Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...оверие и вы захотите облегчить перед ним д-душу. Теперь же ждать
некогда. Я требую от вас - уже безо всякой деликатности - ответа на два вопроса.
Первый: чего ищет убийца? И второй: что вам известно об этом человеке?
Маса закивал головой давай, мол, не трусь, говори.
Ну, Сенька всё и рассказал - как на духу. И про колоду, и про Очка, волчину
мокрушного, и про Смерть, и про то, что Князь его, Сеньку, из-за ревности
извести хочет.
Ну, то есть, не совсем, конечно, все. Про клад уклончиво помянул - мол,
вроде есть такой, а правда ли, нет ли, то ему, Скорику, неведомо. Ну так ведь и
на духу тоже не совсем уж всю правду говорят, верно?
- Значит, по-вашему, Скориков, выходит, что Синюхина этот самый Князь с
валетом истребили, желая выпытать тайну клада? - спросил Эраст Петрович,
дослушав не очень складный Сенькин рассказ. - А к антиквару Князь наведался,
чтобы узнать ваш адрес?
- Само собой. Проха ему донес, крысенок. Видел он меня подле лавки, я же
говорил! Потому и не пограблено ничего, что Князю мелкие цацки - тьфу. Ему до
меня добраться нужно.
- А вы уверены, что Князь вас ищет из одной лишь ревности? - Эраст Петрович
наморщил гладкий лоб, будто не совсем что-то понимая. - Может, вы ему из-за кклада
нужны?
У Сеньки внутри все так и заныло: догадался, обо всем догадался хитроумный
барин! Вот сейчас пристанет: говори, где серебряный хворост спрятан.
Чтоб потянуть время, Скорик затараторил:
- Ужас как ревнует! Лучше бы к Очку своему ревновал! Тот тоже к Смерти
шастает Он ей - марафет, а она ему - известно чего. Но не от шалавства это. Что
с нее взять, марафетчицы над собой невластные. Хворь это у них такая …
- В Прияузье в старину, кажется, был монетный двор, где серебряную монету
чеканили, - задумчиво произнес Эраст Петрович, когда Скорик запнулся - воздуху
набрать. - Ладно, про клад мне сейчас неинтересно. Скажите-ка лучше, Скориков,
не можете ли вы меня познакомить с этой интригующей особой, которая свела с ума
весь фартовый б-бомонд? Говорите, ее зовут Смерть? Какое декадентское имя.
У Сеньки от сердца отлегло.
- Познакомить можно. А что со мной-то будет, а? Не выдадите меня Князю?
КАК СЕНЬКА ВИДЕЛ СОБАЧЬЮ СВАДЬБУ
Не выдал Эраст Петрович, справедливый человек, сироту на произвол судьбы.
Мало того - велел собирать вещички и увез к себе на квартиру, в тот самый
Ащеулов переулок, где Сеньке на свою беду (а может, и не на беду, а совсем
наоборот - как знать?) взбрело в голову стырить узелок у "китаезы".
Квартира была диковинная, не как у обыкновенных людей.
В одной комнате вовсе никакой мебели не было, на полу полосатые матрасы и
боле ничего. Там хозяин с Масой рэнсю делают, японскую гимнастику. Посмотреть -
ужас что такое. Молотят друг дружку руками-ногами, как только до смерти не
убьют. Маса стал и Сеньку звать - вместе метелиться, но тот напугался, на кухню
убежал.
Кухня тоже интересная, в ней начальник Маса. Плиты нет вовсе, бочки с
капустой-огурцами тоже. Зато в углу большой железный шкаф под названием
рефрижератор. В нем завсегда холодно, как в леднике, и на полках лежит сырая
рыба. Они, квартирные жильцы, ее кусками режут, коричневым уксусом кропят и
прямо так зрескают с рисом. Сеньке на завтрак тоже давали, но он не опоганился,
одного рису пожевал немножко. И чаю пить не стал, потому что он был
невзаправдошный - желтый какой-то и совсем несладкий.
Спать Сеньке определили в комнате у сенсея, а там и кроватей-то нет, одни
подстилки на полу, будто в Кула-Ковской ночлежке. Ладно, рассудил Скорик, лучше
поспать На полу, чем в сырой земле с пером в боку. Потерпим.
Чудней всего был хозяйский кабинет. Одно название, а так больше на
механическую мастерскую смахивало. Там на полке книжки, по большей части
технические, на чужестранных языках; стол завален листами бумаги с непонятными
рисунками (называется "чертежи" - видно оттого, что в них черт ногу сломит); у
стен - всякие железки, пружины, резиновые обода и много чего другого. Это потому
что Эраст Петрович инженер, выучился в самой Америке. У него и фамилия
нерусская: господин Неймлес. Сеньке очень хотелось расспросить, для какой
надобности потребны все эти штуковины, но тогда, в первый день Ащеуловской
жизни, не до того было.
Спали допоздна, после этакой-то ночи. Как пробудились - господин Неймлес с
Масой давай по матрасам прыгать, да кричать, да колошматить один другого, потом,
значит, сырятины своей покушали, и повез Сенька Эраста Петровича знакомиться со
Смертью.
По дороге меж ними вышел спор про то, какая она, - Смерть, - хорошая или
плохая.
Эраст Петрович говорил, плохая.
- Судя по тому, что вы мне рассказали, Скориков, эта женщина упивается
своей способностью м-манипулировать людьми, да не просто людьми, а самыми
жестокими, безжалостными преступниками. Она осведомлена об их злодействах,
безбедно существует на награбленные деньги, однако сама вроде как ни в чем не
повинна. Мне знакома эта порода, она встречается во всех странах и во всех слоях
общества. Так называемые инфернальные женщины абсолютно безнравственны, они
играют человеческими жизнями и судьбами, только эта игра и приносит им
удовлетворение. Неужто вы не видите, что она и с вами поиграла, как к-кошка с
мышкой?
И так он сердито это говорил, на себя совсем непохоже, будто от тех
инфернальных женщин ужасно настрадался, прямо всю жизнь они ему перепахали.
Только Смерть никакая не инфернальная и не безнравственная, а несчастная.
Ничего она не упивается, а просто потеряла себя, найти не может. Так Сенька ему
и сказал. Даже не сказал - в голос выкрикнул.
Эраст Петрович вздохнул, улыбнулся, но печально, без насмешки.
- Ладно, - говорит, - Скориков. Я не хотел задеть ваши чувства, только,
боюсь, вас ждет болезненное разочарование. Что, она, действительно, так уж
хороша, эта хитровская К-Кармен?
Кто такая Кармен, Сенька знал, ходили с Жоржем в Большой театр на нее
смотреть. Испанка эта была толстая, крикастая, всё ножищами топала и рукой в
жирный бок упиралась, будто крючит ее. Вроде умный человек Эраст Петрович, всё
при нём, а ничего в женщинах не понимает. У слуги бы своего поучился, что ли.
- Да Кармен ваша против Смерти жаба болотная, - сказал Скорик и еще сплюнул
для убедительности.
На повороте с Покровского бульвара на Яузский Сенька привстал в пролетке и
тут же обратно нырнул, вжался в сиденье.
- Вон ейный дом, - шепнул. - Только нельзя к ней сейчас. Трутся там двое,
видите? Звать Дубина и Клюв, оба из Упыревой колоды. Увидят меня - беда.
Эраст Петрович наклонился, тронул извозчика за плечо:
- Проезжайте за угол, остановите на Солянке. - И Сеньке. - Кажется,
происходит что-то интересное? Вот бы п-посмотреть.
Когда упыревских проехали, Скорик снова распрямился.
- Посмотреть - это навряд ли, а подслушать можно. И повел Эраста Петровича
к потребному дому дворами. Бочка, какую Сенька к окну еще вон когда подкатил,
так и стояла, никуда не делась.
- Всунетесь? - показал Скорик на приоткрытую фортку ватер-клозета.
Господин Неймлес прямо с места, без разбежки, впрыгнул на бочку, потом
подпрыгнул еще раз, подтянулся на руках и легко, словно бы играючи, ввинтился в
малый квадратик - только каблуки мелькнули. Сенька тоже полез, не так ловко, но
все же через небольшое время оказался в нужнике и он.
- Странный способ проникать к д-даме, - прошептал Эраст Петрович, помогая
Скорику спуститься. - Что за дверью?
- Горница, - выдохнул Сенька. - В смысле, гостиная. Можно тихонько щелочку
приоткрыть, но только совсем чуть-чуть.
- Хм. Я вижу, сей способ наблюдения вами уже з-запатентован.
На этом разговоры закончились.
Эраст Петрович чуточку, на волосок, шевельнул дверь и припал глазом к
щелке. Скорик потыркался и так, и этак (тоже ведь интересно), и в конце концов
приспособился: сел на корточки, прижался к бедру господина Неймлеса, лбом к
косяку. Короче, занял место в партере.
Увидал такое, что засомневался в зрении - не врет ли?
Посреди комнаты стояли в обнимку Смерть с Упырем, и этот слизень
сальноволосый гладил ее по плечу!
Сенька не то всхлипнул, не то шмыгнул носом - сам толком не понял - и был
немедленно шлепнут господином Неймлесом по затылку.
- Кралечка моя, - промурлыкал Упырь жирным голосом. - Утешила, усластила.
Я, конечно, не Князь, самоцветов тебе дарить не в возможности, но платочек
шелковый принесу, индейский. Красоты неописуемой!
- Марухе своей отдай, - сказала Смерть, отодвигаясь. Он оскалился:
- Ревнуешь? А Манька моя неревнивая. Я вот у тебя, а она за углом на стреме
стоит.
- Вот и дай ей, за утружение. А мне твои подарки ни к чему. Не этим ты мне
дорог.
- А чем? - еще пуще заулыбался Упырь (Сенька скривился - зубы-то желтые,
гнилые). - Вроде Князь ухарь ухарем, только я-то, выходит, лучше?
Она коротко, неприятно хохотнула.
- По мне лучше тебя никого нет. Этот на нее уставился, глаза прищурил.
- Не пойму я тебя... Хотя баб понимать - понималки не хватит.
Схватил ее за плечи и давай целовать. Сенька от горя лбом об деревяшку
стукнулся - громко. Эраст Петрович его снова но маковке щелкнул, да поздно.
Упырь рывком развернулся, револьвер выхватил.
- Кто там у тебя?!
- Экий ты дерганый, а еще деловой. - Смерть брезгливо вытирала губы
рукавом. - Сквозняк по дому гуляет, двери хлопают.
Тут свист. И близко - из прихожей, что ли? Чей-то голос просипел (не иначе
Клюв, у него нос проваленный):
- Манька шумнула - пристав с Подколокольного идет. С цветами. Не сюда ли?
- По Хитровке, один? - удивился Упырь. - Без псов? Ишь, отчаянный.
- Будочник с ним.
Упыря из щели как ветром сдуло. Крикнул - верно, уже из сеней:
- Ладно, зазноба, после договорим. Князьку, лосю рогатому, от меня
поклонец!
Хлопнула дверь, тихо стало.
Смерть налила из графину коричневой воды (Сенька знал - это ямайский ром),
отпила, но не сглотнула, а прополоскала рот и обратно в стакан выплюнула. Потом
достала из кармана бумажку, развернула, поднесла к носу. И только когда вдохнула
белый порошок, малость оттаяла, завздыхала.
Ну а у Скорика марафета не было, поэтому он сидел весь окоченевший, словно
льдом его сковало. Стало быть, честный юноша, с сахарными плечами и прической
"мон-анж" ей нехорош, с ним нельзя. А с этим липкогубым, выходит, можно?
Сенька шевельнулся - и снова инженеровы пальцы предостерегающе забарабанили
по его макушке: тихо сиди, не время еще себя показывать.
Что же это, Господи? Выходит, верно про нее, безнравственную лахудру, Эраст
Петрович говорил...
Но это было еще только начало Сенькиных потрясений.
Минута прошла или, может, две - постучали в дверь.
Смерть качнулась, запахнула на груди шаль. Звонко крикнула:
- Открыто!
Раздался звон шпор, и бравый офицерский голос сказал:
- Мадемуазель Морг, вот и я. Обещал, что ровно в пять явлюсь за ответом, и
как человек чести слово сдержал. Решайтесь: вот букет фиалок, а вот предписание
о нашем аресте. Выбирайте сами.
При чем тут фиалки, Скорик не понял, а пристав Солнцев - голос был его -
дальше заговорил так:
- Как я уже говорил, имеющиеся в моем распоряжении агентурные сведения
достоверно подтверждают, что вы состоите в преступной связи с бандитом и убийцей
Дроном Веселовым по кличке Князь.
- И чего зря казенные деньги переводить, агентам платить? Про меня с Князем
и так все знают, - небрежно, даже скучливо ответила Смерть.
- То "знают", а то неопровержимые, задокументированные свидетельские
показания, плюс к тому фотографические снимки, осуществленные скрытно, по самой
новейшей методе. Это, фрейляйн Тодт, сразу две статьи Уложения о наказаниях.
Шесть лет ссылки. А хороший обвинитель пришпилит еще пособничество в разбое и
убийстве. Тогда это каторга, семь лет-с. Что с вами, девицей простого звания,
будут вытворять охранники и все, кому не лень, о том и помыслить страшно. Жалко
вашей красоты. Выйдете на поселение совершенной руиной.
Вот в щелке показался и сам полковник - молодцеватый, с блестящим пробором.
В одной руке и вправду держал пармские фиалки (на цветочном языке "лукавство"),
в другой какую-то бумагу.
- Ну, и чего вы хотите? - спросила Смерть, подбоченясь, отчего в самом деле
стала похожа на оперную испанку. - Чтоб я вам любовника своего выдала?
- На кой черт мне твой Князь! - вскричал пристав. - Когда придет время, я и
так его возьму! Ты отлично знаешь, что мне от тебя нужно. Раньше умолял, а
теперь требую. Или будешь моей, или пойдешь на каторгу! Слово офицера!
У Эраста Петровича на ноге - Сенька почувствовал щекой - дрогнула стальная
мышца, да и у самого Скорика сжались кулаки. Вот ведь гнида какая этот пристав!
А Смерть только рассмеялась:
- Галантный кавалер, вы всех барышень так уговариваете?
- Никого и никогда. - Голос Солнцева задрожал от страсти. - Сами за мной
бегают. Но ты... ты свела меня с ума! Что тебе этот уголовник? Не сегодня так
завтра будет валяться в канаве, продырявленный полицейскими пулями. А я дам тебе
всё: полное содержание, защиту от прежних дружков, достойное положение. Жениться
на тебе я не могу - лгать не стану, да ты все равно не поверила бы. Однако
любовь и брак - материи разные. Когда мне придет время жениться, невесту я
подберу не по красоте, но мое сердце все равно будет принадлежать тебе. О, у
меня великие планы! Будь моей, и я вознесу тебя на небывалые высоты! Настанет
день, когда ты станешь некоронованной царицей Москвы, а может быть, и того
больше! Ну?
Она молчала. Смотрела на него, склонив голову, словно видела перед собой
нечто любопытное.
- Скажи-ка еще что-нибудь, - попросила Смерть. - Не решусь никак.
- Ах так! - Пристав швырнул букет на пол. - В любви и на войне все средства
хороши. Я тебя мало что в тюрьму засажу, так еще богадельню эту сиротскую, что
ты подкармливаешь, разгоню к чертовой матери. На ворованные деньги существует,
новых воров растит! Так и знай, мое слово - сталь!
- Вот теперь хорошо, - улыбнулась чему-то Смерть. - Вот теперь убедительно.
Согласная я. Говори, Иннокентий Романыч, свои условия.
Полковник от такой нежданной податливости, кажется, опешил, назад
попятился, и его снова стало не видно.
Однако оправился быстро. Скрипнули сапоги, к букету протянулась рука в
белой перчатке, подняла.
- Не понимаю я вас, сеньора Морте, но passons, неважно. Только учтите: я
человек гордый и дурачить себя не позволю. Вздумаете финтить... - Кулак сжал
фиалки так, что переломались стебельки. - Ясно?
- Ясно, ясно. Ты о деле говори.
- Хорошо-с. - Солнцев снова показался в щели. Хотел вручить букет, однако
заметил, что цветки безжизненно обвисли и бросил их на стол. - Пока не взял
Князя, жить будешь здесь же. Приходить буду тайно, по ночам. И чтоб была
ласкова! Я в любви холодности не признаю!
Перчатки снял, тоже швырнул на стол и протянул к ней руки.
- А не побоишься ко мне ходить? - спросила Смерть. - Не страшно?
Руки у пристава опустились.
- Ничего. Буду брать с собой Будочника. Не посмеет Князь при нем сунуться.
- Я не про Князя, - тихо молвила она, придвинувшись. - Со Смертью играться
не боязно? Слыхал, что с моими любовниками бывает?
Он хохотнул:
- Чушь. Выдумки для невежественных болванов. Она тоже засмеялась, но так,
что у Сеньки по коже побежали мураши.
- Да вы, Иннокентий Романыч, матерьялист. Это хорошо, я матерьялистов
люблю. Ну что ж, идемте в спальню, коли вы такой смелый. Приголублю вас, как
умею.
Сенька аж застонал от этих ее слов - про себя, конечно, тихо, но от этого
стон еще больнее вышел. Правильно Жорж про баб говорил: "Все они, мон шер, в
сущности, подстилки. Кто понапористей, под того и ложатся".
Думал, пристав от ее слов так и кинется в спальню, однако тот звякнул
часами и вздохнул:
- Пылаю от страсти, но утолить пламень сейчас не могу, к половине седьмого
зван на доклад к полицмейстеру. Загляну поздно вечером. Смотри же: без фокусов.
Потрепал, наглый псина, Смерть по щеке, да и зазвякал шпорами к выходу.
Она же, оставшись одна, вынула платок, поднесла к лицу, будто хотела его
вытереть, но не стала. Села к столу, опустила голову на скрещенные руки. Если б
заплакала, Сенька все бы ей простил, но она не плакала - плечи не дрожали и
всхлипов было не слыхать. Просто так сидела.
Скорик запрокинул башку, уныло поглядел на господина Неймлеса. Ваша правда,
Эраст Петрович. Дурак я последний.
А тот задумчиво покачал головой, шевельнул губами, и Сенька не столько
услыхал, сколько догадался:
- Интересная особа...
Потом Эраст Петрович вдруг подмигнул Сеньке - не вешай, мол, носа - и
слегка рукой подвинул. Видно, пришло время ему в дело вступать.
Но тут снова раздались шаги - не четкие, как у пристава, а тяжелые, с
приволоком.
- Так что извиняемся, - прогудел густой бас. Будочник! Сенька схватил
господина Неймлеса за колено: стойте, нельзя!
- Их высокоблагородие перчаточки забыли. Меня послали, сами не пожелали.
Смерть подняла голову. Нет, никаких слез на лице у ней не было, только
глаза горели ярче всегдашнего.
- Еще бы, - усмехнулась она. - Иннокентий Романыч так важно уходили. А за
перчатками возвращаться - весь эффект испортить. Берите, Иван Федотыч.
Взяла со стола перчатки, бросила. Но Будочник ушел не сразу.
- Эх, девка-девка, чего ты только над собой творишь? Дал тебе Господь
этакую красотищу, а ты ее в грязи валяешь, над Божьим даром измываешься. Мой-то
павлин от тебя вышел, сияет, как сапог начищенный. Значит, и ему ты не отказала.
А ведь дрянь человечишко, не павлин даже - куренок мокрый. И Князь, хахаль твой,
- прыщик гнойный. Надавить - лопнет. Разве такого тебе надо? У тебя в голове
ночь, в душе туман. Тебе нужен человек ясный, крепкий, при огромадном богатстве,
к какому прильнуть можно, дух перевести, ногами на землю встать.
Смерть удивленно подняла брови:
- Что это вы, Иван Федотыч? Сводником стали на старости лет? Кого же,
интересно знать, вы мне сватаете? Что это за богач такой?
Тут откуда-то, из сеней что Ли, донеслось сердитое:
- Будников, бездельник, ты что там застрял? И договаривал Будочник
скороговоркой:
- Я тебе, дуре несчастной, одного добра желаю. Есть у меня на примете один
человек, кто тебе будет и крепость, и защита, и спасение. После зайду,
потолкуем.
Протопали сапожищи, хлопнула дверь.
Снова Смерть осталась в гостиной одна, но к столу больше садиться не стала.
Отошла в дальний угол комнаты, где висело треснутое зеркало, встала перед ним и
принялась себя разглядывать. Покачивала головой и вроде бы даже приговаривала
что-то, но слов было не слышно.
- М-да, Семен Скориков, - шепнул господин Неймлес. - Это, простите за
вульгаризм, просто какая-то собачья свадьба. Нуте-с, и я присоединюсь, попытаю
счастья. Держу пари, что мое появление будет еще эффектней, чем уход полковника
Солнцева. - А вы лезьте обратно, вам тут делать нечего. Марш-марш в окошко. - И
жестом показал.
Сенька перечить не стал. Наступил на фарфоровую вазу (называется "унитаз",
в борделе такие же; еще другая ваза бывает, для женского полоскания, названием
"биде"), сделал вид, что тянется к фортке, но когда Эраст Петрович постучал в
дверь и шагнул в комнату, Скорик тут же кубарем слетел вниз. Так сказать,
вернулся на обсервационную позицию.
КАК СЕНЬКА РАЗОЧАРОВАЛСЯ В ЛЮДЯХ
Эраст Петрович не спеша вышел на середину гостиной, приподнял головной убор
(сегодня он был в клетчатом кепи с загнутыми наверх ушами):
- Не пугайтесь, сударыня. Я не сделаю вам д-дурного.
Смерть не обернулась, смотрела на незваного гостя в треснутое зеркало.
Помотала головой, провела по поверхности рукой. Оглянулась через плечо. Лицо у
ней было удивленное.
Он слегка поклонился.
- Нет, я не видение и не г-галлюцинация.
- Тогда пошел к черту, - бросила она и снова повернулась к зеркалу. - Ишь,
наглец. Слово скажу - тебя на части порвут, кто ты ни будь.
Эраст Петрович подошел ближе.
- Я вижу, вы нисколько не испугались. Поистине вы редкая женщина.
- Ах, вот что дверь-то скрипела, - сказала она как бы сама себе. - А я
думала, сквозняк. Ты кто такой? Откуда взялся? Из поганой трубы, что ли,
выскочил?
На это он ответил строго:
- Для вас, мадемуазель, я - посланец судьбы. А судьба "выскакивает" откуда
ей заблагорассудится, подчас из очень странных мест.
Вот когда она к нему, наконец, развернулась всем телом. И посмотрела уже не
с презрением, а недоуменно и даже, почудилось Скорику, с некоей надеждой.
Повторила:
- Посланец судьбы?
- Что, не похож?
Она двинулась ему навстречу, снизу вверх посмотрела в его лицо.
- Не знаю... Может, и похож.
Сенька закряхтел - больно плохо они стояли: высокий господин Неймлес совсем
ее загородил, да и самого было видать только со спины.
- Отлично, - сказал он. - Тогда буду говорить поэтично, как и подобает
посланнику судьбы. Сударыня, над той частью Москвы, где мы с вами сейчас
находимся, сгустилось облако зла. Оно то и дело проливается на землю кровавым ддождем.
Эту железную тучу не уносит ветром, ее будто удерживает здесь некий
магнит. И я подозреваю, что этот магнит - вы.
- Я?! - смятенно воскликнула Смерть и шагнула в сторону. Вот теперь ее было
видно хорошо. Лицо у ней сделалось растерянное, совсем не такое, как обычно.
Эраст Петрович тоже переместился, будто желал быть от нее на расстоянии.
- Чудесная скатерть, - произнес он. - Никогда не видел такого удивительного
узора. Кто это вышивал? Вы? Если так, то у вас настоящий т-талант.
- Не про то говорите, - перебила его она. - С чего вы взяли, что кровь изза
меня льется?
- Ас того, госпожа Смерть, что вы сосредоточили вокруг себя самых опасных
преступников г-города. Убийцу и грабителя Князя, который вас содержит. Выродка
по прозвищу Очко, который снабжает вас кокаином. Вымогателя и п-подонка Упыря,
который вам тоже зачем-то нужен. К чему вам эта кунсткамера, эта коллекция
монстров?
Она долго молчала. Сенька уж думал, вовсе отвечать не станет. Но ответилатаки:
- Стало быть, нужно.
- Кто вы? - сердито воскликнул господин Неймлес. - Алчная накопительница
богатств? Честолюбица, которой нравится воображать себя королевой з-злодеев?
Человеконенавистница? Душевнобольная?
- Я - Смерть, - тихо и торжественно молвила она. Он пробормотал, еле
слышно:
- Еще одна? Не много ли на один город?
- Про что это вы?
Тогда он подошел к ней близко и заговорил резко, с напором:
- Что вам известно об убийстве Синюхиных и Самшитовых? В этих преступлениях
имеются признаки какого-то сатанинского идолопоклонства: то выкалывание глаз, то
истребление всего живого, вплоть до попугая в клетке. Настоящий пир смерти.
Она передернула плечами.
- Ничего про это не знаю. Вы кто, полицейский? - Посмотрела ему в глаза. -
Нет, в полиции таких не бывает. Он качнул головой - не то досадливо, не то
смущенно.
- П-прошу простить, забыл представиться. Эраст Петрович Неймлес, инженер.
- Инженер? Так что вам за дело до убийств?
- Есть два феномена, которые никогда не оставляют меня равнодушным.
Безнаказанность злодейства и т-тайна. Первый поднимает в моей душе гнев, который
не дает мне спокойно дышать до тех пор, пока не восстановится справедливость. А
второй лишает сна и покоя. В этой истории налицо оба явления: и чудовищное
злодеяние, и тайна - вы. Я должен эту тайну разгадать.
Она насмешливо улыбнулась:
- И как же вы будете меня разгадывать? На манер прочих разгадывалыциков?
- Это уж как получится, - ответил он, помолчав. - Однако вы правы, ужасный
сквозняк.
Развернулся, пошел прямо на Сеньку, прикрыл дверь, да еще стулом с той
стороны подпер. Теперь Скорику стало не видно и почти не слышно, что там у них в
гостиной делается.
А он и не желал дальше слушать. Полез в окошко печальный. Можно сказать, с
разбитым сердцем.
Настигло Сеньку полное разочарование в человеках. Вот Эраст Петрович этот:
вроде серьезный мужчина, собой важный, а такой же кобель, как прочие. А гоноруто,
гонору. Кому верить на свете, кого уважать?
Сейчас господин Неймлес ее, само собой, в два счета разгадает. Такую лярву
только ленивый не разгадывал, терзал себя Сенька. Ох, женщины! Дешевки,
предательницы. Одна только верная и есть - Ташка. Хоть и мамзелька, но честная.
Или это у ней от малолетства? Наверно, подрастет, тоже, как все они, станет.
КАК СЕНЬКА ПЕРЕТЯНУЛ ДРОССЕЛЬ
От разочарования и печали Скорик шел, куда несли ноги, глядел не вокруг, а
внутрь собственной натуры. Ноги же, глупые, по привычке вынесли его на
Хитровскую площадь, где Сеньке мозолиться по нынешним временам было незачем.
Увидят, Князю свистанут, и адье, Семен Трифоныч, наказывайте долго жить.
Когда спохватился, стало страшно. Поднял воротник пиджака, нахлобучил на
глаза шляпу-канотье и быстренько-быстренько к Трехсвятскому, откуда до
безопасных мест уже рукой подать.
Вдруг навстречу Ташка, легка на помине. Не одна, с клиентом. По виду
приказчик. Пьяный, рожа красная, Ташку за плечо облапил, еле ноги переставляет.
Вот дура гордая! Охота ей за паршивый трехрублевик себя трепать. И не
объяснишь ведь, что зазорно и срам - не понимает. Еще бы, с младенчества на
Хитровке. И мамка ее шалава была, и бабка.
Хотел Скорик подойти, поздороваться. И она тоже его увидела, но не кивнула,
не улыбнулась. Сделала круглые, страшные глаза и в волоса себе тычет. А там
цветок торчал, видно, нарочно на такой случай заготовленный, красный мак, на
языке растений - опасность.
Кому опасность-то, ей или ему, Сеньке?
Все же подошел, открыл рот спросить, а Ташка зашипела:
- Вали отсюда, дурак. Он тебя ищет.
- Да кто?
Приказчик помешал. Ногой топнул, давай грозиться.
- Ты што? - орет. - Ты хто? Моя мамзелька! Харю сворочу!
Ташка его кулаком в бок двинула, шепнула:
- Ночью... Ночью приходи, такое расскажу... - И поволокла своего кавалера
дальше.
Очень это ее шипение Скорику не понравилось. Не такая Ташка, чтоб попусту
пугать. Видно, случилось что-то. Надо зайти.
Собирался дождаться ночи на бульваре, но пришла идея поумней.
Раз уж всё одно оказался здесь, на Хитровке, не наведаться ли в подземелье,
еще серебрецом подзаправиться? Те пять прутов были припрятаны в чемодане,
замотанные в кальсоны. Хорошо бы еще штук несколько. Кто знает, ка
...Закладка в соц.сетях
