Жанр: Детектив
Инспектор Лосев 1-5.
...еловек страдать не может.
И мне становится не по себе. Я подаюсь вперед и невольно провожу рукой но
ее руке:
- Что с вами, Ольга Гавриловна?
Она еще некоторое время молча и неподвижно сидит, не отвечая мне и,
кажется, даже не замечая меня, потом с усилием расклеивает сухие губы и
еле слышно произносит:
- Нет у меня Павла...
- Ну, как же так - нет? - возражаю я. - Ведь еще утром был. Куда он
пошел-то сегодня?
- Не знаю, - она качает головой. - Пес зашел за ним утром и увел.
- Пес?
- Ну да...
И я догадываюсь, что это кличка.
- Куда увел?
- Есть у них одно место. Я подглядела.
- А зачем увел?
- Чего-то, значит, над Пашкой задумали.
- Что ж, вы полагаете, его уже и в живых нет, что ли?
Я заставляю себя усмехнуться.
Но на самом деле мне не до смеха. Я знаю, чем кончаются порой такие
истории.
- Уж я-то зараз поняла... - еле слышно произносит Ольга Гавриловна.
- А может, Павел с ними чего-то задумал? - на всякий случай спрашиваю я. -
Ведь дружки они старые.
- Были дружки...
- Ольга Гавриловна, а зачем Павел в Москву ездил?
- Да к Ленке, сказал. К сестре. Проведать.
- Давно собирался?
- Давно... Да вот Ленка потом звонила. Обижалась. Уехал и не простился
даже.
- Не простился? Как же так?
- А вот так. Разве у него чего узнаешь? Как туча вернулся. Тогда и сказал:
"Не жить мне больше". Вот я каждый день и тряслась. И ждала. Ну, а
сегодня, значит, Пес за ним и пришел...
Все это она говорит таким безжизненным, тупым, каким-то угасшим тоном,
словно давно все перегорело у нее в душе и сил больше никаких уже нет,
чтобы вынести все, что на нее навалилось.
А я думаю о последней поездке Павла в Москву. Конечно же он не к сестре, а
к Вере ездил. И когда случилась беда, а если называть своими словами, то
преступление, он кинулся обратно, домой, и ему было не до прощания с
сестрой. А ехал он, наверное, для решительного объяснения с Верой.
- Скажите, - обращаюсь я к Ольге Гавриловне, - вы не обратили внимание,
Павел получал письма из Москвы?
- Получал...
Она вдруг поднимает голову и с нескрываемой тревогой, пытливо смотрит мне
в глаза.
- Неужто там... что случилось?.. - шепчет Ольга Гавриловна, и ее пальцы
снова судорожно сцепляются на коленях, как бывает, когда человек готовится
ощутить сильную боль.
И это ожидание боли вдруг передается и мне. Я тоже незаметно для себя
понижаю голос и с беспокойством спрашиваю:
- С кем?.. С кем могло там что-то случиться?
Но тут взгляд Ольги Гавриловны внезапно гаснет, она опускает голову.
- Почем я знаю... - прежним тусклым, безжизненным голосом произносит она.
И я с необычайной ясностью вдруг ощущаю, что эта женщина что-то
недоговаривает и чего-то боится. Неужели она знает, что произошло в
Москве? Знает и молчит? Невероятно! Впрочем... Это же ее сын. Которого она
уже раз теряла. Который бежал и попался... Уголовник Пашка-псих...
Которого Вера...
Я чувствую, что все больше запутываюсь, что уже не верю себе, своим
впечатлениям, своим чувствам и своим выводам. Мне все время чего-то не
хватает. Чего же мне не хватает?
- Расстроенный, значит, вернулся? - спрашиваю я почти машинально, занятый
своими мыслями.
- Страх какой приехал, - кивает поникшей головой Ольга Гавриловна. - А
сегодня вот Пес пришел...
Только сейчас, когда она в третий раз упоминает эту кличку, до моего
сознания доходит наконец так внезапно возникшая и, кажется, весьма опасная
ситуация, в которой оказался Павел. Впрочем, это еще вопрос, для кого она
опасная. Возможно, для Павла, а возможно, и для кого-то еще, если эта
шайка задумала преступление. А она, видимо, что-то задумала, об этом
говорил вчера Василий Иванович.
- Кто такой Пес? - спрашиваю я.
- Ленька Шебунин. Судили его вместе с Павлом.
- Не за грабеж?
- Кажись, да. По другой статье, одним словом.
- И уже вышел?
- Через год после Павла. Ну да моему-то добавили. Вот Пес и увел его
сегодня...
Я больше не могу слышать это обреченное "увел", оно бьет мне по нервам.
Увел, увел... Куда увел? Зачем? На расправу? Или на преступление?
- Куда он его увел? - говорю я вслух.
- Подсмотрела я их место...
- А зачем Павел пошел?
- Почем я знаю...
Голос по-прежнему тусклый, седая голова безвольно опущена на грудь. И эта
тупая обреченность вызывает у меня вдруг злость.
- Ну что же, Ольга Гавриловна, - говорю я с вызовом, - если вы знаете, где
Павел, пойдемте и позовем его домой. Согласны?
Я не ожидал подобной реакции. Она вскакивает с такой готовностью, словно
давно ждет от меня этих слов, и плачущим голосом спрашивает:
- Ей-богу, пойдете? И не забоитесь?
...Мы почти бежим по тихой, заваленной снегом, неведомой мне улице, криво
спускающейся к Волге, со старенькими домиками чаще всего в один этаж, с
покосившимися заборчиками, лавочками у ворот, выбитым, заледенелым
тротуаром и накренившимися чугунными тумбами, к которым когда-то, в
незапамятные времена, извозчики привязывали лошадей. Такую тумбу где-то в
арбатском переулке показал мне однажды отец.
Мы очень торопимся. Я поддерживаю Ольгу Гавриловну под руку. Она тяжело и
хрипло дышит, приоткрыв рот. На обтянутых, пергаментных скулах проступил
багровый, какой-то нездоровый румянец. Темный платок сполз с головы,
из-под него выбились волосы, и Ольга Гавриловна время от времени небрежно
засовывает их обратно. Она совсем не разбирает дороги и поминутно скользит
и оступается. Если бы не я, она давно упала бы. Мы так торопимся, словно
от этого и в самом деле что-то зависит. И нам ужасно жарко.
Между тем по дороге я прихожу в себя, уходит так внезапно нахлынувшее
волнение, И я могу уже трезво оценить возникшую ситуацию.
Конечно, лучше всего оценить обстановку прежде, чем собираешься
действовать. Но мне это, увы, не всегда удается.
Впрочем, сейчас я нисколько не жалею, что поддался первому чувству И это
чувство, как ни странно, было сострадание. Я не мог больше видеть горя
этой женщины, ее страха и ее бессилия. Не мог, и все! Но в конце концов
мне же все равно надо встретиться с Павлом, так или иначе. Если при этом я
еще нарушу кое-какие планы той шайки, то тем лучше. Одним преступлением
окажется меньше, только и всего. А Павел... Мне все-таки кажется, что он
вряд ли во всем с ними заодно. По-моему, он не грабитель и не вор. Так
мне, во всяком случае, кажется. Жестокая драка, даже расправа с кем-то,
какой угодно дерзкий побег - это все-таки не то, что грабеж или кража. Тут
отсутствует один важный психологический фактор - корысть, жадность. Это,
скорей всего, отличает Павла от остальных и это надо на всякий случай
запомнить.
Да, я не жалею, что иду с Ольгой Гавриловной. Только бы не зря, только бы
застать эту компанию, не дать Павлу и другим парням совершить то, что они
задумали! Это будет трагедией для всех и для них самих тоже, может быть,
даже в первую очередь для них.
Мы все убыстряем и убыстряем шаг. Улочка круто идет под уклон, к реке.
Домики по сторонам редеют, длинней становятся заборы, за ними сады,
огороды. Впереди появляется черная, стылая водная гладь, с белой, неровной
лентой ледового припая. Темное небо, словно отяжелев, опустилось на воду.
Здесь свистит и гуляет ледяной ветер, здесь ничто не мешает ему
разбойничать, и кажется, что он сейчас свалит с ног.
Вот и кончились последние заборы, мы доходим чуть не до самой воды и
сворачиваем вдоль берега по протоптанной в снегу дорожке к каким-то
темнеющим впереди сараям.
- Там... - кивает в их сторону Ольга Гавриловна, сгибаясь под
пронизывающим ветром и пряча лицо в платок.
Мы делаем петлю, сойдя с тропинки, и пробираемся по снегу через какие-то
огороды и пустыри, чтобы подойти к сараям сзади, незаметно, с глухой их
стороны. Это разумная осторожность, и Ольга Гавриловна не возражает. Я
вижу, ей страшно.
Возле первого из сараев пушистый, нетронутый снег и вовсе скрадывает наши
осторожные шаги.
Впрочем, все это значения, оказывается, не имеет. Из сарая доносятся
возбужденные возгласы вперемешку с отчаянной руганью и хохотом. Итак, вся
компания в сборе и ни о каких предосторожностях не думает. Надо полагать,
что с ними и Павел. Интересно, сколько их там всего? Я прислушиваюсь,
прильнув вплотную к бревенчатой стене сарая. Кажется, человек шесть-семь,
не меньше.
Ко мне придвигается Ольга Гавриловна, и я шепчу ей, стараясь, чтобы голос
мой звучал спокойно и строго:
- Останьтесь здесь. И не шумите. Я сейчас приду с Павлом.
Она бросает на меня испуганный взгляд и кивает. Я чувствую, она боится за
меня, сейчас только за меня. И ободряюще улыбаюсь ей. При этом как-то уже
заученно, почти машинально проверяю в кармане пальто пистолет и пальцем
спускаю собачку предохранителя. Если говорить честно, то я заставляю себя
идти.
Я осторожно пробираюсь вдоль стены, огибаю сарай и чутко прислушиваюсь к
долетающим до меня голосам. Слов разобрать невозможно, но кажется, что там
идет спор или даже ссора и накал ее все возрастает. Видимо, я появляюсь в
самый неподходящий, а может быть, и в самый подходящий, даже нужный
момент. Как знать? И все же выяснить это необходимо, прежде чем начать
действовать.
Стена кончается, я заворачиваю за угол и двигаюсь уже вдоль другой,
короткой стены. Голоса от меня отдаляются. Да и ветер здесь сильнее и
пронзительно свистит в ушах.
Я заворачиваю еще за один угол и вижу впереди двустворчатые широкие ворота
сарая, сколоченные из грубых, потемневших досок, и в них узкую дверцу с
железной, погнутой ручкой. Ворота плотно закрыты, и на них висит огромный
ржавый замок. Но дверца не заперта и даже плохо прикрыта. И я медленно
продвигаюсь к ней, стараясь ступать как можно бесшумнее по глубокому
месиву из земли и снега.
Добравшись наконец до дверцы, я приникаю глазом к узкой щели в ней, но
ничего не могу разобрать. Хотя в сарае удивительно светло, но щелка
слишком узка, и увеличить ее я не рискую, дверь может оказаться скрипучей.
А выдавать свое присутствие раньше времени я не собираюсь. Вместо этого я
прикладываю к щели ухо.
Теперь я прекрасно различаю отдельные слова в доносящихся до меня
выкриках. В основном это ругань, дикая, яростная, похабная, на обычном
хулиганском надрыве, почти на истерике, чтобы до предела взвинтить и себя
и других. Мелькают чьи-то клички, имена. Но кричат и другое:
- Пес, врежь ему!.. Ну!..
- Ставь на нож!..
- Чего ржешь?! Хватит языком лякать!..
Я только не могу уловить, о чем именно идет речь. Но мне ясно одно: это
ссора, серьезная ссора, которая может кончиться бедой. И скорей всего, для
Павла.
После одного, особенно яростного, исступленного выкрика я с силой толкаю
узкую дверцу и, перешагнув через выступ ворот, вскакиваю в сарай.
Немая сцена достойна Гоголя.
Все прекрасно видно: под потолком горит яркая, наверно, двухсотсвечовая
лампа без абажура.
Человек семь парней окружили бревна, сваленные вдоль стены сарая. Парни
эти разного возраста, все раскрасневшиеся, всклокоченные, распаленные, в
расстегнутых куртках и пальто.
При моем появлении они расступаются.
Последним неохотно отходит в сторону невысокий, круглолицый, улыбчивый
парень, светлые пшеничные волосы расчесаны на пробор, толстые губы
растянуты в улыбке чуть не до ушей, рот большой и полон острых зубов.
Почему-то рот и зубы прежде всего привлекают внимание в этом парне, и
кличка Пес конечно же относится к нему.
С бревен тяжело, с усилием приподнимается другой парень, долговязый,
сумрачный, у него длинные руки с тяжелыми кистями, бледное, с мешками под
глазами лицо, темные прямые волосы падают на лоб. Я привык по сообщаемым
мне приметам узнавать людей. И в этом парне я без труда узнаю Павла. Да,
вовремя я успел, однако.
Немая сцена не может длиться долго, и тут важно не упустить инициативу.
Тем более что эти ребята не сосунки, привыкли к быстрым и отчаянным
решениям и к жестокой расправе. Их надо мгновенно ошеломить и озадачить, и
тогда только удастся заставить выполнить мой приказ.
Я делаю стремительный шаг в сторону, выхватываю из кармана пистолет и
отрывисто, властно приказываю:
- Пес - на месте! Павел - тоже! Остальные поодиночке выходи! Прямым ходом
в город, по домам пока что! И не оглядываться! Ну, живо!.. Ты!..
И пистолетом я указываю ближайшему из парней на распахнутую дверцу в
воротах.
Парень как завороженный пятится к выходу, не сводя глаз с пистолета в моей
руке.
Вид у меня, наверное, грозный, решительный и немного дикий, так что
сомнений в том, что я выстрелю, попробуй только кто-то ослушаться моего
приказа, ни у кого из них не возникает. Да и само мое внезапное появление
подействовало на них как гром среди ясного неба и вызвало вполне понятную
панику.
И вот уже первый из парней вылезает через дверцу из сарая, и я краем глаза
вижу, как он, не оглядываясь, со всех ног бежит к темнеющим вдалеке домам.
А за ним к выходу уже неуверенно двигается второй парень.
Все происходит в полной тишине, только изредка слышится мое угрожающее:
- Ну!.. Быстрее!..
И тут, как нельзя более кстати, я слышу, как за стеной нетерпеливо
переступает с ноги на ногу, скрипя ботинками по снегу, и коротко, глухо
откашливается Ольга Гавриловна. Наверное, бедная, замерзла. И все конечно
же слышат эти озадаченные, ошеломленные парни, но понимают по-своему. Им
кажется, что сарай окружен, сопротивляться бесполезно и опасно, что
остается только подчиниться этому страшноватому и отчаянному парню,
который с пистолетом сейчас стоит напротив них и может в любой момент
выстрелить.
И вот уже третий парень беспрекословно вылезает из сарая и бежит следом за
другим.
Здесь действует безотказный психологический закон: один не решается
ослушаться, потому что молчат остальные, а остальные становятся все
покорнее по мере того, как их становится меньше.
И вот наступает момент, когда в сарае мы остаемся втроем: Ленька Пес,
Павел и я. Я ждал и готовился к этому моменту и, кажется, все рассчитал.
Дело в том, что Леньку нельзя выгнать вслед за остальными. Он главарь,
остальные могут ждать его где-то невдалеке, и тогда неизвестно, какое
решение они примут, ведь это очень инициативные и агрессивные ребята. Но
главное даже не в этом. Выгнав Леньку, я могу подставить под удар Павла,
которого сочтут доносчиком, тем более что мое появление, кажется, спасло
его от больших неприятностей. Это, конечно, не прибавляет симпатии к нему,
и сочувствия у меня Павел тоже никакого не вызывает. Все же последнее
обстоятельство кое-что меняет в моем представлении о нем и о всей группе.
Но и это еще не все. Мне важно, чтобы Ленька вынес для себя кое-что
полезное из этого эпизода, кое-что намотал себе на ус, ведь он, мне
кажется, парень не глупый. Это третья причина, почему я его задержал тут.
Он должен услышать хотя бы начало моего разговора с Павлом. Именно и
только начало, не больше.
И вот, когда мы остаемся втроем, я подхожу к все еще стоящим возле бревен
парням. По-моему, оба они так и не могут сообразить, что произошло, а
главное, что еще произойдет, что их ждет дальше. Пряча пистолет, я говорю
Павлу:
- Ну, здорово, Павел. От самой Москвы тебя ищу. Через Тепловодск, между
прочим. Догадываешься - зачем?
Павел опускает глаза и хмуро цедит сквозь зубы:
- Почем я знаю...
Ему, видно, плохо. Его успели здорово помять. И на щеке растекается
синевой багровая рваная царапина. И все же я жду совсем другой реакции на
мой вопрос. Неужели у этого парня такая выдержка?
Зато на круглом, с застывшей улыбкой лице Леньки я замечаю откровенное и
жадное любопытство. Он сейчас, наверное, не уйдет, даже если я разрешу. Но
он помнит, что я приказал ему остаться, прекрасно помнит и сейчас рад
этому.
- Что ж, тогда придется кое-что объяснить тебе, Павел, - продолжаю я. -
Насчет последней твоей поездки в Москву, в частности, - и достаю свое
удостоверение. - На, читай. Ради тебя из Москвы прикатил.
Но Павел лишь бросает на книжечку косой взгляд и не шевелится, тяжело
привалившись спиной к бревнам. Зато привстает и тянет руку Ленька.
- Сиди, сиди! - приказываю я. - Все, что надо, и так увидел. Тебе скоро
другой человек даст прочесть свое удостоверение. К этому, кажется, идет.
Так что не завидуй. - И снова обращаюсь к Павлу: - Ты после Ноябрьских
ездил в Москву?
- Не помню, - хмурится Павел. - И никого это не касается. Особенно вас.
Говорит он зло, резко, даже с вызовом и еще с какой-то, мне кажется,
затаенной болью. И я начинаю вдруг ощущать беспокойство. Павел ведет себя
не так, как я жду.
Однако, чувствуя на себе настороженный, подозрительный взгляд Леньки Пса,
я продолжаю идти по намеченному заранее плану. И еще я тревожусь за Ольгу
Гавриловну, которая, наверно, вся истомилась, ожидая конца этой опасной
истории. Да и замерзла, конечно, тоже.
- Как видишь, приехал я к тебе издалека, - говорю я Павлу. - Ну, а сюда
прийти надоумила меня твоя матушка. Она и сейчас стоит там, за сараем.
Павел с усилием приподнимается и, между прочим, оказывается высоким и
стройным малым, и лицо кажется уже не таким бледным, исчезли и синие мешки
под глазами. А сами глаза из-под черных насупленных бровей сейчас полны
злости.
- Чего же вы! - восклицает он. - Хоть бы сюда зашла. Холодно же!
- А ты позови ее, - советую я.
И Павел, закусив губу, торопливо выбирается из сарая.
- Любит, видать, мать-то, - говорю я Леньке.
- Ага, - равнодушно откликается он и, широко улыбаясь и показывая зубы,
спрашивает: - Чего же вы Пашке шьете?
- А у тебя-то мать есть?
Я словно не замечаю его вопроса и тем даю понять, что он неуместен и
отвечать на него я не собираюсь. И Ленька прекрасно это улавливает. Он,
конечно, и не очень-то надеялся на мой ответ. Продолжая улыбаться, он
машет рукой:
- А! У меня одно название, что мать. А другое название, что отец. - И
неожиданно добавляет: - Вот у Пашки был отец - это я понимаю. Помер он.
И мне кажется, что улыбка его вдруг становится какой-то тусклой и
вымученной.
- Так всегда бывает, - невольно вздыхаю я. - Хорошие люди умирают
почему-то быстрее.
Мне этот парень сейчас не кажется уже злобным и коварным. Даже его
большой, толстогубый рот, полный острых белых зубов, не вызывает у меня
неприязни. И Ленька, кажется, это чувствует.
- Псом-то тебя за что прозвали? - спрашиваю я.
- Кусаюсь больно, - угрожающе улыбается Ленька.
- Бывают такие бешеные псы, которые начинают кусать сами себя.
- Не. Я не бешеный.
- Только других кусаешь? Павла, например? Смотри, Ленька. Ты ведь знаешь,
чем это обязательно кончится. Что ж, охота тебе? Надоела свобода?
В сарай заходит сначала Павел, а за ним, с трудом перешагивая через выступ
ворот, и Ольга Гавриловна. Она и правда окоченела и изрядно
переволновалась тоже.
Разговор наш с Ленькой обрывается. Все еще улыбаясь, он отводит глаза.
- Все, как видите, обошлось, Ольга Гавриловна, - говорю я.
Она кивает в ответ.
Некоторое время мы молчим, я даю ей возможность прийти в себя и хоть
немного отогреться. Павел снова тяжело усаживается на прежнее место, не
поворачивая головы в сторону Леньки, словно и не замечая его. Павел
напряжен и встревожен, я это прекрасно вижу.
- Ну что ж, - наконец говорю я. - Пора и нам отправляться. Мне с Павлом
еще поговорить надо. Пошли? Как, Ольга Гавриловна?
Та лишь кивает мне, так и не проронив ни слова.
Мы по очереди выбираемся из сарая и бредем, отворачиваясь от ветра, через
пустырь и заснеженные огороды к домикам, где начинается уже знакомая мне
улочка.
По дороге я думаю, куда мне вести Павла, где лучше мне с ним поговорить.
Этот разговор должен закончиться задержанием Павла, его арестом. Все
сходится, все факты. Конечно, они, казалось бы, не раз сходились. Но все
отпало. Осталась последняя версия: убийство из ревности. Других мотивов не
существует. Случайность и неосторожность тут тоже отпадают. Но любовь,
ревность... Особенно отвергнутая любовь. Такое может перевернуть душу,
взвинтить ее до отчаяния и толкнуть неустойчивого, необузданного человека
на самый ужасный поступок, на самый отчаянный, после которого уже самому
не хочется жить. Но этот трусливо удирает из Москвы, забирается в свою
нору и живет, тихонько живет...
И я принимаю решение.
Через час мы уже сидим с Павлом в одном из кабинетов нашего управления, в
официальном и строгом кабинете, где я вовсе не расположен создавать
обстановку покоя и вызывать симпатию или какое-то особое доверие.
Павел опустил кудлатую голову и упрямо молчит, хмуро уставившись в одну
точку на полу. Он не желает разговаривать со мной, не желает отвечать на
вопросы. Так он и заявил мне, как только мы вошли в этот кабинет. "Можете
сажать!" - с вызовом бросил он.
И вот мы молчим, и я думаю, как же все-таки начать этот нелегкий разговор,
как подавить в этом парне враждебность, страх и упрямство, как разбудить
совесть, желание выговориться, чувство раскаяния. Нащупать болевую точку в
душе... Но что может быть больнее того, что случилось? Если, конечно, он
любил. А он любил по-своему, уродливо и страшно, но любил.
Значит, об этом, только об этом и сразу об этом надо вести разговор.
- Мне кажется, - говорю я, - что ты все-таки любил Веру. Но это была
девушка, которая...
Неожиданно Павел поднимает на меня ошалевшие, перепуганные глаза.
- Почему... вы говорите... "была"?..
Голос его прерывается.
- Потому, что ее уже нет. Ты это знаешь.
- Как так - нет?!. - не своим голосом кричит Павел, сжимая кулаки и весь
подавшись вперед. - Как так - нет, я вас спрашиваю?!.
В порыве его столько искреннего отчаяния и гнева, что я невольно теряюсь.
Это не может быть притворством, маскировкой, игрой. Ни один человек не
способен на такую игру.
- Ты сам должен знать. Ты был с ней в тот вечер.
Павел вскакивает, делает несколько быстрых шагов по кабинету и снова
подбегает к столу, за которым я сижу.
- Но она была жива!.. - нагнувшись, кричит он. - Жива, вы это понимаете
или нет?! Пока... - Голос его прерывается, подбородок начинает мелко
дрожать.
- Что - пока? - строго спрашиваю я.
Павел делает над собой усилие, выпрямляется и, глядя куда-то в сторону,
негромко говорит:
- Пока не прогнала меня...
- Вы заходили на стройку? Подходили к котловану?
- Да...
- Ну, и...
- И она мне ничего не хотела сказать... она только плакала... Очень... И
просила забыть ее...
- Куда вы пошли потом?
- Не знаю... А котлован был очень глубокий... Я сказал ей: "Осторожно. Тут
можно разбиться насмерть". А она мне говорит: "Ну и хорошо. Лучше так..."
Я ее увел...
- Куда вы пошли потом?
- Я же вам говорю, не знаю. Какие-то улицы. Я плохо знаю Москву. Потом она
меня прогнала.
Я качаю головой.
- Она не могла покончить с собой, Павел. Ты же знаешь. Лучше сказать
правду.
Он отвечает ровным, безжизненным голосом:
- Я говорю правду.
И меня больше всего убеждает в этом его голос, он сейчас поразительно
похож на голос Ольги Гавриловны, когда она говорила о сыне, когда думала,
что его уже нет в живых.
- Ты считаешь, она могла покончить с собой, ты так считаешь? - спрашиваю я.
Павел все еще стоит у стола, отвернувшись от меня, и глухо, еле разборчиво
произносит:
- Я поэтому приехал... Я получил от нее письмо...
Он медленно поворачивается, секунду молча, испытующе смотрит мне в глаза
и, в конце концов, видимо решившись, торопливо вытаскивает из внутреннего
кармана пиджака потертый большой кожаный бумажник с тусклой металлической
монограммой и, достав оттуда надорванный конверт с письмом, протягивает
его мне:
- Вот. Прочтите.
- Хорошо. Спасибо тебе. - Я беру конверт и кладу его перед собой на стол.
- Но сначала попробуй подробнейшим образом описать мне тот вечер, от
начала и до конца. Ты должен помочь мне, Павел. Ты обязан мне помочь,
понимаешь?
- Я помогу... Я понимаю... - Он снова отворачивается. - Помогу, говорю же
вам... Она для меня была... Она верила мне... что не пропащий я... У меня
руки все могут. И я же тогда за своих вступился, когда их меньше было. Я
же не знал... Ну, а потом вот побег... Я просил: "Пустите... отец
помирает... я за три дня триста потом отсижу". Не положено, говорят...
Его словно прорвало. Слишком много накопилось, слишком долго он молчал и
при этом не чувствовал себя виноватым, ни в чем, ни на одну минуту. Он и
сейчас бы ничего мне не рассказал, но он потрясен смертью Веры, это я
вижу, это искренне.
Волнуясь, Павел продолжает:
- ...А я же не мог ждать, когда будет положено... Ну, и, конечно,
поймали... Вот и побег... Понимаете вы?..
- Понимаю...
И еще я догадываюсь, чей бумажник у Павла, чья там монограмма. Память об
отце. Его это бумажник.
- А Вера... она... - запинаясь, говорит Павел. - Когда я ее узнал, я
понял, какие бывают люди... Я не верил, что такие сейчас бывают... ну, как
сказать?.. Кристальные, вот... Если бы она была со мной... Я не знаю, что
бы я смог сделать... для людей... И для нее... А ада... так вот
поступила...
Голос его окончательно прерывается, и он умолкает.
- Как ты думаешь, почему она так поступила? - спрашиваю я строго и
деловито.
- Не знаю. Честно вам говорю.
- Так... Ну, вот что, Павел, - говорю я. - Во-первых, я тебя прошу, дай
мне на время это письмо. Кстати, у тебя еще Верины письма есть?
- Есть...
- Все дашь. Ладно? Под честное слово. Я тебе их верну.
- Ладно. Дам.
- А теперь самое главное. Ты понимаешь, я приехал к тебе не случайно. Но
сейчас я верю тебе. Ты не мог поднять руку на Веру.
- Да что вы, в самом деле?!
Павел вскидывает голову и яростно смотрит на меня.
- Ладно. Я сказал, что верю тебе. А это означает, что я теперь снова не
знаю, что с ней случилось. И ты не знаешь.
- Не знаю...
- А надо знать. Обязаны знать. И сейчас у нас с тобой одна цель. Ты
согласен?
- Согласен.
- Тогда опиши мне тот последний вечер, с самого начала. Вспомни все
детали, все подробности. И садись ты, ради бога! Ну, что ты все время
стоишь? И давай закурим.
Мне уже ясно: версия лопнула, вторая уже или третья. С треском лопнула. Я
пришел к и
...Поділитися у соцмережах
