Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 11:Алмазная колесница 1-2.
...земли Ига
отобрал самых достойных, которым надлежало возродить клан Момоти.
- Как же ему удалось спастись из осажденного храма?
- Когда святилище богини Каннон на горе Хидзияма уже горело, последние из
ниндзя хотели покончить с собой, но
Тамба велел им держаться до рассвета. Накануне ему выбило глаз стрелой, его люди
тоже все были изранены, но такова
власть дзёнина, что синоби не посмели ослушаться. На рассвете Тамба выпустил в
небо трех черных воронов и ушел с двумя
избранниками через подземный ход. А остальные покончили с собой, напоследок
отрезав себе лица.
- Если там имелся подземный ход, почему не ушли все?
- Тогда воины Нобунаги пустились бы в погоню.
- А зачем нужно было непременно дождаться рассвета?
- Чтобы враги увидели трех воронов.
Эра"ст Петрович затряс головой, вконец замороченный восточной экзотикой.
- При чем здесь три ворона? На что они п-понадобились?
- Враги знали, сколько воинов засело в храме - семьдесят восемь человек.
Потом они обязательно пересчитали бы
трупы. Если трех не хватило бы, Нобунага догадался бы, что Тамба ушел и объявил
розыск по всей империи. А так самураи
решили, что Тамба и двое его помощников обернулись воронами. Осаждающие были
готовы к любому волшебству, они
привели с собой псов, обученных уничтожать грызунов, ящериц и змей. Были у них и
охотничьи соколы. Соколы заклевали
воронов. У одного ворона вместо правого глаза была рана, и враги, знавшие о
ранении Тамбы, успокоились. Мертвого
ворона выставили напоказ на пересечении восьми дорог и прибили табличку: "Колдун
Момоти Тамба, побежденный
правителем Запада и Востока, сберегателем Императорского Трона князем
Нобунагой". Не прошло и года, как Нобунага был
убит, но никто так и не узнал, что это сделал Тамба. Клан Момоти превратился в
привидение, то есть стал невидимым. Три
рода, пошедшие от великого дзёнина и двух его учеников - Момоти, Адати и Соноти
- сохранились до сих пор, многократно
породнившись между собой. Нас, вместе взятых, никогда не было больше, чем
двадцать. Триста лет мы сохраняли и
развивали искусство ниндзюцу, Тамба Первый был бы нами доволен.
- И ни один из трех родов не п-прервался?
- Нет, потому что глава семьи обязан заблаговременно подобрать
наследника.
- Что значит "подобрать?"
- Выбрать. И не обязательно собственного сына. Кровь неважна. Нужно,
чтобы мальчик обладал необходимыми
задатками.
- Постой, - разочарованно воскликнул Фандорин. - Так, значит, ты не
прямой потомок Тамбы Первого?
Старик удивился:
- По крови? Конечно, нет. Какое это имеет значение? У нас в Японии
родство и преемство считаются по духу. Сын
своего отца - тот, в кого переселилась его душа. У меня, например, нет сыновей,
только дочь. Правда, есть племянники -
родные, двоюродные и троюродные. Но дух великого Тамбы живет не в них, а в
восьмилетнем Яити. Я подобрал его пять
лет назад, в деревне неприкасаемых. Я увидел на его чумазом личике знаки,
показавшиеся мне многообещающими. И
похоже, что не ошибся. Если Яити и дальше будет делать такие успехи, он станет
после меня Тамбой Двенадцатым.
С другими вопросами Эра"ст Петрович решил повременить - и так голова шла
кругом.
Второй их разговор состоялся вечером, на том же самом месте, только на
сей раз собеседники сидели,
развернувшись в противоположную сторону, и смотрели, как солнце сползает на
вершину соседней горы.
Тамба посасывал свою неизменную трубочку, но теперь дымил сигарой и
Фандорин. Самоотверженный Маса,
нравственно страдая из-за того, что проспал всю ночную баталию, потратил полдня
на то, чтобы обеспечить господина всем
необходимым, - по подземному ходу, а потом при помощи канатного подъемника
(имелся, оказывается, и такой)
перетащил из разгромленного лагеря багаж. На той стороне остался лишь
нетранспортабельный "Royal Crescent Tricycle", на
котором в деревне всё равно ездить было некуда. Отпущенный на свободу мул бродил
по лугам, одурев от сочной горной
травы.
- У меня к тебе просьба, - сказал Эра"ст Петрович. - Научи меня своему
искусству. Я буду усердным учеником.
Большую часть дня он провел, наблюдая за тем, как тренируются синоби, и
насмотрелся такого, что на лице у
титулярного советника застыло глуповато-ошеломленное выражение, совсем
несвойственное ему в обычной жизни.
Сначала Фандорин посмотрел, как играют дети. Малыш лет шести, проявляя
поразительное терпение, дрессировал
мышь - учил ее бегать до блюдечка и возвращаться обратно. Каждый раз, когда мышь
справлялась с заданием, он отодвигал
блюдечко дальше.
- Через несколько месяцев мышь научится одолевать расстояние в четыреста
и даже пятьсот ярдов. Тогда ее можно
будет использовать для передачи секретных записок, - объяснил ниндзя по имени
Ракуда, приставленный к вице-консулу
Тамбой.
"Ракуда" означало "верблюд", но на верблюда синоби совсем не походил. Это
был мужчина средних лет с пухлой,
чрезвычайно добродушной физиономией - про таких говорят "мухи не обидит". Он
прекрасно говорил по-английски -
потому, верно, и был назначен к Эра"сту Петровичу в сопровождение. Предложил
называть его "Джонатан", но звучное
"Ракуда" титулярному советнику нравилось больше.
Две девочки играли в похороны. Вырыли ямку, одна улеглась туда, другая
засыпала ее землей.
- Не задохнется? - встревожился Фандорин. Ракуда, посмеиваясь, показал на
торчавшую из "могилы" тростинку:
- Нет, она учится дышать в четверть груди, это полезно.
Но больше всего молодого человека, конечно, интересовал восьмилетний
Яити, которого Тамба прочил себе в
преемники.
Щупленький мальчонка - по виду, ничем не примечательный - карабкался на
стену дома. Срывался, обдираясь в
кровь, лез снова.
Это было невероятно! Стена была дощатая, зацепиться совершенно не за что,
но Яити впивался ногтями в дерево,
подтягивался и в конце концов влез-таки на крышу. Уселся там, болтая ногами,
показал Фандорину язык.
- Колдовство какое-то! - воскликнул тот.
- Нет, не колдовство. Это какэцумэ, - сказал Ракуда и поманил мальчика.
Тот запросто спрыгнул с двухсаженной высоты. Показал руки, и Эра"ст
Петрович увидел на пальцах железные
наперстки с загнутыми когтями. Попробовал с их помощью влезть на стену - не
вышло. Какой же силой должны обладать
кончики пальцев, чтобы удержать вес тела!
- Идем, идем, - позвал его Ракуда. - Эцуко будет убивать дайдзина.
Интересно, получится у нее на этот раз или нет.
- Кто это - дайдзин?! - спросил Фандорин, входя за провожатым в один из
домов.
Там, в большой пустой комнате, находились четыре человека: двое мужчин,
скуластая девушка, а в стороне, у
стены, сидел некто в кителе и фуражке. Приглядевшись, Эра"ст Петрович увидел, что
это кукла: в натуральную величину, с
нарисованным лицом и пышными прикленными усами.
- Дайдзин значит "большой человек", - шепотом стал объяснять Ракуда. -
Эцуко должна его убить, а Гохэй и
Тансин - телохранители. Это такое испытание. Нужно его пройти, прежде чем
попадешь на следующую ступень обучения.
Эцуко уже два раза пробовала, не получилось.
- Вроде экзамена, да? - спросил титулярный советник, с любопытством
наблюдая за происходящим.
Рябой Гохэй и угрюмый, красномордый Тансин тщательно обыскивали девушку,
которая, очевидно, изображала
просительницу, пришедшую на прием к "большому человеку".
Обыск был настолько скрупулезен, что Эра"ста Петровича бросило в краску.
Мало того, что "просительницу"
раздели догола, но еще и прощупали все выемки ее тела. Молоденькая Эцуко
старательно исполняла роль - униженно
кланялась, робко хихикала, поворачивалась то так, то этак. "Телохранители"
прощупали снятую одежду, сандалии, широкий
пояс. Вынули из рукава курительную трубку - отобрали. В поясе обнаружили шитый
мешочек с хаси, деревянными
палочками для еды, и нефритовый брелок. Палочки вернули, брелок, покрутив тудасюда,
на всякий случай отняли.
Заставили девушку распустить волосы, вынули две острые заколки. Лишь после этого
позволили одеться и пропустили к
дайдзину. Вплотную, однако, приблизиться не дали - встали между ней и куклой:
один справа, другой слева.
Эцуко низко поклонилась сидящему, сложив руки на животе. А когда
распрямилась, в руке у нее была деревянная
хаси. "Просительница" сделала молниеносное движение, и палочка впилась дайдзину
прямо в нарисованный глаз.
- Ай, молодец, - похвалил Ракуда. - Вырезала хаси из твердого дерева,
заточила кончик, смазала ядом. Испытание
пройдено.
- Но ей бы не дали уйти! Телохранители убили бы ее на месте!
Ниндзя лишь пожал плечами:
- Какая разница. Заказ ведь выполнен.
Потом Эра"ст Петрович видел упражнения по рукопашному бою, и это
впечатление, пожалуй, было самым сильным
из всех. Он и не представлял, что человеческое тело обладает такими
возможностями.
К этому времени Маса закончил таскать вещи и присоединился к своему
господину. Хмуро наблюдал за
акробатическими фокусами "крадущихся" и, похоже, здорово ревновал.
Занятия проводил сам Тамба. Учеников было трое. На одного, самого юного,
смотреть было неинтересно: он всё
время вставал и падал, вставал и падал - то спиной, то ничком, то боком, то
перекувырнувшись через голову. Второй - тот
самый рябой Гохэй, один из "телохранителей" дайдзина, - пытался зарубить
дзёнина мечом. Наносил изощренные,
коварнейшие удары, рубил и сверху, и снизу, и по ногам, но клинок неизменно
рассекал воздух. При этом Тамба не делал ни
одного лишнего движения, лишь слегка отклонялся в сторону, приседал или
подпрыгивал. Смотреть на эту забаву было
страшно.
Третий ученик, вертлявый малый лет тридцати (Ракуда сказал, что его зовут
Оками), вел бой с завязанными
глазами. Тамба держал перед ним бамбуковую дощечку, всё время меняя ее
положение, а Оками наносил по ней
безошибочно точные удары руками и ногами.
- У него чутье, - уважительно сказал Ракуда. - Как у летучей мыши.
В конце концов Маса не снес восхищенных восклицаний, которые то и дело
издавал Фандорин. Решительно
засопев, слуга подошел к дзёнину, отрывисто поклонился и о чем-то попросил.
- Хочет сразиться с каким-нибудь из учеников, - перевел Эра"сту Петровичу
провожатый.
Тамба скептически окинул взглядом крепкую фигуру бывшего якудзы, почесал
подбородок и крикнул:
- Нэко-тян!
Из соседней хижины, вытирая передником обсыпанные мукой руки, вышла
сухонькая старушонка. Дзёнин показал
ей на Масу, коротко приказал что-то. Старушка широко улыбнулась, разинув рот с
одним-единственным желтым зубом,
сняла передник.
По лицу Масы было видно, как страшно он оскорблен. Однако фандоринский
вассал проявил выдержку.
Почтительно подойдя к матроне, он спросил ее о чем-то. Вместо ответа та шлепнула
его ладонью по лбу - вроде как шутя, но
Маса взвизгнул от боли. Перепачканный мукой лоб побелел, физиономия покраснела.
Слуга хотел ухватить дерзкую каргу
за шиворот, но та взяла его за запястье, легонько крутанула - и мастер дзюдзюцу,
знаток окинавской борьбы кубарем
полетел на землю. Удивительная старуха не дала ему времени подняться.
Подскочила, прижала коленом к земле, а
костлявой лапой сжала побежденному горло - тот сдавленно захрипел, застучал
ладонью по земле в знак капитуляции.
Нэко-тян немедленно разжала пальцы. Поклонилась дзёнину, подобрала свой
фартук и отправилась кухарничать.
Тогда-то, глядя на понурого Масу, не смеющего поднять глаза на своего
господина, Фандорин и решил, что
обязательно научится тайнам ниндзюцу.
Услышав просьбу, Тамба не удивился, но сказал:
- Проникнуть в тайны ниндзюцу трудно, этому нужно посвятить всю жизнь, с
самого рождения. Ты слишком стар,
мастерства тебе не достигнуть. Овладеть некоторыми навыками - вот всё, на что ты
можешь надеяться.
- Пускай будут навыки. Я с-согласен.
Дзёнин испытующе посмотрел на упрямо выпяченный подбородок титулярного
советника, пожал плечами:
- Что ж, давай попробуем.
Просияв, Эра"ст Петрович немедленно затушил сигару и вскочил.
- Мне снять куртку?
Тамба пустил струйку дыма.
- Нет. Сначала ты будешь сидеть, слушать и стараться понять.
- Хорошо.
Фандорин послушно сел, вынул из кармана тетрадочку, приготовился
записывать.
- Ниндзюцу состоит из трех главных искусств: тондзюцу - искусство
скрытности, тайдзюцу - искусство владения
телом и будзюцу - искусство владения оружием...
Карандаш проворно заскрипел по бумаге, но Тамба засмеялся, и стало ясно,
что он лишь передразнивает манеру
заправского лектора.
- Но до этого мы дойдем еще очень-очень нескоро. Пока же ты должен
уподобиться новорожденному младенцу,
который открывает для себя мир и изучает возможности собственного тела. Ты
должен научиться дышать, пить, есть,
контролировать работу своих внутренностей, шевелить руками и ногами, ползать,
стоять, ходить, падать. Своих детей мы
обучаем с колыбели. Растягиваем им суставы и мышцы. Люльку раскачиваем
неритмично и сильно, чтобы малыш учился
быстро перемещать центр тяжести. То, за что обычных детей наказывают, у нас
поощряется: передразнивать крик зверей и
птиц, кидать камни, лазить по деревьям. Ты никогда не станешь таким, как
человек, воспитанный в семье синоби. Но пусть
тебя это не пугает. Гибкость членов и выносливость - не самое важное.
- А что самое важное, сэнсэй? - спросил Эра"ст Петрович, называя Тамбу
самым почтительным из японских
обращений.
- Нужно уметь правильно формулировать вопрос. Это половина дела. А вторая
половина - умение услышать ответ.
- Я не п-понимаю...
- Человек весь состоит из вопросов, а жизнь и окружающий мир - из ответов
на эти вопросы. Определи
последовательность занимающих тебя вопросов, начиная с самых важных. Потом
настройся на то, чтобы воспринять
ответы. Они повсюду - во всяком событии, во всякой вещи.
- Неужто во всякой?
- Да. Ведь каждый предмет - частица Божественного Тела Будды. Возьми хоть
этот камень. - Тамба поднял с земли
кусок базальта, показал ученику. - Бери. Смотри на него очень внимательно, забыв
обо всем, кроме своего вопроса. Смотри,
какая интересная у камня поверхность: все эти впадинки, бугорки, кусочки
налипшей грязи, вкрапления. Представь, что от
строения и вида этого камня зависит вся твоя жизнь. Изучай этот предмет очень
долго, пока не почувствуешь, что знаешь
про него всё. И тогда задай ему свой вопрос.
- Например, к-какой? - спросил Эра"ст Петрович, с интересом разглядывавший
кусок базальта.
- Любой. Делать тебе что-то или не делать. Правильно ли ты живешь. Жить
тебе или умереть.
- To be or not to be? - повторил титулярный советник, так и не поняв,
процитировал ли дзёнин Шекспира или же это
случайное совпадение. - Но как может ответить камень?
- В его контурах, узорах, фигурах, которые из них образуются, обязательно
содержится ответ. Человек,
настроенный на понимание, его увидит или услышит. Это может быть не камень, а
любая неровная поверхность или нечто
возникшее случайно: клуб дыма, след от чайной заварки на дне чашки, да хоть
остатки кофе, который так любите пить вы,
гайдзины.
- M-м, ясно, - протянул титулярный советник. - Про это я слышал и в
России. Называется "гадание на кофейной
гуще".
Ночью он и она были вместе. В доме Тамбы, где комнаты наверху
существовали для обмана, а настоящая жизнь
была сосредоточена в подполе, им отвели комнату без окон.
После долгого наслаждения, не похожего ни на "Огонь и гром", ни на
"Любовь кротов", он сказал, глядя на ее
неподвижное лицо, на опущенные ресницы:
- Я никогда не знаю, что ты чувствуешь, о чем думаешь. Даже сейчас.
Она молчала, и казалось, что ответа не будет. Но вот из-под ресниц
блеснули искры, алые губы шевельнулись:
- Я не могу сказать тебе, о чем думаю. Но если хочешь, я покажу тебе, что
я чувствую.
- Да, очень хочу!
Она снова опустила ресницы.
- Поднимись наверх, в коридор. Там темно, но ты еще и зажмурь глаза,
чтобы не видеть даже теней. Коснись
правой стены. Иди вперед, пока не окажешься перед дверью. Отвори ее и сделай три
больших шага вперед. Потом открой
глаза.
Больше она ничего не сказала.
Он встал, хотел накинуть рубашку.
- Нет, на тебе не должно быть никакой одежды.
Он поднялся по прикрепленной к стене лестнице. Глаз не открывал.
Медленно прошел коридором, наткнулся на дверь.
Открыл ее - и кожу обдало ночным холодом.
Это дверь, за которой пропасть, сообразил он и замер на пороге.
Три больших шага? Насколько больших? Какой длины был мостик? Примерно
сажень, не больше.
Шагнул раз, другой, стараясь не мельчить. Перед третьим запнулся. Что
если на третьем шаге нога попадет в
пустоту?
Пропасть была здесь, совсем рядом, он чувствовал ее бездонное дыхание.
Усилием воли он сделал шаг - точь-в-точь такой же, как предыдущие. Пальцы
ощутили ребристую кромку. Еще бы
пол-вершка, и...
Он открыл глаза - и ничего не увидел.
Не было ни луны, ни звезд, ни огоньков внизу. Мир соединился в одно
целое, в нем не было ни неба, ни земли, ни
верха, ни низа. Была лишь точка, вокруг которой располагалось сущее.
Точка находилась в груди Фандорина и посылала вовне сигнал, полный жизни
и тайны: тук-тук, тук-тук, тук-тук.
Солнце всё делит,
Тьма всё объединяет.
Ночью мир един.
Пролитое сакэ
Тамба сказал:
- Падать нужно, как сосновая иголка падает на землю - бесшумно и плавно.
А ты падаешь, как подрубленное
дерево. Мо иккай "Еще раз (яп.)".
Эра"ст Петрович представил себе сосну, поросшие хвоей ветки, вот одна
оторвалась и кружась полетела вниз, мягко
опустилась на траву. Подпрыгнул, перевернулся в воздухе, плашмя бухнулся о
землю.
- Мо иккай.
Иголки сыпались одна за другой, вот воображаемая ветка уже совсем
облысела, пришлось взяться за следующую,
но после каждого падения слышалось неизменное:
- Мо иккай.
Эра"ст Петрович послушно набивал себе синяки, но больше всего ему хотелось
научиться драться - пусть не как
Тамба, но хотя бы как незабываемая Нэко-тян. Однако дзёнин с этим не спешил,
пока ограничивался теорией. Говорил, что
сначала нужно по отдельности изучить каждый из трех принципов схватки: нагарэ -
текучесть, хэнкан - переменчивость и,
самый сложный из них всех, ринки-охэн - способность к импровизации в зависимости
от манеры противника.
Полезней всего, с точки зрения титулярного советника, были сведения об
ударах по жизненно важным точкам. Тут,
пока постигаешь труднопроизносимые и трудноуясняемые принципы ниндзюцу, вполне
можно было обойтись навыками
английского boxing и французской savate.
В заветной тетрадочке появились рисунки частей человеческого тела со
стрелками разной толщины, в зависимости
от силы удара, и загадочными комментариями вроде: "Сода (шест, позв.) - врем,
паралич: несильно! - ин. мом. смерть".
Или: "Вансюн (трехглав, мыш.) - врем, паралич руки; несильно! - ин. перелом".
Самыми сложными неожиданно оказались уроки дыхания. Тамба туго
перетягивал ученику ремнем талию, и
нужно было сделать подряд две тысячи вдохов - таких глубоких, чтобы надувалась
нижняя часть живота. Мышцы от этого
вроде бы нехитрого упражнения болели так, что в первый вечер Фандорин приполз к
себе в комнату скрючившись и очень
боялся, что ночью не сможет любить Мидори.
Смог.
Она натерла его синяки и ссадины целебной мазью, а потом показала, как
снимать боль и усталость при помощи
кэцуин - магического сцепления пальцев. Под ее руководством Эра"ст Петрович
четверть часа вывертывал пальцы и
складывал их в какие-то невообразимо замысловатые кукиши, после чего разбитость
как рукой сняло, а тело наполнилось
энергией и силой.
Днем любовники не виделись - Фандорин постигал тайны правильного падения
и правильного дыхания, Мидори
была занята какими-то своими делами, но ночи всецело принадлежали им двоим.
Титулярный советник научился обходиться двумя часами отдыха. Оказалось,
что, если овладеть искусством
правильного сна, для восстановления сил этого вполне достаточно.
В соответствии с мудрой наукой дзёдзюцу, каждая новая ночь была непохожа
на предыдущую и имела собственное
название: "Крик цапли", "Золотая цепочка", "Лисица и барсук" - Мидори говорила,
что однообразие губительно для страсти.
Прежде жизнь Эра"ста Петровича была окрашена по преимуществу в белый цвет,
цвет дня. Теперь же, из-за того что
время сна настолько сократилось, существование стало двухцветным - белым и
черным. Ночь превратилась из фона,
задника настоящей жизни в ее полноценную часть, и от этого мироздание в целом
сильно выиграло.
Пространство, раскинувшееся от заката до рассвета, вмещало в себя очень
многое: и отдых, и страсть, и тихий
разговор, и даже шумную возню - ведь оба были так молоды.
Например, однажды поспорили, кто быстрее: Мидори бегом или Фандорин на
велосипеде.
Не поленились перебраться на ту сторону расщелины, где дожидался хозяина
"Royal Crescent Tricycle", спустились
к подножию горы и устроили кросс по тропе.
Сначала Эра"ст Петрович вырвался вперед, но через полчаса, устав крутить
педали, сбавил темп, и Мидори стала
догонять. Бежала легко, размеренно, нисколько не участив дыхания. Версте на
десятой обошла велосипедиста, и разрыв
постепенно увеличивался.
Лишь теперь Фандорин догадался, каким образом Мидори сумела за одну ночь
доставить в Йокогаму целебную
траву масо с южного склона горы Тандзава. Просто пробежала пятнадцать ри в одну
сторону, потом столько же обратно.
Сто двадцать верст! И на следующую ночь опять! То-то она засмеялась, когда он
пожалел загнанную лошадь...
Однажды он попытался завести разговор о будущем, но услышал в ответ:
- В японском языке будущего времени нет, только прошедшее и настоящее.
- Но ведь что-то с нами все-таки будет, с тобой и со мной, - упорствовал
Эра"ст Петрович.
- Да, - серьезно ответила она. - Только я еще не решила, что именно:
"Осенний лист" или "Сладостная слеза". У
обеих концовок есть свои преимущества.
Он помертвел. Больше о будущем не говорили.
Вечером четвертого дня Мидори сказала:
- Сегодня мы не коснемся друг друга. Мы будем пить вино и разговаривать о
прекрасном.
- То есть как "не коснемся"? - взволновался Эра"ст Петрович. - Ведь ты
обещала "Серебряную паутинку"!
- "Серебряная паутинка" - это ночь, проведенная в утонченной,
чувствительной беседе, чтобы две души
соединились невидимыми нитями. Чем прочнее эта паутина, тем надольше удержит она
мотылька любви.
Фандорин попробовал взбунтоваться:
- Не хочу "Паутинку", мотылек и так уже никуда не денется! Давай лучше
"Лисицу и барсука", как вчера!
- Страсть не терпит повторений и нуждается в передышке, - назидательно
сказала Мидори.
- Моя не нуждается!
Она топнула ногой:
- Кто из нас учитель дзёдзюцу - ты или я?
- Одни учителя кругом. Никакой жизни нет, - пробурчал Эра"ст Петрович,
капитулируя. - Ну хорошо. О каком
таком прекрасном мы будет говорить всю ночь?
- Например, о поэзии. Какое поэтическое произведение ты любишь больше
всего?
Вице-консул задумался, а Мидори поставила на столик кувшинчик сакэ и села
скрестив ноги.
- Ну, не знаю... - протянул он. - Мне "Евгений Онегин" нравится.
Сочинение русского поэта П-Пушкина.
- Прочти его мне! И переведи.
Она положила локти на колени, приготовилась слушать.
- Но я его наизусть не помню. Там несколько тысяч строк.
- Как можно любить стихотворение, в котором несколько тысяч строк? И
зачем так много? Когда поэт сочиняет
длинно, это значит, что ему нечего сказать.
Обидевшись за гения русской поэзии, Фандорин иронически спросил:
- А сколько строчек в твоем любимом стихотворении?
- Три, - ответил она серьезно. - Больше всего я люблю трехстишья, хокку.
В них сказано так мало и в то же время
так много. Каждое слово на своем месте, и ни одного лишнего. Я уверена, что
бодхисатвы говорят между собой одними
хокку.
- Прочти, - попросил заинтригованный Эра"ст Петрович. - Пожалуйста,
прочти.
Она полуприкрыла глаза и нараспев продекламировала:
Мой ловец стрекоз,
О, как же далеко ты
Нынче забежал...
- Красиво, - признал Фандорин. - Только я ничего не понял. Какой ловец
стрекоз? Куда он забежал? И зачем?
Мидори открыла глаза, мечтательно повторила:
- Доко мадэ итта яра... Как прекрасно! Чтобы до конца понять хокку, нужно
обладать особенным чутьем или
сокровенным знанием. Если бы ты знал, что великая поэтесса Тиё написала это
стихотворение на смерть своего маленького
сына, ты не смотрел бы на меня с такой снисходительностью, верно?
Он замолчал, потрясенный глубиной силы и чувства, внезапно открывшейся в
трех простых, будничных строках.
- Хокку подобно телесной оболочке, в которой заключена невидимая,
неуловимая душа. Тайна спрятана в тесном
пространстве между пятью слогами первой строки (она называется ками-но-ку) и
семью слогами второй строки (она
называется нака-но-ку), а потом меж семью слогами нака-но-ку и пятью слогами
последней, третьей строки (она
называется симо-но-ку). Как бы тебе объяснить, чтобы ты понял? - Лицо Мидори
осветилось лукавой улыбкой. - Сейчас
попробую. Хорошее хокку похоже на силуэт прекрасной женщины или на искусно
обнаженную часть ее тела. Контур,
деталь волнуют куда больше, чем целое.
- А я предпочитаю целое, - заявил Фандорин, положив руку ей на колено.
- Это потому что ты мальчишка и дикарь. - Веер больно шлепнул его по
пальцам. - Человеку утонченному
достаточно увидеть краешек Красоты, и его воображение вмиг дорисует остальное,
да еще многократно улучшит его.
- Между прочим, это из Пушкина, - проворчал титулярный советник, дуя на
ушибленные пальцы. - А твое
любимое стихотворение, хоть и красивое, но очень уж грустное.
- Настоящая красота всегда грустная.
Эра"ст Петрович удивился:
- Неужели?
- Есть две красоты: красота радости и красота печали. Вы, люди Запада,
предпочитаете первую, мы - вторую.
Потому что красота радости недолговечна, как полет бабочки. А красота печального
прочнее камня. Кто помнит о
миллионах счастливых влюбленных, что мирно прожили свою жизнь, состарились и
умерли? А о трагической любви
сочиняют пьесы, которые живут столетия. Давай выпьем, а потом будем
разговаривать о Красоте.
Но поговорить о Красоте им было не суждено.
Эра"ст Петрович поднял чарку и сказал: "Я пью за красоту радости". "А я
японка и пью за красоту печали", -
ответила
...Поділитися у соцмережах
