузу. Обвел всех взглядом. Варе весело подмигнул.
Но она так и не узнала, как именно одарил император героя Плевны, потому
что за плечом небожителя возникла будничная физиономия Лаврентия Аркадьевича
Мизинова. Главный жандарм империи поманил Фандорина и Варю пальцем. Сердце
забилось часто-часто.
Когда она проходила мимо Соболева, тот тихонько шепнул:
- Варвара Андреевна, я непременно дождусь.
Из сеней попали сразу в адъютантскую, где за столами сидели дежурный
генерал и двое офицеров. Направо были личные покои государя, налево рабочий
кабинет.
- На вопросы отвечать громко, отчетливо, обстоятельно, инструктировал на
ходу Мизинов. - Подробно, но не уклоняясь в сторону.
В простом кабинете, обставленном походной, карельской березы мебелью,
находились двое: один сидел в кресле, другой стоял спиной к окну. Варя, конечно,
сначала взглянула на сидевшего, но то был не Александр, а сухонький старичок, в
золотых очках, с умным, тонкогубым личиком и ледяными, не пускающими внутрь
глазами. Государственный канцлер князь Корчаков собственной персоной - точно
такой же, как на портретах, разве только посубтильней. Личность в некотором роде
легендарная. Кажется, был министром иностранных дел, когда Варя еще и на свет не
родилась. А главное - учился в лицее с Поэтом. Это про него: "Питомец мод,
большого света друг, обычаев блестящий наблюдатель". Однако в восемьдесят лет
"питомец мод", скорее, заставлял вспомнить другое стихотворение, включенное в
гимназическую программу.
... Кому ж из вас под старость день Лицея Торжествовать придется одному?
Несчастный друг! средь новых поколений Докучный гость и лишний, и чужой, Он
вспомнит нас и дни соединений, Закрыв глаза дрожащею рукой...
Рука у канцлера и впрямь подрагивала. Он достал из кармана батистовый
платочек и высморкался, что отнюдь не помешало ему въедливейшим образом
рассмотреть сначала Варю, а потом Эраста Петровича, причем на последнем взгляд
легендарной личности застрял надолго.
Однако, завороженная видом царскосельского лицеиста, Варя совсем забыла про
главное из присутствующих лиц. Она смущенно обернулась к окну, немного подумала
и сделала книксен - как в гимназии при входе в класс директрисы.
Государь, в отличие от Корчакова, проявил к ее особе больше интереса, чем к
Фандорину. Знаменитые романовские глаза - пристальные, месмеризующие и заметно
навыкате - смотрели строго и требовательно. Проникают в самую душу - это так
называется, подумала Варя и немножко рассердилась. Рабская психология и
предрассудки. Просто имитирует "взгляд василиска", которым так гордился его
папенька, чтоб ему в гробу перевернуться. И она тоже принялась демонстративно
рассматривать того, чьей волей жила вся восьмидесятимиллионная держава.
Наблюдение первое: да он совсем старик! Набрякшие веки, бакенбарды и
подкрученные усы с сильной проседью, пальцы узловатые, подагрические. Да ведь и
то - в следующем году шестьдесят. Почти бабушкин ровесник.
Наблюдение второе: не такой добрый, как пишут в газетах. Скорее,
равнодушный, усталый. Все на свете повидал, ничему не удивится, ничему особенно
не обрадуется.
Наблюдение третье, самое интересное: несмотря на возраст и порфироносность,
неравнодушен к женскому полу. А иначе зачем, ваше величество, по груди и талии
взглядом рыскать? Видно, правду говорят про него и княжну Долгорукову, которая
вдвое моложе. И Варя окончательно перестала бояться Царя-Освободителя.
- Ваше величество, это титулярный советник Фандорин. Тот самый. С ним его
помощница девица Суворова. - Так их представил шеф жандармов.
Царь не сказал "здравствуйте" и даже не кивнул. Не спеша закончил осмотр
Вариной фигуры, потом повернул голову к Эрасту Петровичу и негромко молвил поактерски
поставленным голосом:
- Помню, Азазель. И Соболев только что говорил.
Он сел за письменный стол и кивнул Мизинову:
- Приступай. А мы с Михайлой Александровичем послушаем.
Мог бы предложить даме стул, хоть и император, не одобрила Варя,
окончательно и бесповоротно разуверившись в монархическом принципе.
- Сколько у меня времени? - почтительно спросил генерал. - Я знаю,
государь, как вы сегодня заняты. Да и плевненские герои ждут.
- Времени столько, сколько понадобится. Тут вопрос не только
стратегический, но и дипломатический, - пророкотал император и с ласковой
улыбкой взглянул на Корчакова. - Вон Михаила Александрович специально из
Букарешта приехал. Тряс в карете старые косточки.
Князь привычно растянул рот в лишенной малейших признаков веселья улыбке, и
Варя вспомнила, что у канцлера в прошлом году была какая-то личная трагедия.
Кто-то там у него умер - не то сын, не то внук.
- Да уж не обессудьте, Лаврентий Аркадьевич, - унылым голосом сказал
канцлер. - Испытываю сомнения. Слишком авантюрно получается, даже и для
господина Дизраэли. А герои подождут. Ожидание награды - приятнейшее из
времяпрепровождений. Так что излагайте, а мы послушаем.
Мизинов молодцевато расправил плечи и, вопреки ожиданиям, обратился не к
Фандорину, а к Варе:
- Госпожа Суворова, расскажите подробно про обе ваши встречи с
корреспондентом газеты "Дейли пост" Шеймасом Маклафлином - во время третьего
плевненского штурма и накануне прорыва Османа-паши.
Что ж - Варя рассказала.
Оказалось, что и царь, и канцлер хорошо умеют слушать. Корчаков перебил
только два раза. Сначала спросил:
- Это какой же граф Зуров? Не Александра Платоновича сын?
А во второй раз:
- Так, значит, Маклафлин с Ганецким хорошо знаком, если назвал по имениотчеству?
Государь же раздраженно ударил ладонью по столу, когда Варя объясняла про
информаторов, которыми обзавелись в Плевне многие из журналистов:
- Ты мне еще не объяснил, Мизинов, как вышло, что Осман всю армию для
прорыва в кулак стянул, а твои лазутчики вовремя не донесли!
Шеф жандармов заволновался, готовясь оправдываться, но Александр махнул
рукой:
- Потом. Продолжай, Суворова.
"Продолжай". Каково? В первом классе, и то на "вы" называли. Варя
демонстративно выдержала паузу, но все-таки довела рассказ до конца.
- По-моему, картина ясная, - сказал царь, взглянув на Корчакова. Пускай
Шувалов готовит ноту.
- А я не убежден, - ответил канцлер. - Послушаем выводы почтеннейшего
Лаврентия Аркадьевича.
Тщетно Варя силилась понять, из-за чего у императора и его главного
дипломатического советника возникли разногласия. Ясность внес Мизинов.
Он достал из-за обшлага несколько листков и, откашлявшись, заговорил, очень
похожий на зубрилу-отличника:
- Если позволите, я от частного к общему. Итак. Прежде всего должен
повиниться. Все время, пока армия осаждала Плевну, против нас действовал хитрый,
жестокий враг, которого моя служба не сумела вовремя выявить. Именно из-за
козней этого тщательно законспирированного врага мы потеряли столько времени и
людей, а 30 ноября чуть и вовсе не лишились плодов всех наших многомесячных
усилий.
При этих словах император осенил себя крестным знамением
- Уберег Господь Россию.
- После третьего штурма мы - а точнее, я, ибо выводы были мои совершили
серьезную ошибку. Сочли за главного турецкого агента жандармского подполковника
Казанзаки, и тем самым предоставили истинному виновнику полную свободу действий.
Ныне не вызывает сомнений, что нам с самого начала вредил британский подданный
Маклафлин. Это несомненно агент высшего класса, незаурядный актер, готовившийся
к своей миссии долго и обстоятельно.
- Как этот субъект вообще попал в действующую армию? - недовольно спросил
государь. - У вас что, давали корреспондентам визу безо всякой проверки?
- Разумеется, проверка была, и претщательная, - развел руками шеф
жандармов. - На каждого из иностранных журналистов запрашивали в редакциях
список публикаций, согласовывали с нашими посольствами. Каждый из
корреспондентов - человек известный, с именем, в враждебности к России не
замечен. А уж Маклафлин особенно. Я же говорю, очень обстоятельный господин. Он
сумел завязать дружеские отношения со многими русскими генералами и офицерами
еще во время среднеазиатской кампании. А прошлогодние репортажи о турецких
зверствах в Болгарии составили Маклафлину репутацию друга славян и искреннего
приверженца России. Между тем, все это время он наверняка действовал по тайной
инструкции своего правительства, которое, как известно, относится к нашей
восточной политике с неприкрытой враждебностью.
До поры до времени Маклафлин ограничивался чисто шпионской деятельностью.
Он, конечно же, передавал в Плевну сведения о нашей армии, для чего сполна
воспользовался свободой, которая была опрометчиво предоставлена иностранным
журналистам. Да, многие из них имели не контролируемые нами контакты с
осажденным городом, и это не вызывало у наших контрразведовательных органов
никаких подозрений. Впредь сделаем соответствующие выводы. Тут опять моя вина...
Пока мог, Маклафлин действовал чужими руками. Ваше величество, конечно, помнит
инцидент с румынским полковником Луканом, в книжке которого фигурировал
загадочный J. Я опрометчиво решил, что речь идет о жандарме Казанзаки. Увы, я
ошибся. J означало "журналист", то есть тот же британец.
Однако, когда в ходе третьего штурма судьба Плевны и всей войны повисла на
волоске, Маклафлин перешел к прямой диверсии. Уверен, что действовал он не на
свой страх и риск, а име
...Закладка в соц.сетях
