Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...ло хорошо.
Хорошо было и потом, когда все подходили и поздравляли, очень искренне и
душевно. Особенно понравился генерал-губернатор Владимир Андреевич Долгорукой -
полный, добрый, круглолицый, с висячими усами. Сказал, что слышал про Эраста
Петровича много лестного и от души желает счастливого брака.
Вышли на площадь, все вокруг кричали, но было плохо видно, потому что очень
ярко светило солнце.
Сели с Лизанькой в открытый экипаж, запахло цветами.
Лизанька сняла высокую белую перчатку и крепко стиснула Эрасту Петровичу
руку. Он воровато приблизил лицо к ее вуали и быстро вдохнул аромат волос, духов
и теплой кожи. В этот миг (проезжали Никитские ворота) взгляд Фандорина случайно
упал на паперть Вознесенской церкви - и словно холодной рукой стиснуло сердце.
Фандорин увидел двух мальчуганов лет восьми-девяти в оборванных синих
мундирчиках. Они потерянно сидели среди нищих и пели тонкими голосами что-то
жалостное. Повернув тонкие шеи, маленькие побирушки с любопытством проводили
взглядом пышный свадебный кортеж.
- Что с тобой, милый? - испугалась Лизанька, увидев, как побледнело лицо
мужа.
Фандорин не ответил.
Обыск в потайном подвале эстернатского флигеля не дал никаких результатов.
Бомба неизвестного устройства произвела мощный, компактный взрыв, почти не
повредивший дом, но начисто уничтоживший подземелье. От архива ничего не
осталось. От леди Эстер тоже - если не считать окровавленного обрывка шелкового
платья.
Лишившись руководительницы и источника финансирования, международная
система эстернатов распалась. В некоторых странах приюты перешли в ведение
государства или благотворительных обществ, но основная часть заведений просто
прекратили существование. Во всяком случае, оба российских эстерната приказом
министерства народного просвещения были закрыты как рассадники безбожия и
вредных идей. Учителя разъехались, дети по большей части разбежались.
По захваченному у Каннингема списку удалось установить восемнадцать бывших
эстернатских воспитанников, но это мало что дало, ибо невозможно было
определить, кто из них причастен к организации "Азазель", а кто нет. Тем не
менее, пятеро (в том числе португальский министр) ушли в отставку, двое
покончили с собой, а одного (бразильского лейб-гвардейца) даже казнили. Широкое
межгосударственное расследование обнаружило множество заметных и уважаемых особ,
в свое время окончивших эстернаты. Многие ничуть этого и не скрывали, гордясь
полученным образованием. Правда, кое-кто из "детей леди Эстер" предпочел
скрыться, уйти от назойливого внимания полиции и секретных служб, но большинство
остались на своих местах, ибо вменить им в вину было нечего. Однако путь на
высшие государственные должности отныне им был заказан, а при назначении на
высокие посты вновь, как в феодальные времена, стали обращать сугубое внимание
на происхождение и родословную - не дай бог, наверх пролезет "подкидыш" (таким
термином в компетентных кругах окрестили питомцев леди Эстер). Впрочем, широкая
публика произведенную чистку не заметила, поскольку были предприняты тщательно
согласованные между правительствами меры предосторожности и секретности. Какоето
время циркулировали слухи о всемирном заговоре не то масонов, не то евреев,
не то и тех, и других вместе взятых и поминали господина Дизраэли, но потом както
утихло, тем более что на Балканах назревал нешуточный кризис, от которого
лихорадило всю Европу.
Фандорин по долгу службы был вынужден участвовать в расследовании по "Делу
Азазеля", однако проявлял так мало рвения, что генерал Мизинов счел разумным
дать молодому, способному сотруднику другое поручение, которым Эраст Петрович
занялся с куда большей охотой. Он чувствовал, что в истории с "Азазелем" его
совесть не вполне чиста, а роль довольно двусмысленна. Клятва, данная баронессе
(и поневоле нарушенная), изрядно подпортила ему счастливые предсвадебные недели.
И вот надо же было случиться, чтобы в самый день свадьбы Эрасту Петровичу
попались на глаза жертвы проявленного им "самоотвержения, доблести и похвального
усердия" (так говорилось в высочайшем указе о награждении).
Фандорин скис, понурился, и по прибытии в родительский дом на Малой
Никитской Лизанька решительно взяла дело в свои руки: уединилась с мрачным мужем
в гардеробной комнате, что находилась по соседству с прихожей, и строго-настрого
запретила входить туда без спросу - благо домашним хватало забот с прибывающими
гостями, которых нужно было занять до банкета. Из кухни веяло божественными
ароматами, специально приглашенные повара из "Славянского базара" трудились не
покладая рук с самого рассвета; за плотно запертыми дверьми танцевального зала
оркестр в последний раз репетировал венские вальсы - в общем, все шло своим
чередом. Оставалось только привести в порядок деморализованного жениха.
Удостоверившись, что причина внезапной меланхолии вовсе не в какой-нибудь
некстати вспомнившейся разлучнице, невеста полностью успокоилась и уверенно
взялась за дело. На прямо поставленные вопросы Эраст Петрович отвечал мычанием и
все норовил отвернуться, поэтому тактику пришлось сменить. Лизанька погладила
суженого по щеке, поцеловала сначала в лоб, потом в губы, потом в глаза, и
суженый размяк, оттаял, снова сделался совершенно управляемым. Однако
присоединяться к гостям молодожены не спешили. Барон уже несколько раз выходил в
прихожую и приближался к закрытой двери, даже деликатно покашливал, а постучать
не решался.
Но постучать все-таки пришлось.
- Эраст! - позвал Александр Аполлодорович, начавший с сегодняшнего дня
говорить зятю "ты". - Извини, друг мой, но к тебе фельдъегерь из Петербурга. По
срочному делу!
Барон оглянулся на молодцеватого офицера в каске с плюмажем, неподвижно
застывшего возле входа. Под мышкой фельдъегерь держал квадратный сверток,
завернутый в серую казенную бумагу с сургучными орлами.
Из двери выглянул раскрасневшийся молодожен.
- Вы ко мне, поручик?
- Господин Фандорин? Эраст Петрович? - ясным, с гвардейскими переливами
голосом осведомился офицер.
- Да, это я.
- Срочная секретная бандероль из Третьего отделения. Куда прикажете?
- Да хоть сюда, - посторонился Эраст Петрович. - Извините, Александр
Аполлодорович (не приучился пока еще именовать тестя по-родственному).
- Понимаю. Дело есть дело, - наклонил голову тесть, прикрыл за фельдъегерем
дверь и сам встал снаружи, чтобы, не дай Бог, не влез кто посторонний.
А поручик положил бандероль на стул и достал из-за отворота мундира листок.
- Извольте расписаться в получении.
- Что это там? - спросил Фандорин, ставя подпись.
Лизанька с любопытством смотрела на сверток, не выказывая ни малейшего
желания оставить мужа наедине с курьером.
- Не извещен, - пожал плечами офицер. - Фунта четыре весу. У вас сегодня
радостное событие? Возможно, в этой связи? Во всяком случае, поздравляю от себя
лично. Тут еще пакет, который, вероятно, вам все объяснит.
Он вынул из-за обшлага небольшой конверт без надписи.
- Разрешите идти?
Эраст Петрович кивнул, проверив печать на конверте.
Отсалютовав, фельдъегерь лихо развернулся и вышел.
В затененной комнате было темновато, и Фандорин, вскрывая на ходу конверт,
подошел к окну, которое выходило прямо на Малую Никитскую.
Лизанька обняла мужа за плечи, задышала в ухо.
- Ну, что там? Поздравление? - нетерпеливо спросила она и, увидев глянцевую
карточку с двумя золотыми колечками, воскликнула. - Так и есть! Ой, как это
мило!
В эту секунду Фандорин, привлеченный каким-то быстрым движением за окном,
поднял глаза и увидел фельдъегеря, который вел себя немного странно. Он быстро
сбежал по ступенькам, с разбегу вскочил в ожидавшую пролетку и крикнул кучеру:
- Пошел! Девять! Восемь! Семь!
Кучер взмахнул кнутом, на миг оглянулся. Кучер как кучер: шляпа с высокой
тульей, сивая борода, только глаза необычные - очень светлые, почти белые.
- Стой! - бешено крикнул Эраст Петрович и не раздумывая скакнул через
подоконник.
Кучер щелкнул кнутом, и пара вороных коней с места припустила рысью.
- Стой! Застрелю! - надрывался бегущий Фандорин, хотя стрелять было не из
чего - по случаю свадьбы верный "герсталь" остался в гостинице.
- Эраст! Ты куда?
Фандорин на бегу оглянулся. Лизанька высовывалась из окна, на ее личике
было написано полнейшее недоумение. В следующее мгновение из окна вырвался огонь
и дым, лопнули стекла, и Эраста Петровича швырнуло на землю.
Какое-то время было тихо, темно и покойно, но потом в глаза ударил яркий
дневной свет, в ушах гулко зазвенело, и Фандорин понял, что жив. Он видел
булыжники мостовой, но не понимал, почему они у него прямо перед глазами.
Смотреть на серый камень было противно, и он перевел взгляд в сторону.
Получилось еще хуже - там лежал катыш конского навоза и рядом что-то неприятно
белое, глянцево посверкивающее двумя золотыми кружочками. Эраст Петрович рывком
приподнялся, прочел строчку, выведенную крупным старомодным почерком, с
завитушками и затейливыми росчерками: "My Sweet Boy, This is a Truly Glorious
Day!" Смысл слов не дошел до его затуманенного рассудка, тем более что внимание
контуженного привлек другой предмет, валявшийся прямо посреди мостовой и
лучившийся веселыми искорками.
В первый момент Эраст Петрович не понял, что это такое. Подумалось лишь,
что на земле этому никак не место. Потом разглядел: тонкая, оторванная по локоть
девичья рука посверкивала золотым колечком на безымянном пальце.
По Тверскому бульвару быстрыми, неверными шагами, не видя никого вокруг,
шел щегольски одетый, но ужасно неряшливый молодой человек: мятый дорогой фрак,
грязный белый галстук, в лацкане пыльная белая гвоздика. Гуляющие сторонились и
провожали странного субъекта любопытными взглядами. И дело было не в мертвенной
бледности щеголя - мало ли вокруг чахоточных, и даже не в том, что он несомненно
был мертвецки пьян (его и пошатывало из стороны в сторону) - эка невидаль. Нет,
внимание встречных, и в особенности дам, привлекала интригующая особенность его
физиономии: при очевидной молодости у прожигателя жизни были совершенно белые,
будто примороженные инеем виски.
ЭРАСТ ФАНДОРИН II
ТУРЕЦКИЙ ГАМБИТ
Борис АКУНИН
ONLINE БИБЛИОТЕКА http://www.bestlibrary.ru
Copyright Борис Акунин
Официальная страница: www.akunin.ru
Глава первая, в которой передовая женщина попадает в безвыходную ситуацию
"Ревю паризьен" (Париж), 14(2) июля 1877 г.
"Наш корреспондент, вот уже вторую неделю находящийся при русской Дунайской
армии, сообщает, что вчерашним приказом от 1 июля (13 июля по европейскому
стилю) император Александр благодарит свои победоносные войска, успешно
форсировавшие Дунай и вторгшиеся в пределы Османского государства. В Высочайшем
приказе сказано, что враг полностью сломлен и не далее как через две недели над
Святой Софией в Константинополе будет установлен православный крест. Наступающая
армия почти не встречает сопротивления, если не считать комариных укусов,
которые наносят по русским коммуникациям летучие отряды так называемых
башибузуков ("бешеных голов") - полуразбойников-полупартизан, известных своим
диким нравом и кровожадной свирепостью".
Женщина есть тварь хилая и ненадежная, сказал Блаженный Августин. Прав
мракобес и женоненавистник, тысячу раз прав. Во всяком случае, в отношении одной
особы по имени Варвара Суворова.
Начиналось, как веселое приключение, а закончилось вон чем. Так дуре и
надо. Мама всегда повторяла, что Варя рано или поздно доиграется, вот она и
доигралась.
А отец, большой мудрости и ангельского терпения человек, во время
очередного бурного объяснения поделил жизненный путь дочери на три периода:
чертенок в юбке; Божье наказание; полоумная нигилистка. До сегодняшнего дня Варя
такой дефиницией гордилась и говорила, что останавливаться на достигнутом не
собирается, но самонадеянность сыграла с ней злую шутку.
И зачем только она согласилась сделать остановку в корчме, или как у них
тут называется этот гнусный притон? Возница, подлый вор Митко, начал ныть: "Да
запоим конете, да запоим конете". Вот и напоили коней. Господи, что ж теперь
делать-то...
Варя сидела в углу темного, заплеванного сарая, за неструганым дощатым
столом и смертельно боялась. Такой тоскливый, безнадежный ужас она испытала
только однажды, в шестилетнем возрасте, когда расколола любимую бабушкину чашку
и спряталась под диван, ожидая неминуемой кары.
Помолиться бы, но передовые женщины не молятся. А ситуация между тем
выглядела совершенно безвыходной.
Значит, так. Отрезок пути Петербург - Букарешт был преодолен быстро и даже
с комфортом, скорый поезд (два классных вагона и десять платформ с орудиями)
домчал Варю до столицы румынского княжества в три дня. Из-за карих глаз
стриженой барышни, которая курила папиросы и принципиально не позволяла целовать
руку, офицеры и военные чиновники, следовавшие к театру боевых действий, чуть не
переубивали друг друга. На каждой остановке Варе несли букеты и лукошки с
клубникой. Букеты она выбрасывала в окно, потому что пошлость, от клубники тоже
вскоре пришлось отказаться, потому что пошла красная сыпь. Поездка получилась
веселой и приятной, хотя в умственном и идейном отношении все кавалеры,
разумеется, были совершеннейшими инфузориями. Один корнет, правда, читал
Ламартина и даже слышал про Шопенгауэра, он и ухаживал тоньше, чем другие, но
Варя по-товарищески объяснила ему, что едет к жениху, и после этого корнет вел
себя безупречно. А собой был очень даже недурен, на Лермонтова похож. Да бог "
ним, с корнетом.
Второй этап путешествия тоже прошел без сучка без задоринки. От Букарешта
до Турну-Мегуреле ходил дилижанс. Пришлось потрястись и поглотать пыли, но зато
теперь до цели было рукой подать - по слухам, главная квартира Дунайской армии
располагалась на том берегу реки, в Царевицах.
Теперь предстояло осуществить последнюю, самую ответственную часть Плана,
разработанного еще в Петербурге (Варя так про себя и называла План, с большой
буквы). Вчера вечером, под покровом темноты, она переправилась на лодке через
Дунай чуть повыше Зимницы, где тому две недели героическая 14-я дивизия генерала
Драгомирова форсировала непреодолимую водную преграду. Отсюда начиналась
турецкая территория, зона боевых действий, и запросто можно было попасться. По
дорогам рыскали казачьи разъезды, чуть зазеваешься - и пиши пропало, в два счета
отправят обратно в Букарешт. Но Варя, девушка находчивая, это предвидела и
приняла меры.
В болгарской деревне, расположенной на южном берегу Дуная, очень кстати
обнаружился постоялый двор. Дальше - лучше: хозяин понимал по-русски и обещал
всего за пять рублей дать надежного водача, проводника. Варя купила широкие
штаны вроде шальвар, рубаху, сапоги, куртку без рукавов и дурацкую суконную
шапку, переоделась и разом превратилась из европейской барышни в худенького
болгарского подростка. Такой ни у какого разъезда подозрений не вызовет. Дорогу
нарочно заказала кружную, в обход маршевых колонн, чтобы попасть в Царевицы не с
севера, а с юга. Там, в главной армейской квартире, находился Петя Яблоков,
Варин... собственно, не совсем понятно кто. Жених? Товарищ? Муж? Скажем так:
бывший муж и будущий жених. Ну и, естественно, товарищ.
Выехали еще затемно на скрипучей, тряской каруце. Водач, сивоусый
молчаливый Митко, без конца жевавший табак и сплевывавший на дорогу длинной
бурой струей (Варю каждый раз передергивало), поначалу напевал что-то
экзотически-балканское, потом умолк и крепко задумался теперь-то понятно о чем.
Мог и убить, вздрогнув, подумала Варя. Или что-нибудь похуже. И очень
просто - кто тут разбираться станет. Подумали бы на этих, как их, башибузуков.
Но и без убийства получилось скверно. Предатель Митко завел спутницу в
корчму, более всего похожую на разбойничий притон, усадил за стол, велел подать
сыру и кувшин вина, а сам повернул к двери, показав, мол, сейчас приду. Варя
метнулась за ним, не желая оставаться в этом грязном, темном и зловонном
вертепе, но Митко сказал, что ему необходимо отлучиться, ну, в общем, по
физиологической надобности. Когда Варя не поняла, пояснил жестом, и она,
смутившись, вернулась на место.
Физиологическая надобность затянулась дольше всех мыслимых пределов. Варя
немного поела соленого невкусного сыра, пригубила кислого вина, а потом, не
выдержав внимания, которое начали проявлять к ее персоне жутковатые посетители
питейного заведения, вышла во двор.
Вышла и обмерла.
Каруцы и след простыл. А в ней - чемодан с вещами. В чемодане дорожная
аптечка. В аптечке, между корпией и бинтами, паспорт и все-все деньги.
Варя хотела выбежать на дорогу, но тут из корчмы выскочил хозяин, в красной
рубахе, с багровым носом, с бородавками на щеке, сердито закричал, показал:
сначала плати, потом уходи. Варя вернулась, потому что испугалась хозяина, а
платить было нечем. Тихо села в угол и попыталась отнестись к случившемуся как к
приключению. Не получилось.
В корчме не было ни одной женщины. Грязные, горластые крестьяне вели себя
совсем не так, как русские мужики - те смирные и, пока не упьются,
переговариваются вполголоса, а эти громко орали, пили кружками красное вино и
постоянно заливались хищным (как показалось Варе) хохотом. За дальним длинным
столом играли в кости и после каждого броска шумно галдели. Раз забранились
громче обычного, и одного, маленького, сильно пьяного ударили глиняной кружкой
по голове. Так он и валялся под столом, никто даже не подошел.
Хозяин кивнул головой на Варю и смачно сказал что-то такое, отчего за
соседними столами заоборачивались и недобро загоготали. Варя поежилась и
надвинула шапку на глаза. Больше в корчме никто в шапке не сидел. Но снять
нельзя, волосы рассыпятся. Не такие уж они длинные - как и положено современной
женщине, Варя стриглась коротко, - но все же сразу выдадут принадлежность к
слабому полу. Гадкое, выдуманное мужчинами обозначение "слабый пол". Но, увы,
правильное.
Теперь на Варю пялились со всех сторон, и взгляды были клейкие, нехорошие.
Только игрокам в кости было не до нее, да через стол, ближе к стойке, сидел
спиной какой-то понурый, уткнувшись носом в кружку с вином. Видны были только
стриженые черные волосы да седоватые виски.
Варе стало очень страшно. Не разнюнивайся, сказала она себе. Ты взрослая,
сильная женщина, а не кисейная барышня. Надо сказать, что русская, что к жениху
в армию. Мы - освободители Болгарии, нам тут все рады. По-болгарски говорить
просто, надо только ко всему прибавлять "та". Русская армията. Невестата.
Невестата на русский солдат. Что-нибудь в этом роде.
Она обернулась к окну - а вдруг Митко объявится? Вдруг водил коней на
водопой и теперь возвращается? Но ни Митко, ни каруцы на пыльной улице не было,
зато Варя увидела такое, на что раньше не обратила внимания. Над домами торчал
невысокий облупленный минарет. Ой! Неужто деревня мусульманская? Но ведь болгаре
- христиане, православные, все это знают. Опять же, вино пьют, а мусульманам
Коран запрещает. Но если деревня христианская, тогда в каком смысле минарет? А
если мусульманская, то за кого они - за наших или за турок? Вряд ли за наших.
Выходило, что "армията" не поможет.
Что же делать-то, Господи?
В четырнадцать лет на уроке Закона Божия Вареньке Суворовой пришла в голову
неопровержимая в своей очевидности мысль - как только раньше никто не догадался.
Если Бог сотворил Адама сначала, а Еву потом, то это свидетельствует вовсе не о
том, что мужчины главнее, а о том, что женщины совершенней. Мужчина пробный
образец человека, эскиз, в то время как женщина - окончательно утвержденный
вариант, исправленный и дополненный. Ведь это яснее ясного! Но вся интересная,
настоящая жизнь почему-то принадлежит мужчинам, а женщины только рожают и
вышивают, рожают и вышивают. Почему такая несправедливость? Потому что мужчины
сильнее. Значит, надо быть сильной.
И Варенька решила, что будет жить иначе. Вот в Американских Штатах уже есть
и первая женщина-врач Мери Джейкоби, и первая женщина-священник Антуанетта
Блеквелл, а в России все косность и домострой. Но ничего, дайте срок.
По окончании гимназии Варя, подобно Американским Штатам, провела
победоносную войну за независимость (мягкотел оказался папенька, адвокат
Суворов) и поступила на акушерские курсы, тем самым превратившись из "Божьего
наказания" в "полоумную нигилистку".
С курсами не сложилось. Теоретическую часть Варенька одолела без труда,
хотя многое в процессе создания человеческого существа показалось ей
удивительным и невероятным, но когда довелось присутствовать на настоящих родах,
произошел конфуз. Не выдержав истошных воплей роженицы и ужасного вида
сплюснутой младенческой головки, что лезла из истерзанной, окровавленной плоти,
Варя позорно бухнулась в обморок, и после этого оставалось только уйти на
телеграфные курсы. Стать одной из первых русских телеграфисток поначалу было
лестно - про Варю даже написали в "Петербургских ведомостях" (номер от 28 ноября
1875 года, статья "Давно пора"), однако служба оказалась невыносимо скучной и
без каких-либо видов на будущее.
И Варя, к облегчению родителей, уехала в тамбовское имение - но не
бездельничать, а учить и воспитывать крестьянских детей. Там, в новенькой,
пахнущей сосновыми опилками школе и познакомилась она с петербургским студентам
Петей Яблоковым. Дегтя преподавал арифметику, географию и основы естественных
наук, Варя - все прочие дисциплины. Довольно скоро до крестьян дошло, что ни
платы, ни прочих каких удовольствий от хождения в школу не будет, и детей
разобрали по домам (нечего лоботрясничать, работать надо), но к тому времени у
Вари и Пети уже возник проект дальнейшей жизни - свободной, современной,
построенной на взаимоуважении и разумном распределении обязанностей.
С унизительной зависимостью от родительских подачек было покончено. На
Выборгской сняли квартиру - с мышами, но зато в три комнаты. Чтобы жить, как
Вера Павловна с Лопуховым: у каждого своя территория, а третья комната - для
совместных бесед и приема гостей. Хозяевам назвались мужем и женой, но
сожительствовали исключительно по-товарищески: вечером читали, пили чай и
разговаривали в общей гостиной, потом желали друг другу спокойной ночи и
расходились по своим комнатам. Так прожили почти год, и славно прожили, вот уж
воистину душа в душу, без пошлости и грязи. Петя ходил в университет и давал
уроки, а Варя выучилась на стенографистку и зарабатывала до ста рублей в месяц.
Вела протоколы в суде, записывала мемуары выжившего из ума генерала, покорителя
Варшавы, а потом по рекомендации друзей попала стенографировать роман к Великому
Писателю (обойдемся без имен, потому что закончилось некрасиво). К Великому
Писателю Варя относилась с благоговением и брать плату решительно отказалась,
ибо и так почитала за счастье, однако властитель дум понял ее отказ превратно.
Он был ужасно старый, на шестом десятке, обремененный большим семейством и к
тому же совсем некрасивый. Зато говорил красноречиво и убедительно, не
поспоришь: действительно, невинность смешной предрассудок, буржуазная мораль
отвратительна, а в человеческом естестве нет ничего стыдного. Варя слушала,
потом подолгу, часами советовалась с Петрушей, как быть. Петруша соглашался, что
целомудрие и ханжество - оковы, навязанные женщине, но вступать с Великим
Писателем в физиологические отношения решительно не советовал.
Горячился, доказывал, что не такой уж он великий, хоть и с былыми
заслугами, что многие передовые люди считают его реакционером. Закончилось, как
уже была сказано выше, некрасиво. Однажды Великий Писатель, оборвав диктовку
невероятной по силе сданы (Варя записывала со слезами на глазах), шумно задышал,
зашмыгал носом, неловко обхватил русоволосую стенографистку за плечи и потащил к
дивану. Какое-то время она терпела его невразумительные нашептывания и
прикосновения трясущихся пальцев, которые совсем запутались в крючках и
пуговках, потом вдруг отчетливо поняла - даже не поняла, а почувствовала: все
это не правильно и случиться никак не может. Оттолкнула Великого Писателя,
выбежала вон и больше не возвращалась.
Эта история плохо подействовала на Петю. Был март, весна началась рано, от
Невы пахло простором и ледоходом, и Петя поставил ультиматум: так больше
продолжаться не может, они созданы друг для друга, их отношения проверены
временем. Оба живые люди, и нечего обманывать законы природы. Он, конечно,
согласится на телесную любовь и без венца, но лучше пожениться по-настоящему,
ибо это избавит от многих сложностей. И как-то так ловко повернул, что далее
дискутировалось лишь одно - в каком браке жить - гражданском или церковном.
Споры продолжались до апреля, а в апреле началась долгожданная война за
освобождение славянских братьев, и Петя Яблоков как порядочный человек
отправился волонтером. Перед отъездом Варя пообещала ему две вещи: что скоро
даст окончательный ответ и что воевать они будут непременно вместе - уж она чтонибудь
придумает.
И придумал". Не сразу, но придумала. Устроиться сестрой во временно-военный
госпиталь или в походный лазарет не удалось незаконченные акушерские курсы Варе
не засчитали. Женщин-телеграфисток в действующую армию не брали. Варя совсем
было впала в отчаяние, но тут из Румынии пришло письмо: Петя жаловался, что в
пехоту его не пустили по причине плоскостопия, а оставили при штабе
главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, ибо вольноопределяющийся
Яблоков - математик, а в армии отчаянно не хватает шифровальщиков.
Ну уж пристроиться на какую-нибудь Службу при главной квартире или, на
худой конец, просто затеряться в тыловой сутолоке будет нетрудно, решила Варя и
немедленно составила План, который на первых двух этапах был чудо как хорош, а
на третьем завершился катастрофой.
Между тем приближалась развязка. Багровоносый хозяин буркнул что-то
угрожающее и, вытирая руки серым полотенцем, вразвалочку направился к Варе,
очень похожий в своей красной рубахе на подходящего к пла
...Закладка в соц.сетях
