Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
... она была продырявлена пулями!
Кулак разжался, пальцы ухватились за край образовавшегося отверстия и стали
тянуть крышку книзу, преодолевая сопротивление пружины.
"Это сам дьявол!" - вскричал Просперо и, бросившись животом на стол,
схватился за чернильницу.
Я не успел ему воспрепятствовать. Благовольский повернул богатыря, и люк
распахнулся. Послышался стон, звук глухого удара, а мгновение спустя - зловещий,
стремительно удаляющийся грохот.
От сотрясения стол качнулся, и колесо рулетки дернулось, снова описав
полукруг. Несколько капель водки выплеснулись из бокалов в ячейки.
"Уф, - облегченно произнес Просперо, распрямляясь. - Какой настырный
господин. А всё из-за того, что мы вовремя не выпили за его упокой. До дна,
Гораций, до дна. Не то он снова вылезет. Ну же!"
Дож грозно сдвинул брови, и я покорно взял водку.
"На раз-два-три до дна, - велел Благовольский. - И к черту больную печень.
Раз, два, три!"
Я опрокинул бокал и чуть не задохнулся, когда огненная жидкость обожгла мое
горло. Надо сказать, что я не любитель русского национального напитка и обычно
предпочитаю мозельское или рейнвейн.
Когда я смахнул с ресниц выступившие слезы, меня поразила перемена,
случившаяся с Благовольским. Он застыл на месте, схватив себя рукой за горло, а
его глаза вдруг выпучились и полезли из орбит. Не могу описать выражение
бескрайнего ужаса, исказившего благообразные черты Дожа. Он захрипел, рванул на
себе ворот и с утробным воем согнулся пополам.
Я ничего не понимал, а между тем события следовали одно за другим так
быстро, что я едва успевал вертеть головой.
Сбоку донесся стук, я обернулся, и увидел, как за край открытого люка
уцепилась рука, за ней вторая; секунду спустя из дыры появилась голова Гэндзи -
волосы растрепаны, исцарапанный лоб сосредоточенно нахмурен. А еще через
несколько мгновений этот поразительный человек уже выбрался наружу и отряхивал
белые от пыли локти.
"Что это с ним?" - спросил Гэндзи, вытирая платком ободранные до крови
пальцы.
Вопрос относился к Дожу, который со страшным воем катался по полу, всё
силился встать и не мог.
"Он выпил водки, а у него больная печень", - тупо объяснил я, всё еще не
отойдя от оцепенения.
Гэндзи шагнул к столу. Взял мой бокал, понюхал, поставил на место. Потом
склонился к рулеточному колесу - над тем местом, где только что стоял бокал
Благовольского. Я увидел, что пролившиеся капли водки проступили на черной
ячейке странными белыми разводами.
Тогда Гэндзи, перегнувшись, взглянул на корчившегося в судорогах Просперо,
поморщился и заметил вполголоса:
"Похоже на царскую водку. Эта смесь азотной и соляной кислоты должна была
начисто сжечь ему пищевод и желудок. Какая ужасная смерть!"
Я затрепетал, только теперь сообразив, что подлый Просперо хотел напоить
меня этой отравой, и лишь счастливый случай - толчок, повернувший Колесо
Фортуны, - спас меня от кошмарной участи!
"Идемте, Гораций. - Гэндзи потянул меня за рукав. - Нам здесь больше делать
нечего. Точно так же умер несчастный Радищев. Благовольского спасти невозможно.
Облегчить его мучения тоже - разве что пристрелив. Но я этой услуги оказывать
ему не стану. Идемте".
Он направился к двери. Я поспешно бросился за ним. Вслед нам неслись
истошные вопли умирающего.
"Но... но как вы сумели выбраться из колодца? И потом, когда Благовольский
повторно откинул дверцу, я явственно слышал грохот. Разве вы не сорвались вниз?"
- спросил я.
"Упало кресло, в которое я упирался ногами, - ответил Гэндзи, натягивая
свои широченные рукавицы. - Безумно жаль "герсталь", отличный был револьвер.
Когда крышка распахнулась, пришлось за нее ухватиться обеими руками, вот
"герсталь" и упал. Такой нигде не купишь - надо в Брюсселе заказывать. Можно,
конечно, спуститься в колодец и поискать на дне, но уж больно не хочется снова
лезть в эту дыру. Бр-р-р!"
Он передернулся. Я тоже.
"Подождите с четверть часа и телефонируйте в полицию", - сказал он на
прощанье.
Стоило ему удалиться, как меня посетила неожиданная мысль - будто молнией
ударило. Получается, что дож клуба самоубийц истребил себя сам! Это и называется
высшей справедливостью! Значит, Бог всё-таки есть!
Вот идея, которая теперь занимает меня более всего. Я даже допускаю, что
все потрясения последнего времени имели один-единственный смысл: привести меня к
этому откровению. Ну да, впрочем, это Вас не касается. Я и так понаписал много
лишнего, что для официального документа вовсе не нужно.
Резюмируя вышеизложенное, свидетельствую с полной ответственностью, что всё
произошло именно так, как я описал.
Сергея Иринарховича Благовольского никто не убивал. Он погиб от собственной
руки.
А теперь прощайте.
Искренне не уважающий Вас
Ф.Ф.Вельтман, доктор медицины
P.S. Я счел своим долгом рассказать господину Гэндзи об интересе, который Вы и
Ваше "высокое лицо" проявляют к его персоне. Он нисколько не удивился и просил
передать Вам и "высокому лицу", чтобы Вы не утруждались дальнейшими поисками и
не пытались доставить ему неприятности, поскольку завтра (то есть, собственно,
сегодня) в полдень он покидает пределы города Москвы и богоспасаемого отечества,
взяв с собой близких ему людей.
Именно поэтому - чтобы дать господину Гэндзи время благополучно отбыть из
пределов Вашей юрисдикции - я не стал телефонировать в полицию с места
происшествия, выждал весь день и отправляю Вам сие свидетельство только вечером,
причем не с рассыльным, а с обычной почтой.
Гэндзи совсем непохож на Исайю, но его пророчество на мой счет, кажется,
сбылось: из слабого вышел сильный.
ЭРАСТ ФАНДОРИН X
ЛЮБОВНИК СМЕРТИ
Борис АКУНИН
ONLINE БИБЛИОТЕКА http://www.bestlibrary.ru
КАК СЕНЬКА ВПЕРВЫЕ УВИДАЛ СМЕРТЬ
Сначала-то ее, конечно, не так звали, а обыкновенно, как полагается.
Маланья там или, может, Агриппина. И фамилия тоже имелась. Как же без фамилии?
Это вон у Жучки, что по двору бегает, фамилии нет, а у человека беспременно
должна быть, на то он и человек.
Но когда Сенька Скорик ее впервые увидал, прозванье у нее было уже
нынешнее. Никто по-другому про нее не говорил, имени-фамилии не помнил.
А увидал он ее так.
Сидели с пацанами на скамейке, перед дерюгинской бакалейкой. Курили табак,
лясы точили.
Вдруг подъезжает шарабан: шины дутые, спицы в золотой цвет крашенные, верх
желтой кожи. И выходит из него девка, каких Сенька никогда еще не видывал, даже
на Кузнецком мосту, даже на Красной площади в престольный праздник. Нет, не
девка, а девушка или, правильнее сказать, дева. Черные косы на голове венцом
уложены, на плечах шелковый многоцветный платок, и платье тоже шелковое,
переливчатое, но дело не в платке и не в платье. Очень уж у ней лицо было
такое... даже не выскажешь, какое. Посмотришь - и обомлеешь. Ну, Сенька и
обомлел.
- Это что за фря? - спросил и, чтоб виду не подать, сплюнул через стиснутые
зубы в сторону (дальше всех этак цыкнуть мог, на целую сажень - рот-то с
щербиной, удобно).
Проха в ответ: мол, сразу видать, что ты, Скорик, у нас недавно. (Сенька и
правда на Хитровке тогда еще только приживался, недели две как с Сухаревки деру
дал). Сам ты, говорит, фря. Это ж Смерть!
Сенька сразу не сообразил, при чем тут смерть. Подумал, у Прохи присказка
такая - мол, смерть до чего хороша.
И то - хороша была, не оторвешься. Лоб высокий, чистый. Брови
коромыслицами, кожа белая, губы алые, а глаза - ух, что за глаза. Сенька такие
видал на Конной площади, у лошадей туркестанской породы: большие, влажные и при
этом будто огоньками светятся. Только у девушки-девы, что из шарабана вышла,
глаза еще лучше были, чем у тех лошадей.
Глядит Сенька на расчудесную особу, глазами хлопает, а Михейка Филин
табачную крошку с губы смахнул и локтем в бок: ты, говорит, Скорик, пялься да
меру знай. А то тебе Князь ухи обрежет и жрать заставит, как тогда барышника
волоколамского заставил. Тоже Смерть ему приглянулась, барышнику-то. Вот и
допялился.
И опять Сенька про "смерть" не слобастил - очень уж сожранными ушами
заинтересовался.
- И чего этот барышник, сожрал? - удивился он. - Я бы нипочем не стал.
Проха пива из горлышка отхлебнул. Стал бы, говорит. Если б Князь тебя похорошему
попросил, по-вежливому, стал бы как миленький и еще спасибочки сказал,
оченно вкусно. Барышник одно ухо-то пожевал-пожевал, проглотить не может, а
Князь ему уж второе оттяпал и сует. И, чтоб поторапливался, пером в брюхо
покалывает. После у волоколамца башка вся загноилась, распухла. Повыл пару
деньков, да и подох, так и не доехал до своего Волоколамска. Во как у нас на
Хитровке-то. Ты, Скорик, мотай на ус.
Про Князя Сенька, само собой, слыхал, хоть и терся на Хитровке недолгое
время. Про Князя кто ж не слыхал? Самый рисковый на всю Москву налетчик. На
рынках про него говорят, в газетах пишут. Псы на него охотятся, да только когти
у них коротки. Хитровка, она своего не выдаст - знает, что с выдавалыциками
бывает.
А ухо свое жрать я всё одно бы не стал, подумал Сенька. Лучше уж на нож.
- Она чего, Князева маруха, что ли? - спросил он про удивительную деву -
так, из любопытства. Решил про себя, что глазеть на нее больше не будет, больно
нужно. Да и не на кого было, она уже в лавку вошла.
"Фто ли", передразнил Проха (из-за выбитого зуба у Сеньки не все слова как
надо выговаривались). Сам ты, говорит, маруха.
На Сухаревке кто пацана марухой обзывал - за такое сразу метелили без
пощады, и Сенька прицелился было вмазать Прохе в костлявую харю, но передумал.
Во-первых, может, у них тут на Хитровке другие обыкновения и сказано было не в
обиду. Во-вторых, Проха - парнище здоровенный, тут еще поглядеть, кто кого
отметелит. А в-третьих, очень уж хотелось про девушку эту послушать.
Ну Проха поломался немножко и рассказал.
Жила она, как положено, при отце-матери, не то в Доброй Слободе, не то на
Разгуляе, короче, где-то в той стороне. Девка выросла видная, сладкая, от
женихов отбою не было. Ну и сосватали ее, как в возраст вошла. Ехали они
венчаться в церковь, она и жених её. Вдруг два кобеля черных, агромадных, прямо
перед санями через дорогу - шмыг. Если б тогда догадаться, да молитву прочесть,
глядишь, по-другому бы сложилось. Или хоть бы крестом себя осенить. Только никто
не догадался или, может, не успели. Лошади кобелей черных напугались, понесли, и
на повороте бултых с бережка в Яузу. Жениха насмерть раздавило, кучер потоп, а
девке ничего, ни царапки.
Ладно, всяко бывает. Повезли его хоронить, парня этого. Она, невеста, рядом
с гробом шла. Убивалась ужас как - очень, говорят, его любила. А как стали через
мост переезжать, напротив того самого места, где всё приключилось, она вдруг как
крикнет - прощай, мол, народ христианский - да через оградку, да с моста головой
вниз. Накануне приморозило, на реке лед толстенный, так что по всему следовало
ей себе башку вдребезги расколотить или шею переломать. Но вышло по-другому.
Попала она прямиком в полынью, сверху ледком чуть-чуть заросшую и снежком
припорошенную. Ушла под воду с головкой, и нет ее.
Ну, все думают, потопла. Бегают, руками машут. А ее, утопленницу-то, подо
льдом саженей с полета проволокло, да из проруби, где бабы белье стирали,
выкинуло.
Подцепили ее багром или чем там, вытащили. Она по виду как мертвая была,
белая вся, но полежала, отогрелась и опять хоть бы что ей. Живехонькая.
За такую кошачью живучесть прозвали ее Живая, а иные называли Бессмертной,
но это еще не окончательное ее прозвище было. Потом поменялось.
Проходит год или, может, полтора, родители ее давай снова замуж выдавать.
Девка-то пуще прежнего расцвела. Посватался купчина один, немолодой, но сильно
богатый. Ей-то, Живой, всё равно было, за купчину так за купчину. Кто ее тогда
знал, сказывают, что скучала она очень о женихе своем - о том, первом, что
расшибся.
И что же? Новый жених за день до свадьбы, в церкви, на утренней, как
захрипит, руками заполощет - и брык набок. Ногой подергал, губами пошлепал, и со
святыми упокой. Кондрашка его прихватил.
После этого случая замуж она ходить больше не стала, а в скором времени
сбежала из родительского дома с барином одним, из военных. Стала у него в доме
жить, на Арбате. И совсем краля сделалась: одевалась по-господски, к отцу-матери
приезжала в лаковой коляске, с кружевным зонтиком. Офицер даром что жениться на
ней не мог, благословения от отца ему на это не было, а души в ней не чаял,
безумно ее обожал.
Но только и третьего она сгубила. Был он, барин этот, крепкий собой
молодец, кровь с молоком, а как пожил с нею сколько-то, вдруг начал чахнуть.
Бледный стал, хилый, ноги его не держат. Доктора с ним бились-бились. И на воды
его, и в заграницы, да всё попусту. Сказывали, рак в нем какой-то завелся и
клешнями своими всю внутреннюю ему разодрал.
Ну а как она офицера своего схоронила, тут уж до всех, даже до самых
недоумных дошло: неладно с девкой. Тогда-то прозвище ей и переменили.
Назад в слободу ей ходу не было, да и не хотела она. Жизнь у ней пошла
совсем другая. Обычный народ ее сторонился. Она мимо идет - крестятся, да через
плечо плюют. А клеились к ней известно кто - фартовые ребята, отчаянные, кому и
смерть нипочем. Она ведь, как из барина того сок весь высосала, вон какая стала,
сам видал. Можно сказать, первая на всю Москву раскрасавица.
Так дальше и пошло. Кольша Штырь (забироха был знаменитый, на Мещанах
промышлял) с ней месяца два погулял - свои же ребята его на ножи поставили, слам
не поделили.
Потом Яшка Костромской был, конокрад. Чистокровных рысаков прямо из конюшен
уводил, цыганам продавал за огромные деньжищи. Иной раз в карманах по несколько
тыщ носил. Ничего для нее не жалел, прямо в золоте купал. Застрелили Яшку псы
легавые, полгода тому.
Теперь вот Князь с ней. Месяца три уже. То-то он и куражится, то-то и
беснуется. Раньше был вор как вор, а ныне ему человека кончить, что муху
раздавить. Всё потому что со Смертью связался и понимает: недолго ему теперь
землю топтать. Присказка есть: позвал смерть в гости, будешь на погосте.
Прозвище - оно неспроста дается, да еще такое.
- Что за прозвище-то? - не выдержал Сенька, слушавший рассказ с разинутым
ртом. - Ты, Проха, так и не сказал.
Проха на него вылупился, костяшками себя по лбу постучал. Ну ты, говорит,
сырой-непропеченный. И чего тебя только Скориком кличут? Я ж тебе, говорит,
битый час толкую. Смерть - вот какое у ней прозвище. Все ее так зовут. Она
ничего, привыкла, откликается.
КАК СЕНЬКА СТАЛ ХИТРОВАНЦЕМ
Это Проха думал, что у Сеньки кличка такая - Скорик. Пацан шустрый, глазами
во все стороны стреляет и на ответ ловкий, за словом в карман не полезет, оттого
и прозвали. А на самом деле у Сеньки прозвище от фамилии взялось. Так родителя
именовали: Скориков Трифон Степанович. А как теперь именуют, одному Богу
известно. Может, он теперь и не Трифон Степаныч вовсе, а какой-нибудь ангел
Трифаниил. Хотя папаша в ангелы навряд ли попал - все ж таки выпивал сильно,
хоть и добрый был человек. А вот мамка, та всенепременно где-нибудь неподалеку
от Светлого Престола обретается.
Сенька часто про это думал, кто из родных куда попал. Насчет отца
сомневался, а про мать и братиков-сестричек, что вместе с родителями от холеры
преставились, уверен был и даже о Царствии Небесном для них не молил - знал, и
без того там они.
Холера к ним в слободу три года тому наведалась, много кого с собой
забрала. Из всех Скориковых только Сенька и брат Ваня на белом свете зацепились.
К добру ли, к худу ли - это еще как посмотреть.
Для Сеньки-то скорее к худу, потому что жизнь для него с тех пор совсем
другая пошла. Папаша приказчиком служил при большом табачном магазине. Жалованье
имел хорошее, табак бесплатно. В малолетстве Сенька всегда одет-обут был. Как
говорится, брюхо сыто и рожа мыта. Грамоте и арифметике в положенный срок
обучен, даже в Коммерческое училище полгода отходить успел, но как осиротел,
учение кончилось. Да ляд бы с ним, с учением, невелика потеря, не о нем печаль.
Брату Ваньке повезло, его взял к себе мировой судья Кувшинников, что у
папаши всегда английский табак покупал. У судьи жена была, а детей не было, вот
он Ванятку и забрал, потому что маленький и пухленький.
А Сенька уж большой был, мосластый, судье такой без интересу. И забрал к
себе Сеньку двоюродный дядька Зот Ларионыч на Сухаревку. Там-то Скорик от рук и
отбился.
А как было не отбиться?
Дядька, гад брюхатый, держал впроголодь. За стол с семьей не сажал, даром
что родная кровь. По субботам драл - бывало, что за дело, но чаще просто так,
для куражу. Жалованья не давал никакого, хотя Сенька в лавке надрывался не хуже
прочих рассыльных, кому по восьми рублей плачивалось. А обидней всего, что по
утрам Сенька должен был за троюродным братом Гришкой ранец в гимназию таскать.
Гришка идет себе впереди важный, конфекту ландриновую сосет, а Сенька, значит,
за ним тащится, будто крепостной в стародавние времена, с тяжеленным ранцем
(Гришка иной раз от озорства еще нарочно кирпич внутрь засовывал). Его бы,
Гришку этого, как чирей выдавить, чтоб нос не драл и леденцами делился. Или тем
самым кирпичом по макушке, а нельзя, терпи.
Ну, Сенька и терпел, сколько мог. Считай, три года целых.
Конечно, и отыгрывался тоже, когда мог. Нужно ведь и душе облегчение
давать.
Как-то раз Гришке в подушку мышонка запустил. Тот ночью на свободу
прогрызся, да у троюродного братца в волосах запутался. То-то крику среди ночи
было. И ничего, никто на Сеньку не подумал.
Или вот на последней масленой, когда в доме всего напекли-наварилинажарили,
а сироте дали два блинка дырявых да постного маслица самую малость,
Скорик осерчал и в котелок с густыми щами отвару овсяного, что от запору дают,
плеснул. Побегайте-ка, жирномясые, до ветру, растряситесь. И тоже с рук сошло -
на сметану несвежую подумали.
Когда получалось, мелочь всякую из лавки таскал: нитки там, ножницы или
пуговицы. Чего можно, на Сухаревском толчке продавал, вовсе ненужное выкидывал.
Тут, бывало, что и драли, но по одному только подозрению - впрямую уличен ни
разу не был.
Зато уж когда погорел, то жарко, с дымом и огненными искрами. А всё
жалостливое сердце, из-за него, глупого, позабыл Сенька о всегдашней
осторожности.
Получил весточку от братца Вани, про которого три года слыхом не слыхивал.
Часто тешился, представляя, как Ванюше, счастливчику, у судьи Кувшинникова
хорошо, не то что Сеньке. А тут, значит, письмо.
Как дошло - удивительно. На конверте обозначено: "На Москву в Сухаревку
братику Сене што у дядя Зота жывет". Это хорошо у Зот Ларионыча на Сухаревской
почте знакомый почтарь служит, догадался и принес, дай ему Бог здоровья.
Письмо было вот какое.
"Милой братик Сеня как ты живош. А я живу очен плохо. Миня учуг писать
буквы а исчо ругают и обижают хотя у миня скоро ден ангела. А я у них как
лошадку просил а они нивкакую. Приежай и забири миня от этих недобрых людей.
Твой братик Ванюша".
Сенька как прочитал - руки затряслись и слезы из глаз. Вот тебе и
счастливчик! А судья-то хорош! Дитенка малого изводит, игрушку купить жидится.
Чего тогда сироту на воспитание брал?
В общем, очень за Ванятку обиделся и решил, что будет ирод последний, если
брата в таком мучительстве бросит.
Обратного адреса на конверте не было, но почтарь сказал, что штемпель
теплостанский, это за Москвой, от Калужской заставы верст десять будет. А уж где
там судья живет, это на месте спросить можно.
Решал Скорик недолго. Как раз назавтра и Иоанн выпадал, Ванюшкины именины.
Собрался Сенька в дорогу, брата выручать. Если Ваньке совсем плохо - с
собой забрать. Лучше уж вместе горе мыкать, чем поврозь.
Присмотрел в игрушечном магазине на Сретенке кобылку лаковую, с мочальным
хвостом и белой гривой. Красоты несказанной, но дорогущая - семь рублей с
полтинничком. В полдень, когда у дядьки Зота в лавке один глухой Никифор
остался, подцепил Сенька гвоздем замок на кассе, вынул восемь рублей и давай Бог
ноги. Про расплату не думал. Было у Скорика такое намерение - вовсе к дядьке не
возвращаться, а уйти с братом Ванько на вольное житье. К цыганам в табор или еще
куда, там видно будет.
Шел до этих самых Теплых Станов ужас сколько, все ноги оттоптал, да и
кобыла деревянная чем дальше, тем тяжелей казалась.
Зато дом судьи Кувшинникова отыскал легко, первый же теплостанский житель
указал. Хороший был дом, с чугунным козырьком на столбах, с садом.
В парадную дверь не полез - посовестился. Да, поди, и не впустили бы,
потому что после долгой дороги был Сенька весь в пылище, и рожа поперек
рассечена, кровью сочится. Это за Калужской заставой, когда с устатку прицепился
сзади к колымаге, кучер, гнида, ожег кнутом, хорошо глаз не выбил.
Присел Сенька на корточки напротив дома, стал думать, как дальше быть. Из
открытых окон сладко потренькивало - кто-то медленно, нескладно подбирал какуюто
неизвестную Сеньке песню. Иногда слышался звонкий голосок, не иначе Ваняткин.
Наконец, осмелев, Скорик подошел, встал на приступку, заглянул через
подоконник.
Увидел большую красивую комнату. У здоровенного полированного ящика
("пианино" называется, в училище тоже такое было) сидел кудрявый малолеток в
матросском костюмчике, шлепал розовыми пальчиками по клавишам. Вроде Ванька, а
вроде и не он. Собой гладенький, свеженький - хоть заместо пряника ешь. Рядом
барышня в стеклышках, одной рукой листки в тетрадке на подставочке
переворачивает, другой рукой пацаненка по золотистой макушке гладит. А в углу
игрушек видимо-невидимо, и лошадок этих, куда побогаче Сенькиной, три штуки.
Не успел Скорик в толк взять, что за непонятность такая - как вдруг из-за
угла коляска выкатывает, парой запряженная. Едва успел соскочить, прижаться к
забору.
В коляске сидел сам судья Кувшинников, Ипполит Иванович. Сенька его сразу
признал.
Ванька из окна высунулся, да как закричит:
- Привез? Привез?
Судья засмеялся, на землю слез. Привез, говорит. Неужто не видишь. Как,
говорит, звать ее будем?
И только теперь Сенька разглядел, что к коляске сзади жеребенок привязан,
рыжий, с круглыми боками. Даже не жеребенок, а вроде как взрослая лошадь, но
только маленькая, не многим боле козы.
Ванька давай верещать: "Пони! У меня будет настоящий пони!" А Сенька
повернулся и побрел себе обратно к Калужской заставе. Савраску деревянную
оставил в траве у обочины, пускай пасется. Ваньке не нужна - может, другому
какому ребятенку сгодится.
Пока шел, мечтал, как пройдет сколько-то времени, вся Сенькина жизнь
чудесно переменится, и приедет он сюда снова, в сияющей карете. Вынесет лакей
карточку с золотыми буквами, на которой про Сеньку всё в лучшем виде прописано,
и эта барышня, со стеклышками, скажет Ванятке: мол, Иван Трифонович, к вам
братец пожаловали, с визитом. А на Сеньке костюм шевиотовый, гамаши на пуговках
и палочка с костяным набалдашником.
Дотащился до дому уже затемно. Лучше б вовсе не возвращался - сразу сбежал.
Дядька Зот Ларионыч прямо с порога так звезданул, что искры из глаз, и зуб
передний высадил, через который теперь плевать удобно. После, когда Сенька упал,
Зот Ларионыч его еще ногами по ребрам охаживал и приговаривал: это цветочки,
ягодки впереди. В полицию, кричал, на тебя нажаловался, господину околоточному
заявлению отписал. За воровство в тюрьму пойдешь, кур-вин сын, там тебе ума
пропишут. И еще грозился-лаялся по-всякому.
Ну Скорик и сбежал. Когда дядька, руками-ногами махать умаявшись, стал со
стены коромысло снимать, на чем бабы воду носят, дунул Сенька из сеней,
сплевывая кровянку и размазывая по роже слезы.
Ночь протрясся от холода на Сухаревском рынке, под возом сена. Страсть до
чего жалко себя было, ребра ныли, морда побитая болела и еще очень жрать
хотелось. Полтинник, что от кобылы остался, Сенька еще вчера проел и теперь у
него в кармане, как в присказке, обретались голый в бане, вошь на аркане, да с
полбанки дыр от баранки.
На рассвете ушел с Сухаревки, от греха подальше. Коли Зот Ларионыч в
околоток ябеду накатал, зацапает Сеньку первый же городовой и в кутузку, а
оттуда нескоро выйдешь. Надо было подаваться туда, где Скорикова личность не
примелькалась.
Пошел на другой рынок, что на Старой-Новой площади, под Китайгородской
стеной. Терся близ обжорного ряда, вдыхал носом запах печева, глазами
постреливал - не зазевается ли какая из торговок. Но стянуть робел - все же
никогда вот так, в открытую не воровал. А ну как поймают? Утопчут ногами так,
что Зот Ларионыч родной мамушкой покажется.
Бродил по рынку, от улицы Солянки держался в стороне. Знал, что там, за
нею, Хитровка, самое страшное на Москве место. На Сухаревке, конечно, тоже
фармазонщиков и щипачей полно, только куда им до хитровских. Вот где,
рассказывали, жуть-то. Кто чужой сунься - враз догола разденут, и еще скажи
спасибо, если живой ноги унесешь. Ночлежки там страшенные, с подвалами и
подземными схронами. И каторжники там беглые, и душегубы, и просто пьянь-рвань
всякая. Еще говорили, если какие из недоростков туда забредут, с концами
пропадают. Будто бы есть там такие люди особые, хапуны называются. Хапуны эти
мальчишек, которые без провожатых, отлавливают и по пяти рублей жидам с татарами
в тайные дома на разврат продают.
Потом-то оказалось - брехня это. То есть про ночлежки и рвань правда, а
хапунов никаких на Хитровке нету. Когда Сенька своим новым братанам про хапунов
брякнул, то-то смеху было. Проха сказал, кто из пацанов желает легкую деньгу
сшибить - это заради Бога, а насильно мальцов поганить ни-ни, Обчество такого не
дозволяет. Прирезать по ночному времени - это запросто. Спьяну или если какой
баклан сдуру залетит. Недавно вот нашли в Подкопаевском одного: башка всмятку,
пальцы прямо с перстнями поотрезаны и глаза выколоты. Сам виноват. Не лезь, куда
не звали. На то и кот, чтоб мыши не жирели.
Зачем глаза-то колоть? - испугался Сенька.
А Михейка Филин смеется: поди, спроси у тех, кто колол.
Но разговор этот уже после был, когда Сенька сам хитрованцем сделался.
Быстро все вышло и просто - можно сказать, чихнуть не успел.
Примеривался Скори
...Закладка в соц.сетях
