Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
..., глаза красные, по шее
пролегли синие полосы.
Пока не вернулся Гэндзи, нужно было хоть как-то привести себя в порядок.
III. Из папки "Агентурные донесения"
Его высокоблагородию подполковнику Бесикову (В собственные руки)
Милостивый государь Виссарион Виссарионович!
Эпопею с "Любовниками Смерти" можно считать завершенной. Постараюсь
изложить Вам события минувшего вечера, не упуская ничего существенного.
Когда все мы в обычный час собрались у Просперо, я сразу же понял:
случилось нечто из ряда вон выходящее. Председательствовал не Благовольский, а
Заика, и вскоре стало ясно, что наш дож низвергнут, и бразды правления взял в
свои крепкие руки новый диктатор. Правда, ненадолго и лишь для того, чтобы
объявить сообщество распущенным.
Именно от Заики мы узнали о невероятных событиях минувшей ночи.
Пересказывать их не буду, поскольку Вы несомненно обо всем уже осведомлены из
Ваших источников. Полагаю, что московская полиция и Ваши люди разыскивают Заику,
чтобы допросить его о случившемся, однако я Вам в этом малопочтенном деле не
помощник. Мне совершенно очевидно, что этот человек действовал правильно, и если
он не хочет встречаться с представителями закона (а именно такое впечатление
создалось у меня из его слов), это его право.
Неизбежность убийства, совершенного при самообороне, подтвердила и
Коломбина, едва не павшая от руки спятившего Калибана (того самого соискателя,
которого в прежних своих донесениях я именовал Бухгалтером - его настоящее имя
Вам тоже наверняка уже известно). Шея бедной девушки, еще хранящая следы
совершенного над ней насилия, была закрыта шарфом, на лбу сквозь толстый слой
пудры просвечивал кровоподтек, а ее голос, обычно такой звонкий, совсем осип от
отчаянных криков о помощи.
Заика начал свою пространную речь с развенчания идеи самоубийства, с чем я
от души солидарен, однако, с Вашего позволения, пересказывать этот вдохновенный
монолог не стану, поскольку для Вашего ведомства интереса он не представляет.
Отмечу лишь, что оратор говорил замечательно, хоть и заикался больше обычного.
А вот сведения, сообщенные Заикой далее, Вам наверняка пригодятся. Эту
часть его речи я изложу подробно и даже от первого лица, чтобы иметь возможность
время от времени вставлять собственные комментарии.
Заика начал так или примерно так:
"Я в основном живу за границей и редко бываю в Москве, поскольку климат
родного города "я так и думал, что он москвич - это слышно по выговору" с
некоторых пор стал не вполне полезен для моего здоровья. Однако я внимательно
слежу за тем, что здесь происходит: получаю письма от знакомых, читаю главные
московские газеты. Сообщения об эпидемии самоубийств и таинственных "Любовниках
Смерти" не могли не привлечь моего внимания. Дело в том, что не столь давно мне
пришлось заниматься делом Лондонского клуба "Немезис" - преступного сообщества,
которое освоило редкую криминальную специальность: доведение до самоубийства с
корыстными целями. Неудивительно, что вести из Москвы насторожили меня. Я
заподозрил, что необычайная частота беспричинных самоубийств имеет какое-то
вполне натуральное и практическое обоснование. Не повторяется ли история
"Немезиса", подумал я. Что если некие злонамеренные лица нарочно подталкивают
легковерных или подверженных чужому влиянию людей к роковому шагу?
"Через два дня после моего прибытия в Москву покончил с собой очередной
стихотворец, Никифор Сипяга. Я отправился обследовать его квартиру и убедился в
том, что этот человек действительно принадлежал к числу "Любовников Смерти".
Полиция даже не поинтересовалась, кто оплачивал нищему студенту это вполне
пристойное жилище. Я же установил, что жилье для покойного снимал некто Сергей
Иринархович Благовольский, человек необычной судьбы и экстравагантного образа
жизни. Наблюдение за домом господина Благо - вольского подтвердило мои
предположения - тайные собрания происходили именно здесь.
"Без особенных усилий мне удалось стать одним из вас, и теперь я мог
продолжить свои изыскания уже изнутри клуба. Поначалу улики указывали на вполне
определенное лицо. (Заика красноречиво посмотрел на Дожа, который сидел
сгорбленный и жалкий.) Однако более тщательное расследование обстоятельств
череды самоубийств и в особенности последние события - убийства Гдлевского и
Лавра Жемайло (да-да, господина Жемайло тоже убили), а также покушение на
убийство мадемуазель Коломбины - обрисовывают эту историю в Совсем ином свете.
История странная, запутанная до такой степени, что многие детали распутаны мною
еще не до конца, но вчерашнее событие исполнило роль меча, рассекшего этот
гордиев узел. Детали утратили значение, да и прояснить их теперь будет несложно.
"Лорелея Рубинштейн отравилась морфием после того, как у нее в комнате
необъяснимым образом одна за другой появились три черные розы, которые эта
впечатлительная и одержимая самоубийственной обсессией женщина восприняла как
зов Смерти. Я довольно легко установил, что черные розы несчастной Лорелее
подкладывала ее сожительница, создание алчное и недалекое. Она и в мыслях не
держала ничего дурного. Думала, что помогает очередному поклоннику таланта
поэтессы. За исполнение этого странноватого, но на первый взгляд вполне
невинного поручения незнакомец платил ей по пяти рублей, обусловив
вознаграждение требованием хранить тайну. При первом разговоре с этой особой я
отметил ее испуг - она уже знала, к чему привело ее пособничество. Когда же она
сказала, что засохшие розы были букетом, я сразу понял: она лжет - ведь все три
цветка находились в разных стадиях увядания.
"Я пришел к этой женщине вновь, без свидетелей, и заставил ее говорить
правду. Она во всем призналась и кое-как описала таинственного ухажера.
Свидетельница сказала: высокий, страшный, бритый, с грубым голосом. Больше я от
нее ничего не добился - она неумна, ненаблюдательна, да и подслеповата. Теперьто
ясно, что к ней при - ходил Калибан, однако в тот момент я все еще подозревал
господина Благовольского и понял лишь, что моя версия несостоятельна. Если бы я
проявил чуть больше проницательности, и гимназист, и репортер, да, вероятно, и
сам Калибан остались бы живы".
Он сделал паузу, чтобы справиться с обуревавшими его чувствами. Кто-то из
наших, воспользовавшись наступившей тишиной, спросил: "Но зачем Калибану
понадобилось одних доводить до самоубийства, а других убивать, да еще так
жестоко?"
Заика кивнул, словно признавая резонность вопроса.
"Вы все знаете, что это был не вполне нормальный человек. (Замечание
показалось мне забавным. Можно подумать, все остальные "любовники" - люди
нормальные.) Однако в его жизни были обстоятельства, о которых я узнал только
теперь, уже после его смерти. Калибан, или Савелий Акимович Папушин (таково его
настоящее имя) служил счетоводом на пароходе Добровольного флота. Судно
совершало рейс Одесса-Шанхай и попало в тайфун. Спаслись только трое членов
экипажа, добравшихся в шлюпке до маленького, пустынного островка - собственно,
даже не островка, а скалы, торчащей посреди океана. Полтора месяца спустя
британский чайный клипер, случайно оказавшийся в тех водах, обнаружил
единственного выжившего - Папушина. Он не умер от жажды, потому что это был
сезон дождей. Как ему удалось продержаться столько времени без пищи, он не
объяснил, однако на песке были обнаружены останки двух его товарищей: совершенно
обглоданные скелеты. Папушин сказал, что над трупами поработали крабы. Англичане
ему не поверили, держали его под замком до прибытия в первый порт и сдали с рук
на руки полицейским властям. (Я-то нисколько не сомневаюсь, что наш бухгалтер
убил и слопал своих товарищей - достаточно вспомнить его чудовищные стихотворные
сочинения, в которых постоянно фигурировали скалы, волны и скелеты,
разыскивающие свое мясо.) Больше года Папушина держали в психиатрической
лечебнице. Сегодня я разговаривал с его врачом, доктором Баженовым. Пациента
одолевали постоянные кошмары и галлюцинации, связанные с темой каннибализма. К
себе он относился с лютым отвращением. В первую же неделю лечения проглотил
ложку и осколок тарелки, но не умер. Дальнейших попыток самоубийства не
предпринимал, решив, что недостоин смерти. В конце концов Папушина выпустили с
условием, что он будет являться для осмотра и беседы с врачом. Он сначала
приходил, потом перестал. Во время последней встречи выглядел успокоенным и
сказал, что нашел людей, которые помогут ему "решить его вопрос".
"Все мы помним, что Калибан был самым истовым ревнителем добровольной
смерти. Он с нетерпением ждал своей очереди и мучительно ревновал к "успеху"
других. Каждый раз, когда выбор падал на кого-то иного, он впадал в отчаяние:
Смерть по-прежнему считает его недостойным присоединиться к обществу убитых и
съеденных товарищей. А ведь он переменился, очистился раскаянием, он так верно
служит Смерти, так страстно ее любит и желает!
"Я слишком поздно вступил в клуб, и мне сейчас трудно установить, как и
почему Папушин вздумал подталкивать некоторых из соискателей к самоубийству. От
Офелии, скорее всего, он просто захотел избавиться, чтобы прекратились
спиритические сеансы - разуверился, что рассерженные духи "любовников" его
когда-либо вызовут. Тут, как и в случае с Аваддоном, Калибан проявил недюжинную
изобретательность, какой я в нем и не подозревал. Впрочем, известно, что
личности маниакального склада бывают необычайно хитроумны. Не буду посвящать вас
в технические подробности, это сейчас к делу не относится.
"Почему он решил извести Львицу Экстаза? Возможно, она раздражала его своей
чрезмерной экзальтированностью. С несчастной Лорелеей Папушин сыграл злую шутку,
которая, наверное, показалась его больному, извращенному сознанию очень
остроумной. Другой мотивации предположить не могу.
"Зато с Гдлевским всё совершенно ясно. Мальчик слишком хвастался
расположением, которое якобы выказывала ему Смерть. История с пятничными рифмами
и в самом деле поразительна - слишком много совпадений. Я заподозрил не - чистую
игру и хотел проследить за шарманщиком, чью песенку Гдлевский воспринял как
последний из Знаков. Но бродяга будто сквозь землю провалился. Я обошел в тот
вечер все окрестные улицы, но так его и не нашел...
"Калибан был действительно помешан на любви к Смерти. Он любил ее страстно,
как любят роковых женщин. Должно быть, именно так Хосе любил Кармен, а Рогожин
Настасью Филипповну - мучаясь, сгорая от нетерпения, отчаянно ревнуя к более
счастливым соперникам. А гимназист еще и куражился своим воображаемым триумфом.
Убив Гдлевского, Калибан уничтожил соперника. Он нарочно обставил всё так, чтобы
вы, остальные, поняли: никакое это не самоубийство, мальчишка - самозванец,
Смерть не пошла с ним к алтарю. Если выражаться языком газет, это было самое
настоящее преступление страсти".
Упоминание о газетах напомнило мне о Лавре Жемайло.
"А что произошло с Сирано? - спросил я. - Вы сказали, это было убийство.
Опять Папушин?"
"Разумеется, смерть Жемайло не была самоубийством, - ответил Заика. -
Калибан каким-то образом раскрыл журналиста. За несколько минут до гибели
репортер телефонировал в редакцию (судя по всему прямо из этой квартиры, больше
неоткуда) и обещал доставить какую-то невероятную новость. Не знаю, что он имел
в виду, но хорошо помню события того вечера. Сирано отошел к книжным полкам,
посмотрел на корешки и взял один из томов. Потом вышел и больше уже не
возвращался. Это было около десяти часов вечера. Вскрытие установило, что умер
он никак не позднее одиннадцати".
Так вот что означало загадочное шевеление двери, которое я наблюдал тем
вечером в кабинете! Я подслушивал Сирано из коридора, а Калибан тем временем
притаился с другой стороны, в столовой. Тогда-то он и раскрыл корреспондента!
"Полицейский врач установил, - продолжал между тем Заика, - что Жемайло
скончался от удушения, однако на шее покойного кроме странгуляционной борозды
видны еще и отчетливые следы пальцев. Очевидно, Папушин последовал за
журналистом, догнал его на бульваре, совершенно пустынном в этот поздний час, и
задушил, благо силой его при - рода не обделила. Рыхлый и низкорослый Сирано
никак не мог оказать разъяренному бухгалтеру сколько-нибудь серьезного
сопротивления. Затем Калибан подвесил труп на дереве, использовав для этого
брючный ремень убитого. Это было уже не преступление страсти, но акция
возмездия. С точки зрения Калибана, воспринимавшего членство в клубе как
священное служение, Сирано был подлым предателем, заслуживающим иудиной участи.
Именно поэтому было выбрано иудино дерево - осина".
Тут меня, честно говоря, прошиб холодный пот. Я представил, что сделал бы
со мной этот сумасшедший, если бы узнал о нашей с Вами переписке. Вы хоть
понимаете, какому чудовищному риску я подвергался, выполняя Ваше поручение?
У меня началось сердцебиение, задрожали пальцы и, боюсь, дальше я слушал
уже менее внимательно, поэтому завершение речи передаю в несколько скомканном
виде.
"Безнаказанность двух предшествующих убийств и всё нарастающее озлобление
подтолкнули Папушина к новому преступлению. Он решил умертвить Коломбину, новую
фаворитку Смерти. Особенно мучительным безумцу должно было показаться унижение,
которому он подвергся, когда заветное послание от Вечной Невесты было публично
объявлено фальшивкой. Коломбина же утверждала, что ее Знаки в огне не горят.
"Тут надобно пояснить, что, по глубокому убеждению Папушина - убеждению, в
котором его всячески укреплял наш дож, - самоубийство является наивысшей формой
ухода из жизни, или, как выразился Стерн, аристократом среди смертей. Не дав
Коломбине умереть по собственной воле, Калибан тем самым разоблачил бы ее как
узурпаторшу - точно так же, как ранее он поступил с Гдлевским.
"Именно так всё бы и произошло, если бы вчера, встревоженный состоянием
мадемуазель Коломбины, я не отправился провожать ее до дому. Мы простились у
подъезда, но я решил последить за ее окнами, чтобы немедленно вмешаться, если
замечу что-нибудь подозрительное. Разумеется, мне и в голову не приходила мысль
об убийстве - я опасался лишь того, что барышня вознамерится наложить на себя
руки.
"В окне горел свет, время от времени я видел движение тени по шторе. Было
уже очень поздно, но мадемуазель Коломбина всё не ложилась. Меня одолевали
мучительные колебания. Не подняться ли наверх? Но как будет выглядеть ночной
визит мужчины к одинокой девушке? Нет, это было совершенно немыслимо.
"Я не видел, как Калибан проник в подъезд - очевидно, он вошел со двора,
через черный ход. В четверть третьего мне послышалось, будто сверху доносятся
приглушенные крики, однако я не мог бы поручиться, что не обманываюсь. Я весь
обратился в слух, и через несколько секунд уже вполне явственно донеслось: "Нет!
Нет! Черепа! Черви!"
"Крики раздавались из самого подъезда. Я не понял значения слов, да и
сейчас не понимаю, что имела в виду мадемуазель Коломбина, однако немедленно
бросился к парадному. Как оказалось, вовремя. Несколько мгновений промедления, и
было бы поздно".
Здесь с Коломбиной приключилась истерика. Она зарыдала, бросилась Заике на
грудь, говорила бессвязные слова и несколько раз поцеловала его в лоб и щеки,
нанеся некоторый урон прическе и воротничкам этого франта. Когда же девицу
напоили водой и усадили в кресло, Заика сказал нам в заключение:
"Теперь всё, дамы и господа. Клуб "Любовники Смерти" я объявляю
распущенным. Нет никакой Смерти с большой буквы. Это раз. Той смерти, которая
существует, любовники с любовницами не нужны. Это два. Придет время, и вы
непременно повстречаетесь с этой скучной дамой, всяк в свой час. Никуда эта
встреча От вас не уйдет. Это три. Прощайте".
Расходились молча, в выражении лиц преобладали растерянность или
возмущение. С Просперо никто не попрощался, даже его одалиски. Он сидел,
совершенно уничтоженный. Еще бы! Как мог этот хваленый ясновидец и
самоназначенный спаситель душ так фатально ошибиться? Ведь сам привел в клуб
опасного маньяка, всячески ему покровительствовал, по сути дела - поощрял
убийцу! Не хотел бы я оказаться в его шкуре.
Или хотел бы? Ей-богу, в положении свергнутого кумира, который вчера еще
был высоко вознесен, а сегодня сброшен в грязь - в унижении, в растоптанности
есть наслаждение не менее острое, чем в победительности и успехе. Мы, немцы,
знаем толк в подобных вещах, потому что начисто лишены чувства меры. Утонченную
сладость позора, ведомую лишь очень гордым людям, отлично чувствовал и
гениальный Федор Михайлович, самый немецкий из русских писателей. Жаль, что у
нас с Вами не было случая поговорить о литературе. Да теперь уж и не будет.
На сем завершаю свой последний отчет, ибо принятые мною обязательства
исполнены. Можете доложить начальству, что московской эпидемии самоубийств
наступил конец. Припишите эту заслугу своим усилиям - мне не жалко. Я не
честолюбив, от жизни мне нужны не почести и карьера, а нечто совсем иное, чего
Вам, боюсь, не оценить и не понять.
Прощайте, Виссарион Виссарионович, не поминайте лихом. А я постараюсь не
поминать лихом Вас.
Ваш ZZ
20 сентября.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
I. Из газет
НА МОТОРЕ В ПАРИЖ
Завтра в полдень из Москвы на трехколесном моторе выезжает в Париж русский
спортсмэн, задавшийся целью установить новый рекорд дальности и скорости
переезда на самодвижущихся экипажах.
2800 верст, разделяющие две столицы дружественных наций, отважный
рекордсмен г. Неймлес думает преодолеть в 12 дней, не считая дневок, ночевок и
прочих остановок, в том числе вынужденных - из-за ремонта или скверного
состояния дорог. Последнее обстоятельство, а именно ужасающее состояние дорог, в
особенности на территории Привисленского края, представляет наибольшую трудность
для осуществления этого рискованного предприятия. Всем памятен прошлогодний
случай, когда в колдобине под Пинском развалилось на куски четырехколесное авто
барона фон Либница.
Старт состоится от Триумфальной арки. г. Неймлеса будет сопровождать
камердинер на бричке с багажом и запасными элементами для трипеда. Мы будем
следить за продвижением смельчака и регулярно печатать телеграммы, получаемые из
пунктов трудного маршрута.
"Московские ведомости" 22 сентября (5 октября) 1900 г.
4-ая страница
II. Из дневника Коломбины
Я просыпаюсь, чтобы уснуть
"Оказывается, я ничего не знаю. Кто я, зачем живу и вообще - что такое
жизнь. Гэндзи однажды процитировал какого-то древнего японца, который сказал:
"Жизнь - это сон, увиденный во сне".
Древний японец совершенно прав. Еще полчаса назад мне казалось, что я
бодрствую. Что я много дней спала и очнулась только тогда, когда в глаза мне
ударил луч электрического фонаря и взволнованный голос спросил: "Коломбина, вы
живы?" И в тот миг мне приснилось, что я пробудилась ото сна. Я словно заново
услышала звуки настоящего мира, увидела живые краски, а стеклянная колба,
отделявшая меня от яви, рассыпалась вдребезги. Нет ни Вечного Жениха по имени
Смерть, ни таинственного и манящего Иного Измерения, ни мистических Знаков, ни
духов, ни зова черноты.
В течение трех дней после того, как меня чуть не заграбастала "смерть с
маленькой буквы", я наслаждалась воображаемой свободой - много смеялась и много
плакала, изумлялась всякой обыденной ерунде, ела пирожные, шила небывалое
платье. Исколола себе все пальцы - очень уж неудобный материал. Каждый раз
вскрикивала и еще больше радовалась, потому что боль подтверждала реальность
бытия. Как будто боль не может присниться!
Сегодня я надела свой сногсшибательный наряд, и всё не могла на него
нарадоваться. Такого платья ни у кого больше нет. Оно из "чертовой кожи" -
блестящее, переливающееся, хрустящее. Для своего мотовояжа Гэндзи обзавелся
дорожным костюмом из этой ткани, и я сразу в нее влюбилась.
Платье совершенно несносное, в нем всё время то жарко, то холодно, но зато
как оно сверкает! На улице на меня беспрестанно оглядывались.
Я была абсолютно уверена, что солнце, небо, скрипучее платье и красавецбрюнет
со спокойными голубыми глазами существуют на самом деле, что это и есть
реальная жизнь, а больше ничего и не нужно.
Пестрый балаган, возведенный старым выдумщиком Просперо, при первом
дуновении свежего, настоящего ветра разлетелся, словно карточный домик.
Гэндзи опять проводил меня до двери, как вчера и позавчера. Он думает, что
после случившегося мне страшно одной подниматься по лестнице. Мне совсем не было
страшно, но я хотела, чтобы он меня провожал.
Он обращается со мной, как с фарфоровой вазой. Перед расставанием целует
руку. Уверена - он ко мне неравнодушен. Но он джентльмен и, должно быть,
чувствует себя связанным тем, что спас мне жизнь. А вдруг я не оттолкну его из
одной лишь благодарности? Какой смешной! Как будто благодарность имеет хоть
какое-то отношение к любви. Но таким он нравится мне еще больше.
Ничего, думала я. Куда спешить? Пусть съездит в свой дурацкий мотопробег.
Ведь если у нас с ним сейчас что-то начнется, он не сможет испытать свою
керосинку, а ему так этого хочется. Воистину мужчины - мальчишки, в любом
возрасте.
После Парижа я возьмусь за него как следует. Бог даст, керосинка сломается
в ста верстах от Москвы, и тогда он вернется скоро, мечтала я. Но я была
согласна и подождать три недели, пускай он поставит свой рекорд. Жизнь длинная,
и времени для радости еще так много.
Я ошибалась. Жизнь короткая. А Гэндзи мне приснился, равно как и все
остальное - солнце, небо, новое платье.
Проснулась я только что.
Вернулась к себе, выпила чаю, повертелась перед зеркалом, чтобы
полюбоваться, как искрится "чертова кожа" в голубоватом свете лампы. А потом мой
взгляд вдруг упал на томик в кожаном переплете с золотым обрезом. Я присела,
раскрыла книгу на закладке, стала читать.
Это прощальный подарок Просперо. Средневековый немецкий трактат с длинным
названием "Сокровенные рассуждения Анонима о пережитом в собственной жизни и
услышанном от людей, заслуживающих доверия". Позавчера, когда все молча вышли на
улицу, оставив Дожа одного и никто даже не сказал ему "до свиданья", я вернулась
от дверей, тронутая его молящим взглядом, пожала ему руку и поцеловала в щеку -
в память обо всем, что меж нами было.
Он понял, что означает мой поцелуй, и не попытался на него ответить или
заключить меня в объятья.
- Прощайте, дитя, - грустно сказал он, обращаясь ко мне на "вы" и тем самым
словно признавая всё бывшее раз и навсегда оконченным. Вы - мой запоздалый
праздник, а праздники долго не длятся. Спасибо, что согрели усталое сердце
отсветом вашего милого тепла. Я приготовил вам маленький подарок - в знак
благодарности.
Он взял со стола томик в порыжевшем переплете телячьей кожи и вынул из
кармана листок бумаги.
- Не читайте этот трактат целиком, в нем много темного и непонятного. В
вашем возрасте не стоит отягощать разум печальной мудростью. Но непременно
прочтите главу "Случаи, когда любовь сильнее смерти" - вот, я закладываю ее
листком. Обратите на листок внимание, ему больше двухсот лет. Драгоценнейшая
бумага шестнадцатого столетия, с водяными знаками короля Франциска I. Эта
четвертушка стоит гораздо дороже, чем сама книга, хотя ей два столетия. Быть
может, когда вы прочтете заложенную главу, вам захочется написать мне короткое
письмо. Используйте этот листок - украшенный вашим почерком, он станет одной из
драгоценнейших реликвий моей пустой и ничтожной жизни... И не думайте про меня
плохо.
Я рассмотрела листок с любопытством. На свет было видно пузатую лилию и
букву F. Просперо знает толк в красивых вещах. Его дар показался мне
трогательным, старомодным, даже обворожительным.
Два дня я не открывала книгу-настроение не располагало к чтению трактатов.
А нынче, распрощавшись с Гэндзи на целых три недели, вдруг решила посмотреть, не
сообщит ли мне средневековый автор о любви что-нибудь новенькое.
Вынула закладку, отложила в сторону, стала читать. Некий ученый каноник,
имя которого на обложке было обозначено одной лишь литерой W., утверждал, что в
вечном противостоянии любви и смерти обычно верх одерживает последняя, но
иногда, очень редко, бывают случаи, когда самозабвенная любовь двух сердец
воспаряет над пределом, положенным смертному существу, и укореняет свою страсть
в вечности, так что от течения времени любовь нисколько не тускнеет, а напротив,
сияет все ярче и ярче. Залогом увековечивания страсти странный каноник считал
двойное самоубийство, к которому любящие прибегают, дабы жизнь не смогла их
разлучить. Тем самым, по убеждению автора, они ставят смерть в подчинение
любовному чувству, и смерть навеки становится верной рабой любви.
Устав от длинных периодов средневекового вольнодумца и от готического
шрифта, я оторвала взгляд от желтых страниц и стала думать, что это означает? То
есть не сам текст, смысл которого при всей витиеватости был ясен, а подарок.
Просперо хочет сказать, что любит меня и что его чувство сильнее смерти? Что на
самом деле он не был служителем смерти, а всегда служил только любви? И что я
должна ему написать?
Решила, начну так: "Милый Дож, я всегда буду благодарна Вам, потому что Вы
преподали мне начала важнейших дисциплин - любви и смерти. Однако науки эти
такого рода, что проходить их каждый должен самостоятельно, да и экзамены по ним
приходится сдавать экстерном".
Открыла чернильницу, взяла отложенный листок и...
И сразу забыла про трактат, про Дожа и про письмо. Сквозь мраморные
прожилки старинной бумаги смутно, но вполне различимо проступили знакомые
угловатые буквы, сложившиеся в два коротких слова: Ich warte! "Я жду! (нем.)"
Я не сразу поняла, что значит эта надпись, а лишь удивилась - откуда она
могла взяться? Ведь позавчера я очень хорошо рассмотрела листок, он был
совершенно чист! Буквы не были написаны пером - они именно что проступили,
словно бы просочились из плотной бумаги. Я помотала головой, чтобы наваждение
исчезло. Оно не исчезло. Тогда я ущипнула себя за руку, чтобы проснуться.
И проснулась. Пелена спала с глаз, песочные часы перевернулись, мир встал с
г
...Закладка в соц.сетях
