Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...л на сей счет инструкции от начальства. Сожалею, что с
самого начала не установил негласное наблюдение за британским дипломатическим
агентом полковником Веллсли. Я уже докладывал вашему величеству об
антироссийских маневрах этого господина, которому турецкий интерес явно ближе
нашего.
Теперь восстановим события 30 августа. Генерал Соболев, действуя по
собственной инициативе, прорвал турецкую оборону и вышел на южную окраину
Плевны. Это и понятно - ведь предупрежденный своим агентом о плане нашего
наступления, Осман стянул все силы в центр. Удар Соболева застал его врасплох.
Но и наше командование вовремя об успехе не узнало, а Соболев имел недостаточно
сил, чтобы двигаться дальше. Маклафлин с прочими журналистами и иностранными
наблюдателями, среди которых, замечу мимоходом, находился и полковник Веллсли,
случайно оказались в самой ключевой точке нашего фронта - между центром и левым
флангом. В шесть часов через турецкие заслоны прорывается граф Зуров, адъютант
Соболева. Проезжая мимо журналистов, которые ему хорошо знакомы, он кричит об
успехе своего отряда. Что происходит дальше? Все корреспонденты бросаются в тыл,
чтобы поскорее сообщить по телеграфу о том, что русская армия побеждает. Все -
но только не Маклафлин. Суворова встречает его примерно полчаса спустя - одного,
забрызганного грязью и почему-то выезжающего из зарослей. Безусловно, у
журналиста было и время и возможность догнать гонца и убить его, а заодно и
подполковника Казанзаки, на свою беду увязавшегося за Зуровым. Ведь оба они
хорошо знали Маклафлина и вероломства от него ожидать никак не могли. Ну, а
инсценировать самоубийство подполковника было несложно - оттащил тело в кусты,
пальнул два раза в воздух из жандармова револьвера, и довольно. Вот я на эту
удочку и попался.
Мизинов сокрушенно потупился, однако, не дождавшись от его величества
очередного упрека, двинулся дальше:
- Что же касается недавнего прорыва, то здесь Маклафлин действовал по
согласованию с турецким командованием. Он был, можно сказать, козырной картой
Османа. Расчет у них был прост и верен: Ганецкий - генерал заслуженный, но,
прошу извинения за прямоту, не семи пядей во лбу. Он, как мы знаем, и не подумал
усомниться в информации, переданной журналистом. Надо благодарить решительность
генерал-лейтенанта Соболева...
- Да это Эраста Петровича надо благодарить! - не сдержавшись воскликнула
Варя, смертельно обидевшаяся за Фандорина. Стоит, молчит, за себя постоять не
может. Что его сюда, в качестве мебели привели? - Это Фандорин поскакал к
Соболеву и убедил его атаковать!
Император изумленно уставился на дерзкую нарушительницу этикета, а
старенький Корчаков укоризненно покачал головой. Даже Фандорин, и тот, кажется,
смутился - переступил с ноги на ногу. В общем, всем Варя не угодила.
- Продолжай, Мизинов, - кивнул император.
- С позволения вашего величества, - поднял сморщенный палец канцлер. - Если
Маклафлин затеял столь ответственную диверсию, зачем ему понадобилось извещать о
своем намерении сию девицу? - Палец качнулся в сторону Вари.
- Но это же очевидно! - Мизинов вытер вспотевший лоб. - Расчет был на то,
что Суворова немедленно разнесет такую сногсшибательную новость по всему лагерю.
Сразу же дойдет до штаба. Ликование, сумбур. Дальнюю канонаду сочтут салютом.
Возможно даже, на радостях первому донесению от атакованного Ганецкого не
поверят - станут перепроверять. Мелкий штрих, импровизация ловкого интригана.
- Пожалуй, - согласился князь.
- Но куда делся этот Маклафлин? - спросил царь. - Вот кого бы допросить, да
очную ставку с Веллсли устроить. Ох, не отвертелся бы полковник!
Корчаков мечтательно вздохнул:
- Да-а, такой, как говорят в Замоскворечье, компрометаж позволил бы нам
полностью нейтрализовать британскую дипломатию.
- Ни среди пленных, ни среди убитых Маклафлин, к сожалению, не обнаружен, -
тоже вздохнул, но в другой тональности Мизинов. - Сумел уйти. Уж не ведаю, каким
образом. Ловок, змей. Нет среди пленных и советника Осман-паши пресловутого Алибея.
Того самого бородача, который сорвал нам первый штурм и который, как мы
предполагаем, является alter ego самого Анвара-эфенди. О сем последнем я
представлял вашему величеству докладную записку.
Государь кивнул.
- Ну что вы скажете теперь, Михаиле Александрович?
Канцлер прищурился:
- А то, что интересная может получиться комбинация, ваше величество. Если
все это правда, то на сей раз англичане зарвались, переусердствовали. Хорошо
отработать - так еще и в выигрыше окажемся.
- Ну-ка, ну-ка, что вы там замыслили? - с любопытством спросил Александр.
- Государь, с взятием Плевны война вступила в завершающий фазис.
Окончательная победа над турками - дело нескольких недель. Подчеркиваю: над
турками. Но не получилось бы, как в пятьдесят третьем, когда мы начинали войной
против турок, а ввязались в схватку со всей Европой. Наши финансы подобного
противостояния не выдержат. Сами знаете, во что нам стала эта кампания.
Царь поморщился, как от зубной боли, а Мизинов сокрушенно покачал головой.
- Меня очень встревожила решительность и грубость действий этого самого
Маклафлина, - продолжил Корчаков. - Она свидетельствует о том, что в своем
нежелании пускать нас к проливам Британия готова идти на любые, даже самые
крайние меры. Не будем забывать, что их военная эскадра стоит в Босфоре. А тем
временем в тыл нам целит милейшая Австрия, однажды уже вонзившая нож в спину
вашему батюшке. По правде говоря, пока вы тут воевали с Осман-пашой, я все
больше про другую войну задумывался, про дипломатическую. Ведь мы проливаем
кровь, тратим огромные средства и ресурсы, а в результате можем остаться ни с
чем. Проклятая Плевна съела драгоценное время и подмочила репутацию нашей армии.
Вы уж, ваше величество, простите старика, что в такой день вороной каркаю...
- Бросьте, Михаила Александрович, - вздохнул император, - мы не на параде.
Неужто я не понимаю?
- До разъяснений, сделанных Лаврентием Аркадьевичем, я был настроен весьма
пессимистически. Спроси вы меня час назад: "Скажи-ка, старая лиса, на что мы
можем рассчитывать после виктории?" - я бы честно ответил: "Автономия Болгарии
да кусочек Кавказа - вот максимум прибытка, жалкая цена за десятки тысяч убитых
и потраченные миллионы".
- А теперь? - чуть подался вперед Александр.
Канцлер выразительно посмотрел на Варю и Фандорина.
Мизинов понял смысл взгляда и сказал:
- Ваше величество, я понимаю, куда клонит Михаил Александрович. Я пришел к
тому же умозаключению, и привел с собой титулярного советника Фандорина
неслучайно. А вот госпожу Суворову мы, пожалуй, могли бы отпустить.
Варя вспыхнула. Оказывается, ей здесь не доверяют. Какое унижение быть
выставленной за дверь, да еще на самом интересном месте!
- П-прошу прощения за дерзость, - впервые за все время аудиенции разомкнул
уста Фандорин, - но это неразумно.
- Что именно? - насупил рыжеватые брови император.
- Нельзя доверять сотруднику наполовину, ваше в-величество Влечет за собой
ненужные обиды и вредит делу. Варвара Андреевна знает так много, что об
остальном все равно без т-труда догадается.
- Ты прав, - признал царь. - Говорите, князь.
- Мы должны воспользоваться этой историей, чтобы опозорить Британию перед
всем миром. Диверсия, убийства, сговор с одной из воюющих сторон в нарушение
нейтралитета - это неслыханно. Честно говоря, я поражаюсь неосторожности графа
Биконсфильда. А если б мы сумели взять Маклафлина, и он дал показания? Скандал!
Кошмар! Для Англии, разумеется. Ей пришлось бы уводить свою эскадру,
оправдываться перед всей Европой и еще долго зализывать раны. Во всяком случае,
в Восточном конфликте сент-джемсский кабинет был бы вынужден сказать "пас". А
без Лондона наши австро-венгерские друзья сразу бы присмирели. Вот тогда мы
могли бы воспользоваться плодами победы в полной мере и...
- Мечты, - довольно резко прервал старика Александр. - Маклафлина у нас
нет. Спрашивается, что делать?
- Добыть, - невозмутимо ответил Корчаков.
- Но как?
- Не знаю, ваше величество, я не начальник Третьего отделения. - И канцлер
умолк, благодушно сложив ручки на тощем животе.
- У нас есть уверенность в виновности англичан и есть косвенные
доказательства, но нет прямых, - принял эстафету Мизинов. - Значит, их надо
раздобыть... или соорудить. Хм...
- Объяснись, - поторопил его царь. - И не мямли, Мизинов, говори напрямую.
Не в фанты играем.
- Слушаюсь, ваше величество. Маклафлин сейчас или в Константинополе или,
что вернее всего, держит путь в Англию, поскольку его миссия выполнена. В
Константинополе у нас целая сеть секретной агентуры, и похитить мерзавца будет
не так уж сложно. В Англии это сделать труднее, но при толковой организации...
- Я не желаю этого слышать! - вскричал Александр. - Что за гадости ты
говоришь!
- Сами же велели не мямлить, - развел руками генерал.
- Привезти Маклафлина в мешке, конечно, не дурно бы, - задумчиво произнес
канцлер, - да уж больно хлопотно и ненадежно. Как бы самим в скандал не
вляпаться. В Константинополе еще ничего, а вот в Лондоне я бы не рекомендовал.
- Хорошо, - с горячностью тряхнул головой Мизинов. - Если Маклафлин
обнаружится в Лондоне, мы его не тронем. Но поднимем в тамошней прессе скандал
по поводу неблаговидного поведения британского корреспондента. Английской
публике проделки Маклафлина не понравятся, ибо в рамки пресловутой fair play
"Честная игра (англ.)" они никак не вписываются.
Корчаков одобрил:
- А вот это дельно. Чтобы связать Биконсфильду и Дерби руки, хватит и
хорошего скандала в газетах.
Все время, пока шло это обсуждение, Варя незаметно, по четверть шажочка,
перемещалась поближе к Эрасту Петровичу и вот, наконец, оказалась в
непосредственной близости от титулярного советника.
- Кто это Дерби? - шепотом спросила она.
- Министр иностранных дел, - почти не шевеля губами, прошелестел Фандорин.
Мизинов оглянулся на шептунов и грозно двинул бровями.
- Ваш Маклафлин, видно, тертый калач, без особых предрассудков и
сантиментов, - продолжил канцлер свои рассуждения. - Если разыскать его в
Лондоне, то можно еще до всякого скандала провести с ним конфиденциальную
беседу. Предъявить улики, пригрозить оглаской... Ведь случись скандал, он
конченый человек. Я британские обычаи знаю - в обществе ему никто руки не
подаст, хоть обвесься орденами с головы до ног. Опять же два убийства это не
шутки. Уголовным процессом пахнет. Человек он умный. Если еще и хороших денег
предложить, да поместьем где-нибудь в Заволжье пожаловать... Может дать
необходимые сведения, а Шувалов использует их для давления на лорда Дерби.
Пригрозит разоблачением, и британский кабинет немедленно станет шелковым... Как,
генерал, клюнет Маклафлин на комбинацию угрозы и подкупа?
- Никуда не денется, - уверенно пообещал генерал.
- Я этот вариант тоже рассматривал. Для того и привел с собой Эраста
Фандорина. Без высочайшего одобрения назначить человека на такое тонкое дело не
посмел. Уж больно многое на карту поставлено. Фандорин находчив, решителен,
оригинального строя мысли, а главное, уже бывал в Лондоне с секретным,
наисложнейшим заданием и блестяще справился. Знает язык. С Маклафлином знаком
лично. Надо - похитит. Нельзя похитить - договорится. Не договорится - поможет
Шувалову организовать хороший скандал. Может свидетельствовать против Маклафлина
и сам как непосредственый очевидец. Обладает незаурядным даром убеждения.
- А Шувалов кто? - прошептала Варя.
- Наш посол, - рассеянно ответил титулярный советник, думавший о чем-то
своем и, кажется, не очень-то слушавший генерала.
- Как, Фандорин, справишься? - спросил император. - Съездишь в Лондон?
- Съезжу, ваше в-величество, - сказал Эраст Петрович. - Отчего же не
съездить...
Самодержец испытующе посмотрел на него, уловив недосказанность, но Фандорин
больше ничего не присовокупил.
- Что ж, Мизинов, действуй по двум направлениям, - подытожил Александр. -
Ищи и в Константинополе, и в Лондона Времени только не теряй, мало его осталось.
Когда вышли в адъютантскую;, Варя спросила генерала:
- А если Маклафлин вообще не отыщется?
- Уж поверьте моему чутью, милая, - вздохнул генерала - С этим джентльменом
мы еще непременно встретимся.
Глава двенадцатая, в которой события принимают неожиданный оборот
"Петербургские ведомости", 8(20) января 1878 г.
ТУРКИ ПРОСЯТ МИРА!
После Капитуляции Вессель-паши, после взятия Филиппополя и сдачи древнего
Адрианополя, распахнувшего вчера ворота перед казаками Белого Генерала, участь
войны окончательно решилась, и сегодня утром в расположение наших доблестных
войск прибыл поезд с турецкими парламентерами. Состав задержан в Адрианополе, а
паши переправлены в штаб главнокомандующего, квартирующего в местечке Германлы.
Когда глава турецкой делегации 76-летний Намык-паша ознакомился с
предварительными условиями мира, то в отчаянии воскликнул: "Votre arm. Je est
victorieuse, votre ambition est satisfaite et la Turkic est d'Jtruite! "Ваша
армия победила, ваше честолюбие удовлетворено, а Турции более не существует!
(фр.)"" Что ж, скажем мы, туда ей, Турции, и дорога.
Так толком и не попрощались. На крыльце "походного дворца" Варю подхватил
Соболев, околдовал магнетизмом славы и успеха, увез в свой штаб праздновать
победу. Эрасту Петровичу она едва успела кивнуть, а наутро его в лагере уже не
было. Денщик Трифон сказал: "Уехали. Через месяц заходите".
Но месяц прошел, а титулярного советника все не было. Видимо, найти
Маклафлина в Англии оказалось не так-то просто.
Не то чтобы Варя скучала - наоборот. Как снялись с плевненского лагеря,
жизнь стала увлекательной. Что ни день - переезды, новые города,
умопомрачительные горные пейзажи и бесконечные торжества по поводу чуть ли не
ежедневных викторий. Штаб верховного переехал сначала в Казанлык, за Балканский
хребет, потом еще южнее, в Германлы. Тут и зимы-то никакой не было. Деревья
стояли зеленые, снег виднелся только на вершинах дальних гор.
Без Фандорина заняться было нечем. Варя по-прежнему числилась при штабе,
исправно получила жалованье и за декабрь, и за январь, плюс походные, плюс
наградные к Рождеству. Денег накопилось изрядно, а тратить не на что. Хотела раз
в Софии купить очаровательный медный светильник (ну точь-в-точь лампа Аладдина)
- какое там. Эвре и Гриднев сцепились чуть не до драки - кто преподнесет Варе
безделушку. Пришлось уступить.
Да, о Гридневе. Восемнадцатилетнего прапорщика к Варе приставил Соболев.
Герой Плевны и Шейнова был денно и нощно занят ратными трудами, но про Варю не
забывал. Когда удавалось вырваться в штаб, непременно заглядывал, присылал
гигантские букеты, приглашал на праздники (Новый Год вот дважды встречали - по
западному стилю и по-русски). Но и этого настырному Мишелю было мало.
Откомандировал в Варино распоряжение одного из своих ординарцев - "для помощи в
дороге и защиты". Прапорщик сначала дулся и смотрел на начальство в юбке
волчонком, но довольно быстро приручился и, кажется, даже проникся
романтическими чувствами. Смешно, но лестно. Гриднев был некрасив (красивого
стратег Соболев не прислал бы), но мил и по-щенячьи пылок. Рядом с ним
двадцатидвухлетняя Варя чувствовала себя женщиной взрослой и бывалой.
Положение у нее было довольно странное. В штабе ее, судя по всему, считали
Соболевской любовницей. Поскольку отношение к Белому Генералу было восторженновсепрощающее,
никто Варю не осуждал. Напротив, частица Соболевского сияния как
бы распространялась и на нее. Пожалуй, многие офицеры даже возмутились бы,
узнав, что она смеет отказывать преславному Ахиллесу во взаимности и хранит
верность какому-то жалкому шифровальщику.
С Петей, по правде говоря, складывалось не очень. Нет, он не ревновал, сцен
не устраивал. Однако после несостоявшегося самоубийства Варе с ним стало трудно.
Во-первых, она его почти не видела - Петя "смывал вину" трудом, поскольку смыть
вину кровью в шифровальном отделе было невозможно. Дежурил по две смены подряд,
спал там же, на складной койке, в клуб к журналистам не ходил, участия в
пирушках не принимал. И Рождество, и сочельник пришлось отмечать без него. При
виде Вари его лицо загоралось тихой, ласковой радостью. А говорил с ней, словно
с иконой Владимирской Богоматери: и светлая она, и единственная надежда, и без
нее он совсем пропал бы.
Жалко его было безумно. И в то же время все чаще подступал неприятный
вопрос: можно ли выходить замуж из жалости? Получалось, что нельзя. Но еще
немыслимей было бы сказать: "Знаешь, Петенька, я передумала и твоей женой не
стану". Это все равно что подранка добить. В общем, куда ни кинь, все клин.
В кочевавшем с места на место пресс-клубе по-прежнему собиралась
многочисленная компания, но уже не такая шумная, как в незабвенные зуровские
времена. В карты играли умеренно, по-маленькой. Шахматные партии с исчезновением
Маклафлина вовсе прекратились. Об ирландце журналисты не поминали, во всяком
случае при русских, однако двое остальных британских корреспондентов были
подвергнуты демонстративному бойкоту и бывать в клубе перестали.
Случались, конечно, и попойки, и скандалы. Дважды чуть не дошло до
кровопролития, и оба раза, как на грех, из-за Вари.
Сначала, еще в Казанлыке, один заезжий адъютантик, не вполне разобравшийся
в Барином статусе, неудачно пошутил: назвал ее "герцогиней Мальборо", явно
намекая на то, что "герцог Мальборо" - Соболев. Д'Эвре потребовал от наглеца
извинений, тот спьяну заартачился, и пошли стреляться. Вари тогда в шатре не
было, а то она, конечно, прекратила бы этот дурацкий конфликт. Но ничего,
обошлось: адъютантик промазал, д'Эвре ответным выстрелом сбил ему с головы
фуражку, после чего обидчик протрезвел и признал, свою не правоту.
В другой раз к барьеру вызвали уже самого француза, и опять за шутку - но
на сей раз, на взгляд Вари, довольно смешную. Это было уже после того, как ее
повсюду стал сопровождать юный Гриднев. Д'Эвре опрометчиво заметил вслух, что
"мадемуазель Барбара" теперь похожа на Анну Иоанновну с арапчонком, после чего
прапорщик, не устрашившись грозной репутации корреспондента, потребовал от него
немедленной сатисфакции. Поскольку сцена произошла в Варином присутствии, до
пальбы не дошло. Гридневу она велела помалкивать, а д'Эвре - взять свои слова
обратно. Корреспондент тут же покаялся, признав, что сравнение неудачно и
monsieur sous-lieutenant "Господин младший лейтенант (фр.)" скорее напоминает
Геркулеса, захватившего керинейскую лань. На том и помирились.
Временами Варе казалось, что д'Эвре бросает на нее взоры, которые можно
растолковать только в одном смысле, однако внешне француз держался сущим
Баярдом. Как и другие журналисты, он по несколько дней пропадал на передовой, и
виделись они теперь реже, чем под Плевной. Но однажды произошел у них наедине
некий разговор, который Варя впоследствии восстановила по памяти и слово в слово
записала в дневнике (после отъезда Эраста Петровича почему-то потянуло писать
дневник - должно быть, от безделья).
Сидели в придорожной корчме, на горном перевале. Грелись у огня, пили
горячее вино, и журналиста немножко развезло с мороза.
- Ах, мадемуазель Барбара, если бы я был не я, - горько усмехнулся д'Эвре,
не ведая, что почти дословно повторяет обожаемого Варей Пьера Безухова. - Если
бы я был в ином положении, с иным характером, с иной судьбой... - Он посмотрел
на нее так, что сердце у Вари в груди запрыгало, как через скакалку. - Я бы
непременно посоперничал с блистательным Мишелем. Как, был бы у меня против него
хоть один шанс?
- Конечно, был бы, - честно ответила Варя и спохватилась - это прозвучало
как приглашение к флирту. - Я хочу сказать, что у вас, Шарль, было бы шансов не
меньше и не больше, чем у Михаила Дмитриевича. То есть никаких. Почти.
А "почти" все-таки прибавила. О ненавистное, неистребимое, женское!
Поскольку д'Эвре казался расслабленным, как никогда, Варя задала вопрос,
давно ее интересовавший:
- Шарль, а есть ли у вас семья?
- Вас, конечно, на самом деле интересует, есть ли у меня жена? улыбнулся
журналист.
Варя смутилась:
- Ну, не только. Родители, братья, сестры...
Собственно, зачем лицемерить, одернула себя она. Совершенно нормальный
вопрос. И решительно добавила:
- Про жену, конечно, тоже хотелось бы знать. Вот Соболев не скрывает, что
женат.
- Увы, мадемуазель Барбара. Ни жены, ни невесты. Нет и никогда не было. Не
тот образ жизни. Интрижки, разумеется, случались - говорю вам об этом без
стеснения, потому что, вы женщина современная и лишены глупой жеманности. (Варя
польщенно улыбнулась). А семья... Только отец, которого я горячо люблю и по
которому очень скучаю. Он сейчас во Франции. Когда-нибудь расскажу вам о нем.
После войны, ладно? Это целая история.
Итак, выходило, что все-таки неравнодушен, но соперничать с Соболевым не
желает. Верно, из гордости.
Однако это обстоятельство не мешало французу поддерживать с Мишелем
дружеские отношения. Чаще всего д'Эвре пропадал именно в отряде у Белого
Генерала, благо тот постоянно находился в самом авангарде наступающей армии, и
корреспондентам там было чем поживиться.
В полдень 8 января Соболев прислал за Варей трофейную карету с казачьим
конвоем - пригласил пожаловать в только что занятый Адрианополь. На мягком
кожаном сиденье лежала охапка оранжерейных роз. Собирая эту растительность в
букет, Митя Гриднев изорвал шипами новенькие перчатки и очень расстроился. По
дороге Варя его утешала, из озорства пообещала отдать свои (у прапорщика были
маленькие, девичьи руки). Митя насупил белесые брови, обиженно шмыгнул носом и с
полчаса дулся, моргая длинными, пушистыми ресницами. Пожалуй, ресницы - вот
единственное, с чем заморышу повезло, думала Варя. Такие же, как у Эраста
Петровича, только светлые. Далее мысли естественным образом переключились на
неведомо где скитающегося Фандорина. Скорей бы уж приезжал! С ним... Спокойней?
Интересней? Так сразу и не определишь, но определенно с ним лучше.
Доехали, когда уже смеркалось. Город притих, на улицах ни души, лишь звонко
цокали копытами конные разъезды, да грохотала подтягивавшаяся по шоссе
артиллерия.
Временный штаб находился в здании вокзала. Еще издали Варя услышала
бравурную музыку - духовой оркестр играл "Славься". Все окна в новом,
европейского типа здании светились, на привокзальной площади горели костры,
деловито дымились трубы походных кухонь. Больше всего Варю поразило то, что у
платформы стоял самый что ни на есть обычный пассажирский поезд: аккуратные
вагончики, паровоз мирно попыхивает словно и нет никакой войны.
В зале ожидания, разумеется, праздновали. Вокруг наскоро сдвинутых
разномастных столов с нехитрой снедью, но значительным количеством бутылок
пировали офицеры. Когда Варя с Гридневым вошли, все как раз грянули "ура",
подняв кружки и обернувшись к столу, за которым сидел командир. Знаменитый белый
китель генерала резко контрастировал с черными армейскими и серыми казачьими
мундирами. Кроме самого Соболева за почетным столом сидели старшие военачальники
(из них Варя знала только Перепелкина) и д'Эвре. Лица у всех были веселые,
раскрасневшиеся - кажется, праздновали уже давно.
- Варвара Андреевна! - закричал Ахиллес, вскакивая. - Счастлив, что сочли
возможным! "Ура", господа, в честь единственной дамы!
Все встали и заорали столь оглушительно, что Варя испугалась. Никогда ее
еще не приветствовали таким активным образом. Не зря ли она приняла приглашение?
Баронесса Врейская, начальница походного лазарета, с персоналом которого
квартировала Варя, предупреждала своих подопечных:
- Mesdames, держитесь подальше от мужчин, когда те разгорячены боем или,
того пуще, победой. В них просыпается атавистическая дикость, и любой мужчина,
хоть бы даже выпускник Пажеского корпуса, на время превращается в варвара. Дайте
им побыть в мужской компании, поостыть, и тогда они снова примут цивилизованный
облик, станут контролируемы.
Впрочем, ничего особенно дикого кроме преувеличенной галантности и
чрезмерно громких голосов Варя в соседях по столу не заметила. Посадили ее на
самое почетное место - справа от Соболева. С другой стороны оказался д'Эвре.
Выпив шампанского и немного успокоившись, она спросила:
- Мишель, скажите, что это там за поезд? Я уже не помню, когда в последний
раз видела, чтоб паровоз стоял на рельсах, а не валялся под откосом.
- Так вы ничего не знаете! - вскричал молодой полковник, сидевший с края
стола. - Война закончилась! Сегодня из Константинополя прибыли парламентеры! По
железной дороге, как в мирное время!
- И сколько их, парламентеров? - удивилась Варя. - Целый состав?
- Нет, Варенька, - пояснил Соболев. - Парламентеров только двое. Но турки
так испугались падения Адрианополя, что, не желая терять ни минуты, просто
прицепили штабной вагон к обычному поезду. Без пассажиров, разумеется.
- А где парламентеры?
- Отправил в экипажах к великому князю. Дорога-то дальше взорвана.
- Ах, сто лет не ездила по железной дороге, - мечтательно вздохнула она. -
Откинуться на мягкое сиденье, раскрыть книжку, попить горячего чаю... За окном
мелькают телеграфные столбы, колеса стучат...
- Я бы вас прокатил, - сказал Соболев, - да жаль маршрут ограничен. Отсюда
только в Константинополь.
- Господа, господа! - воскликнул д'Эвре. - Пгекасная идея! La guerre est en
fait fini "Война фактически окончена (фр.)", тугки не стгеляют! А на паговозе,
между пгочим, тугецкий флаг! Не пгоехаться ли до Сан-Стефано и обгатно? Aller et
retour "Туда и обратно (фр.)", a, Мишель? - Он окончательно перешел на
французский, все более распаляясь. - Мадемуазель Барбара прокатится в мягком
вагоне, я напишу шикарный репортаж, а с нами съездит кто-нибудь из штабных
офицеров и посмотрит на турецкие тылы. Ей-богу, Мишель, пройдет как по маслу! До
Сан-Стефано и обратно! Им и в голову не придет! А если и придет, стрелять все
равно не посмеют - ведь у вас их парламентеры! Мишель, из Сан-Стефано огни
Константинополя, как на ладони! Там
...Закладка в соц.сетях
