Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...,
даром пропадут. А прозвали их Авось и Небось, потому что лихости в них больше,
чем ума. Авось-то еще куда ни шло, оттого старшим поставлен, а Небось совсем
шебутной. Вели ему Князь орла двуглавого со Спасской башни своровать - полезет,
не задумается.
А под конец Килька вздохнул, ладоши потер и говорит:
- Ништо, сегодня на всех наших в деле посмотришь.
- В каком деле? - У Скорика сердце так и сжалось - надо же, в самый первый
день сразу на дело идти! - Бомбить кого будем?
- Нет, бомбить что. Тут дело аховое. Стык нынче у Князя с Упырем.
Сенька припомнил, как Очко про этот самый стык уже спрашивал.
- А, это который в седьмом часу будет? И чего там? Это который Упырь,
Котельнический?
- Он. На московского туза с Князем метать будут. Понял? Сенька присвистнул.
Вон оно что!
Туз - это у фартовых навроде царя-государя, один на всю Москву. Раньше
тузом Кондрат Семеныч был, большущий человек, вся Москва его трепетала.
Говорили, правда, про Кондрат Семеныча разное. Что старый стал, ржавый, молодым
ходу не дает. Кто и осуждал за то, что в богатстве проживает, и не на Хитровке,
как тузу положено, а в собственном доме, на Яузе. И помер он не по-фартовому -
от ножа, пули или в тюрьме. На пуховой перине дух испустил, будто купчина какой.
Выходит, Обчество приговорило тузом одному из двух быть: Князю или Упырю.
Про Князя ясно - орел крылатый. Стрелой вверх взлетел, такие дела делает -
залюбуешься. Одним нехорош: больно шустро шагает и строптив. Килька сказал,
"деды" опасаются - не задурил бы от такой власти.
Другое дело Упырь. Он из давних, тихих, которые не летают, а по-белочьи
вверх карабкаются. Дел за Упырем громких не водится, пальбы от его колоды не
слыхать, а боятся его не меньше, чем Князя.
Упырева колода не налетами промышляет, а делом новым, шума не терпящим:
стрижет лабазников и лавочников. Таких деловых "доилыциками" прозвали. Хочешь,
чтоб лавка цела была, чтоб врач санитарный не цеплялся и псы не трогали - плати
доилыцику мзду и живи себе, торгуй. А кто не хотел платить, на себя надеялся или
так, жадничал, с теми всякое случалось. Одного упрямого бакалейщика стукнули в
темном переулочке сзади по башке, он и не видел кто. Упал, встать хочет, а не
может - земля в глазах плывет. Вдруг глядит - на него лошадь с телегой едет, в
телеге камни грудой, чем улицу мостят. Он кричит, руками машет, а возница будто
не слышит. Лошадь-то бакалейщика копытами переступила, а тележные колеса прямо
по ногам ему проехали, переломали всего. Теперь того бакалейщика в кресле на
колесиках возят, и Упырю он платит исправно. А у другого, мороженщика, дочкуневесту
так же вот подкараулили, мешок на голову натянули и попортили - да не
один, а с полдюжины бугаев. Она теперь дома сидит, на улицу носа не кажет, и уже
два раза из петли вынимали. А заплатил бы мороженщик, ничего бы с его дочкой не
было.
Но и Упырь не всем "дедам" по сердцу, объяснил Килька. Те, которые годами
постарше и хорошо прежние времена помнят, не одобряют Упырева промысла. Раньше
так кровососничать не заведено было.
Короче, на сегодня назначен стык, чтоб Князь с Упырем сами меж собой
разобрались, кто кому дорогу уступит.
- Так порешат они друг друга! - ахнул Сенька. - Порежут, постреляют.
- Нельзя, закон запрещает. Ребра поломают или башку кому пробьют, но не
боле того. С оружием на стык идти нельзя, Обчество этого не дозволяет.
В пятом часу пришли посредники от Обчества, два спокойных, медлительных
"деда" из уважаемых воров. Назвали место для стыка - Коровий луг в Лужниках - и
время: ровно в семь. Еще сказали, Упырь желает знать, всей ли ему колодой
приезжать или как.
"Дедов" посадили в передней комнате чай пить, ответа ждать, а сами
столпились у Князя вокруг стола. Даже Боцман с улицы прикатил, боялся, обойдут
его.
Небось первый крикнул:
- Все пойдем! Наваляем упырятам, будут помнить. Князь на него шикнул:
- Ты думай, башка, потом говори. У нас дама есть? Нету. Смерть же с нами на
Коровий луг махаться не поедет?
Все поулыбались шутке, стали ждать, чего Князь дальше скажет.
- А у Упыря дамой - Манька Рябая. Она в прошлый год двух легавых лбами
стукнула так, что не встали, - продолжил Князь, полируя щеточкой ногти. Он сидел
нога на ногу, слова ронял неспешно - наверно, уже видел себя тузом.
- Знаем Маньку, женщина основательная, - подтвердил Боцман.
- Та-ак. Дальше глядите. Вот ты, Боцман, не в обиду сказать, калека. Какой
от тебя на стыке прок?
Боцман запрыгал на своих обрубках, заволновался:
- Да я... Вон колотушкой как приложу - всякий напополам согнется. Князь, ты
ж меня знаешь!
- Колотушкой, - передразнил Князь, откусывая заусенец. - А у Упыря девяткой
Вася Угрешский. Много ты против него своей колотушкой намахаешь? То-то.
Боцман закручинился, захлюпал.
- Теперь шестерку взять, - кивнул на Кильку старшой. Тот вскинулся:
- А чё я-то?
- А то. У них шестеркой Дубина. Он кулачищем гвоздь четырехвершковый в
бревно забивает, а тебя, Килька, соплей перешибешь. И что у нас, господа
фартовые, выходит? А то выходит, что ихняя колода на стыке забьет нашу как Бог
свят. А после скажут, что Князь при всей колоде был, не станут разбирать, кто
там малый, кто убогий, а кого вовсе не было. Скажут-скажут, - повторил Князь в
ответ на глухой ропот.
Тихо стало в комнате, скушно.
Сенька в самом уголке сидел, боялся - не погнали бы. Что на стык не
возьмут, его не сильно печалило. Не большой он был любитель кулаками махать, да
еще против настоящих бойцов. Порвут недоростка и в землю утопчут.
Князь на ногти полюбовался, еще один заусенец откусил-выплюнул.
- Зовите "дедов". Я решаю. И молчок мне, не вянь-кать.
Килька сбегал за посредниками. Те вошли, встали у порога. Князь тоже
поднялся.
- На стык вдвоем идти, такое мое мнение. - Посмотрел весело, чубом тряхнул.
- Королю и еще одному, кого король выберет. Так Упырю и передайте.
Очко на эти слова зевнул, прочие насупились. Но ни слова сказано не было -
видно, перед чужими собачиться нельзя, подумал Сенька.
Но и когда "деды" ушли, лаю не было. Раз Князь решил, значит всё.
Килька Сеньке мигнул: выдь-ка.
В колидоре зашептал, шмыгая носом:
- Я то место хорошо знаю. Там сарайчик есть, сховаться можно. Айда засядем!
- А если увидят?
- На ножи поставят, как пить дать, - беззаботно махнул Килька. - У нас с
этим строго. Да не пузырься, не увидят. Говорю, сарайчик важнеюший. В сено
зароемся, никто не допрет, а нам всё-будет видать.
Сеньке боязно стало, замялся. А Килька сплюнул на пол и говорит:
- Гляди, Скорик, как хочешь. А я побегу. Пока они телятся, поспею раньше.
Пошел с ним, конечно, Сенька - куда деваться. Не девка ведь трусить. Да и
посмотреть хотелось: шутка ли - настоящий фартовый стык, где решится, кому на
Москве тузом быть. Многие ль такое видали?
Бегать, конечно, не пришлось - это Килька так, к слову сказал. Денег у
него, фартового, были полные карманы. Вышли на Покровку, подрядили лихача,
покатили в Лужники, за город. Килька извозчику еще рупь сверху посулил, чтоб
гнал с ветерком. За двадцать три минуты по набережной докатили - Килька по своим
серебряным часам считал.
Коровий луг был луг как луг: желтая трава, лопухи. С одной стороны, за
речкой, торчали Воробьевы горы, с другой Новодевичий монастырь с огородами.
- Вот здеся стыкнутся, больше негде, - показал Килька на истоптанную
плешку, где сходились четыре тропинки. - В траву не полезут, там сплошь лепехи
коровьи, штиблеты угваздаешь. А сарайчик - он вон он.
Сарайчик был дрянь, чихни - развалится. Поставленный когда-то для сенных
надобностей, он, видно, достаивал последнее. До плешки от него было рукой подать
- может, шагов десять или пятнадцать.
Залезли по лесенке на чердак, где старое, еще прошлогоднее сено. Залегли.
Лесенку за собой утянули, чтоб не догадался никто, проверять не сунулся.
Килька опять на часы свои поглядел, говорит:
- Три с половиной минуты шестого. Два часа еще почти. В секу пошлепаем, из
полтинничка?
И потянул колоду из кармана. У Сеньки от страха руки-ноги холодные и по
спине мураши, а этому, вишь, в картишки!
- Денег нету.
- На щелбаны можно. Только простые, без выверта, у меня башка не сильно
крепкая.
Только роздали - голоса. Сзади, со стороны железки кто-то подошел.
Килька к щели сунулся и шепотом:
- Эй, Скорик, гликось!
Посмотрел и Сенька.
В обход сарая шли трое, по виду фартовые, но Сеньке на личность незнакомые.
Один высоченный, плечистый, с маленькой стриженной головой; другой в картузе,
сдвинутом на самые глаза, но все равно даже сверху видно было, что у него
проваленный нос; третий - маленького росточка, с длинными руками, в застегнутом
пиджаке.
- Ах, гад, - в самое ухо выдохнул Килька. - Что удумал. Ну беспардонщик!
Мужики зашли в сарай, так что дальше пришлось подглядывать через щелястый
потолок. Все трое легли на землю, сверху прикрылись сеном.
- Кто беспардонщик? - тихо спросил Сенька. - Это кто такие?
- Упырь беспардонщик, гнида. Это евоные бойцы, из его колоды. Здоровый -
Дубина, шестерка. Безносый - Клюв, восьмеркой у них. А маленький - Ёшка, валет.
Ай, беда. Кончать наших будут.
- Почему кончать? - напугался Скорик.
- Ёшка на махаловку негож, в нем силы нет, зато из левольверта содит без
промаху. В цирке раньше работал, свечки пулями гасил. Если Ёшку взяли, значит,
пальба будет. А наши-то пустые, без железа придут. И не упредишь никак...
От этого известия у Сеньки зубы застучали.
- Чё делать-то?
Килька тоже весь белый стал.
- Кляп его знает...
Так и сидели, тряслись. Время тянулось медленно, будто навовсе
остановилось.
Внизу тихо было. Только раз спичка чиркнула, дымком табачным потянуло, и
сразу шикнул кто-то: "Ты чё, Дубина, урод, запалить нас хочешь? Пристрелю!"
И опять тишина.
Потом, когда до семи часов уже совсем мало оставалось, щелкнуло железным.
Килька пальцами показал: курок взвели.
Ай, худо!
Две пролетки подкатили к плешке одновременно, с двух разных сторон.
В одной, шикарной, красного лака, на козлах сидел Очко - в шляпе, песочной
тройке, с тросточкой. Князь с папироской - на кожаном сидале, развалясь. И тоже
щеголем: лазоревая рубаха, алый поясок.
Во второй коляске, попроще первой, но тоже справной, на козлах сидела баба.
Ручищи - будто окорока, башка туго замотана цветастым платком, из-под которого
выпирали толстые красные щеки. Спереди, под кофтой, будто две тыквы засунуты -
никогда Сенька такого грудяного богатства не видал. Упырь тоже, как Князь, сзади
был. Мужичонка так себе: жилистый, лысоватый, глаз узкий, змеиный, волоса
жирные, сосульками. По виду не орел, куда ему до Князя.
Сошлись посреди плешки, ручкаться не стали. Князь с Упырем покурили, друг
на дружку поглядывая. Очко и бабища чуть назади стояли - надо думать, порядок
такой.
- Шумнем? А, Сень? - спросил Килька шепотом.
- А если Упырь своих в сарай так посадил, на всякий случай? В опасении, что
Князь забеспардонит? Тогда нас с тобой в ножи?
Очень уж Сеньке страшно показалось - шуметь. А как начнет Ёшка этот сажать
пулями через потолок?
Килька шепчет:
- Кто его знает... Ладно, поглядим.
Те, на полянке, докурили, папиросы побросали.
Первым Князь заговорил.
- Почему не с валетом пришел?
- У Ёшки хворь зубная, всю щеку разнесло. Да и на кой мне валет? Я тебя,
Князь, не боюсь. Это ты меня пужаешься, Очка прихватил. А я вот с Манькой.
Хватит с тебя и бабы.
Манька зареготала густым басом - смешно ей показалось.
Князь и Очко переглянулись. Сенька видел, как Очко пальцами по тросточке
забарабанил. Может, догадались, что дело нечисто?
Нет, не догадались.
- С бабой так с бабой, дело твое. - Князь подбоченился. - Тебе только
бабами и верховодить. Стану тузом, дозволю тебе мамзельками на Хитровке
заправлять, так и быть. В самый раз по тебе промысел будет.
Обидеть хотел, однако Упырь не вскинулся, только заулыбался, захрустел
длинными пальцами:
- Ты, Князь, конечно, налетчик видный, на росте, но молодой еще. Куда тебе
в тузы? Своей колодой обзавелся безгоду неделя. Да и рисковый больно. Вон вся
псарня тебя ищет, а у меня тишь да гладь. Отступись добром.
Слова вроде мирные, а голос глум ной - видно, что нарочно придуривается,
хочет, чтоб Князь первым сорвался.
Князь ему:
- Я орлом летаю, а ты шакалишь, падаль жрешь! Хорош балаку гонять! Нам
двоим на Москве тесно! Или под меня ложись, или... - И пальцем себе по горлу -
чирк.
Упырь облизнул губы, голову набок склонил и неторопливо так, даже ласково:
- Что "или", Князек? Или под тебя ложиться, или смерть? А ежели она, Смерть
твоя, уже сама под меня легла? Девка она ладная, рассыпчатая. Мягко на ней,
пружинисто, как на утячей перине...
Манька снова заржала, а Князь весь багровый стал - понял, о ком речь.
Добился-таки своего хитрый Упырь, взбеленил врага.
Князь голову набычил, по-волчьи зарычал - и на оскорбителя.
Но у тех двоих, видно, меж собой уговор был. Упырь влево скакнул, баба
вправо - и как свистнет в два пальца.
Внизу зашуршало сено, грохнула дверь, и из сарая вылетел Ёшка, пока что
один. В руке держал дрыну - черную, с длинным дулом.
- А ну стоять! - орет. - Сюда смотреть! Вы меня, ёшкин корень, знаете, я
промаху не даю. Князь на месте застыл.
- Ах, ты, Упырь, так? - говорит. - По-беспардонному?
- Так, Князюшка, так. Я же умный, умным законы не писаны. А ну-ка лягайте
оба наземь. Лягайте, не то Ёшка вас стрелит.
Князь зубы оскалил - вроде смешно ему.
- Не умный ты, Упырь, а дурак. Куда ты против Обчества? Кердец тебе теперь.
Мне и делать ничего не надо, всё за меня "деды" сделают. Ляжем, Очко, отдохнем.
Упырь сам себя приговорил.
И улегся на спину. Ногу на ногу закинул, папироску достал.
Очко посмотрел на него, носком штиблета по земле поводил - знать, костюма
жалко стало - и тоже на бок лег, голову подпер. Тросточку положил рядом.
- Ну, дальше что? - спрашивает. И Ёшке. - Стреляй, мой маленький зуав.
Знаешь, что наши традиционалисты с беспардонщиками делают? За эту шалость тебя
под землей отыщут, и обратно под землю загонят.
Чудной какой-то стык выходил. Двое лежат, улыбаются, трое стоят, смотрят на
них.
Килька шепнул:
- Не насмелятся палить. За это живьем в землю, такой закон.
Тут Упырева маруха снова свистнула. Из сарая выскочили остальные двое и как
прыгнут сверху на лежащих: Дубина тушей своей на Князя навалился, Клюв Очка
рожей вниз развернул и руки заломил, ловко.
- Ну вот, Князек, - засмеялся Упырь. - Сейчас тебе Дубина кулачиной мозгу
вышибет. А Клюв валету твоему ребра продавит. И никто про пушку знать не узнает.
Так-то. Обчеству скажем, что мы вас поломали. Не сдюжили вы против Упыря и
евоной бабы. А ну, братва, круши их!
- А-а-а! - раздалось вдруг возле самого Сенькино-го уха.
Килька пихнулся локтем, на коленки привстал и с воплем сиганул прямо Ёшке
на плечи. Удержать не удержался, наземь слетел, и Ёшка его смаху рукояткой в
висок припечатал, но и этой малой минутки, когда Дубина с Клювом на шум морды
поворотили, было довольно, чтоб Князь и Очко врагов скинули и на ноги
повскакивали.
- Я шмаляю, Упырь! - крикнул Ёшка. - Не вышло по-твоему! После пули
повыковыриваем! Авось сойдет!
И тут Сенька сам себя удивил. Завизжал еще громче Килькиного - и Ёшке на
спину. Повис насмерть, да зубами вгрызся в ухо - во рту засолонело.
Ёшка вертится, хочет пацана скинуть, а никак. Сенька мычит, зубами ухо
рвет.
Долго, конечно, не продержался бы, но здесь Очко с земли трость подхватил,
тряхнул ею, и деревяшка в сторону отлетела, а в руке у валета блеснуло длинное,
стальное.
Скакнул Очко к Ёшке, одну ногу согнул, другую вытянул, как пружина
распрямился и сам весь сделался длинный, будто вытянувшаяся змеюка. Достал Ёшку
своей железякой прямо в сердце, и тот сразу руками махать перестал, повалился,
подмяв Сеньку. Тот выбрался из-под упавшего, стал глядеть, чего дальше будет.
Успел увидеть, как Князь, вырвавшись из Дубининых лап, с разбегу Маньке
лбом в подбородок въехал - бабища на зад села, посидела немножко и
запрокинулась. А Князь уже Упырю в глотку вцепился, покатились с утоптанной
тропинки в траву и там бешено закачались сухие стебли.
Дубина хотел своему королю на выручку кинуться, но Очко к нему сзади
подлетел: левая рука за спину заложена, в правой аршинное перо - вжик, вжик по
воздуху. И со стали капли красные капают.
- Не уходи, - приговаривает, - побудь со мною. Я так давно тебя люблю. Тебя
я лаской огневою и утолю, и утомлю.
Этот стих Сенька знал - он из песни одной, жалостной.
Дубина повернулся к Очку, глазами захлопал, попятился. Клюв - тот пошустрее
был, сразу в сторонку отбежал. А Князь с Упырем обратно на плешку выкатились,
только теперь уже видно было, чей верх. Князь вражину подломил, за харю пятерней
ухватил и давай башкой об землю колотить.
Тот хрипит:
- Будет, будет. Твоя взяла! Сявка я!
Это слово такое, особенное. Кто на стыке про себя так сказал, того больше
бить нельзя. Закон не велит.
Князь для порядка ему еще вдарил пару раз кулаком, или, может, не пару, а
больше - Скорик не досмотрел. Он сидел на корточках возле Кильки и глядел, как у
того из черной дыры на виске вытекает багровая жижа. Килька вовсе мертвый был -
проломил ему Ёшка голову своей дрыной.
Потом целых четыре дня "деды" решали, считать ли такой стык козырным.
Постановили: не считать. Упырь, конечно, сбеспардонничал, но и у Князя негладко:
валет с железом пришел, опять же двое пацанов в схроне сидели. Негож пока Князь
в тузы, такой был приговор. Пускай Москва пока без воровского царя поживет.
Князь злой ходил, пил без продыху, грозился Упыря под землю укатать. Того
не видно было, отлеживался где-то после Князева угощения.
Шуму, звону, разговоров о лужниковском стыке было на всю Хитровку.
Для Сеньки Скорика настали, можно сказать, золотые денечки.
Он теперь при Князе шестеркой состоял, как есть на полном законном
положении. От колоды за доблесть было ему знатное довольствие и полное уважение,
а уж про пацанов хитровских и говорить нечего.
Сенька туда раза по три на дню заглядывал, будто бы по важной секретной
надобности, а на самом деле просто покрасоваться. Вся Килькина одёжа к нему
перешла: и портки английского сукна, со складочкой, и сапожки хром, и тужурочкабуланже,
и капитанка с лаковым козырьком, и серебряные часы на цепке с
серебряной же черепушкой. Пацаны со всей округи сбегались с героем поручкаться
или хоть издали поглазеть, послушать, чего расскажет.
Проха, который раньше уму-разуму учил и нос перед Сенькой драл, теперь в
глаза заглядывал и тихонько, чтоб другие не слыхали, просил пристроить его куданибудь
шестеркой, пускай в самую лядащую колоду. Скорик слушал снисходительно,
обещал подумать.
Эх, хорошо было.
Деньжонок в карманах пока, правда, не завелось - но это, надо думать, до
первого фарта.
А скоро подоспело и оно, настоящее фартовое дело.
КАК СЕНЬКА ПОБЫВАЛ НА НАСТОЯЩЕМ ДЕЛЕ
Была Князю наводка от верного человека, полового из купеческой гостиницы
"Славянская" что на Бережках. Будто бы приехали из города Хвалынска богатый
калмык-барышник с приказчиком, племенных жеребцов для табуна покупать. Хрустов
при том калмыке полная мошна, а брать его надо немедля, потому назавтра, в
воскресенье, поедет он на конный торг и может там все деньги потратить.
Вечером, поздно, сели всей колодой в три пролетки, поехали. Впереди Князь с
Очком, потом Сало с близнецами, последними - Боцман с Сенькой. Их работа -
стрему держать и за лошадьми доглядывать, чтоб, если шухер, могли с места вскачь
запустить.
Пока летели через Красную Площадь, да по Воздвиженке, да Арбатом, у Скорика
в животе крепко екало, хоть до ветру беги. А после, как по мосту загрохотали,
страх вдруг из противного стал веселым, как в детстве, когда отец маленького
Сеньку в первый раз на масленичное гуляние вез, с деревянных гор кататься.
Боцман, тот с самого выезда радостный был, всё балагурил. Эх, говорил,
Кострома, нынче будет кутерьма. И еще: эх, Полтава, заходи справа. Или так: эх,
Самара, поддай навара.
Он много всяких городов знал, про иные Сенька и не слыхивал.
Гостиница была скучная, навроде барака. Огни в десятом часу уже потушены -
торговый люд рано ложится, да и базарный день завтра.
Проехали к железнодорожным складам, соскочили. Без слов обходились, молча -
всё заранее обговорено было.
Сенька поводья принял, свел три пролетки рядом, обод к ободу, в центре
Боцманова упряжка. Ему, Боцману, все три повода дал. У него лошади не забалуют -
они умные. Когда чуют силу, смирно стоят. А кони у Князя были особенные - не
догонишь, чудо что за кони.
Боцман, значит, на козлах сидит, люльку курит, а Сеньке невмоготу: то с
одной стороны пройдется, то с другой. Уж и не страшно было совсем - томно и
обидно. Вроде как лишний он.
Сбегал к одному углу, к другому - поглядеть, нет ли какого шухера.
Пусто было вокруг, тихо.
- Дяденька Боцман, чего ж они так долго? Боцман шестерку пожалел.
- Ладно, - говорит. - Чего тебе молодому, здоровому тут париться. Сбегай,
погляди, как фартовые дела делаются. Погляди и давай обратно, мне расскажешь,
как калмыков кончают.
Сенька удивился:
- А просто деньги отобрать нельзя? Беспременно кончать полагается?
- Это смотря сколько, - объяснил Боцман. - Если хрусту не так много, счет
на сотни, то можно и не кончать, псы сильно искать не станут. А если там тыщи,
то тогда лучше тушить. Купчина за свои тыщи псам большую награду посулит, чтоб
землю носом рыли. Да ты беги, Скорик, не сумлевайся. Я тута и один справлюсь:
Эх, сам бы сгонял, кабы ноги были.
Сеньку долго упрашивать не надо было. Так застоялся, что даже в ворота не
пошел - прямо через ограду запустил.
Вошел в просторные сени, видит: прямо на стойке, ойкая от страха, лежит
человек в поддевке. Голову закрыл руками, и плечи у него трясутся. Рядом, зевая
- Сало, со скрипкой в руке (это левольверт так по-фартовому называется: скрипка,
дрына или еще волына).
Этот, что на стойке, попросил жалостно:
- Не убивайте, господа налетчики. Я на вас не глядел, зажмурился сразу. А?
Сделайте такое снисхождение, не лишайте жизни. Я человек семейный, православной
веры. А?
Сало ему лениво:
- Не бось. Дрыгаться не будешь - пожалеем. - А Сеньке сказал. -
Интересуешься? Ну сходи, побачь. Чего-то долго они.
Потом колидор был, длинный. По обе стороны двери в ряд. В ближнем конце
Авось стоял, в дальнем Небось (или наоборот, Сенька еще плохо умел братьев
различать). Тоже со скрипками.
- Я поглядеть, - сказал Скорик. - Одним глазочком.
- Валяй, гляди, - белозубо улыбнулся Авось (а может, Небось).
Тут одна из дверей стала открываться. Он ее ногой захлопнул и как гаркнет:
- Я те вылезу!
Из-за двери заголосили:
- Кто это там фулиганничает? Мне до клозету требуется!
Авось заржал:
- В портки пруди. А шуметь будешь - через дверь пальну.
- Господи снятый, - ахнули за дверью. - Никак налет. Я ничего, ребята, я
тихонечко. И засов скрежетнул.
Авось снова загыгыкал (все-таки это, наверно, Небось был - у того вечно рот
до ушей). Показал Сеньке левольвертом на приоткрытую дверь посреди колидора -
там, мол.
Скорик подошел, заглянул внутрь.
Увидал двоих смуглых, узкоглазых, к стульям привязанных. Один был сильно
старый, лет пятьдесят, с козлиной бороденкой, в хороших клетчатых штанах, в
шелковой жилетке с золотой цепкой из кармашка. Надо думать, барышник. Другой
молодой, без бороды и усов, в ситцевой рубахе навыпуск - не иначе приказчик.
Князь похаживал между связанными, помахивал кистенем.
Сенька пошире дверь открыл - а где Очко?
Тот чудным делом занимался: пером своим, из трости вынутым (шпага
называется) полосовал перину на кровати. От этого из кровати пух летел, перья.
- Фантазии не хватает, - сказал Очко. - Куда же эти друзья степей могли
портмоне припрятать? Князь чихнул - видно, пушинка в нос попала.
- Ладно, Очко, не потей. - Остановился перед приказчиком, взял его левой
рукой за волоса. - Сами расскажут. Как, желтомордый, побалакаешь? Или яблочка
железного погрызешь?
И помахал кистенем перед рожей приказчика (никакой не желтой, а белойпребелой,
будто мелом присыпанной).
Очко, наоборот, железкой махать перестал, сыпанул на ноготь порошку
(марафет, сообразил Сенька) и запрокинул голову. Скорик поморщился - сейчас еще
пуще Князя расчихается, но Очко ничего, только зажмурился, а когда снова глаза
открыл, они у него сделались мокрые и блестящие.
Калмык-приказчик облизнул губы, такие же белые, как рожа, и говорит:
- Не знаю я... Бадмай Кектеевич мне не сказывают.
- Так-так, - кивнул Князь. Волоса приказчиковы выпустил, к купчине
повернулся. - Что, козья борода? На куски тебя резать или скажешь?
Барышник, похоже, был мужик тертый. Сказал спокойно, без дрожи:
- Не дурак столько денег при себе держать. Нынче в рыночную контору ездил,
в сейф заложил. Берите, что есть, и уходите. Часы вот золотые. И в бумажнике
деньги есть. Вам хватит.
Князь оглянулся на Очка. Тот стоял, улыбался чему-то. Подтвердил:
- Верно. Есть на Конном рынке сейф, куда барышники на сохранение деньги
кладут, чтоб не украли или чтоб самим не прогулять.
Сенька приметил, как купец с приказчиком переглянулись, и Бадмай этот
глазами куда-то вниз повел. Эге! У приказчика стул одной ножкой на половицу
надавил, и приподнялась она одним краешком, торчит. Приказчик чуть подвинулся,
половица на место и встала.
Бумажник, о котором барышник говорил, на столе лежал, раскрытый. Князь
достал кредитки, пошуршал.
- Всю колоду из-за трех катек сгонял. От людей срам. У, змей косорылый.
Шагнул к купцу и хрясь ему кулаком по скуле. У того голова мотнулась, но не
закричал, не заплакал - крепкий.
- Ладно, - сказал Князь, выдергивая у барышника из карманы часы - золотые,
хорошие. - Благодари своего калмыцкого бога, что мошну тебе уберег. Идем, Очко.
И уж к двери двинулись, а тут Сенька башку просунул и скромно так:
- Дяденька Князь, дозвольте слово сказать.
- Ты чего здесь? - нахмурился Князь. - Шухер? Сенька ему:
- Шухера никакого нет, а только хорошо бы вы вон там, под полом проверили,
а?
И пальцем показал, где
...Закладка в соц.сетях
