Жанр: Детектив
Инспектор Лосев 1-5.
...его, к слову сказать, в Москве
сестра родная живет. Замужем там. Пашки она старше будет.
- Насчет того, что накуролесил, - это пока лишь версия, - уклончиво
отвечаю я, сам удивляясь своей осторожности, ведь еще вчера я мог ответить
на этот вопрос без всяких колебаний. - Неужели готовят что-то, а, Василий
Иванович? - помолчав, с тревогой спрашиваю я. - Сведения-то надежные?
- Да уж. С двух сторон.
Все это очень плохо и сильно осложняет мою собственную задачу. Ведь
придется вмешаться в самую гущу каких-то неведомых мне и опасных событий.
Причем, что самое неприятное, вмешаться почти вслепую, ибо изучить как
следует всю эту группу у меня сейчас нет времени. А может быть, "выдернув"
из этого клубка Павла, мы развалим весь клубок и тем сорвем их преступный
замысел? Но может получиться и наоборот. Оставшиеся, притихнув и вскоре
поняв, что арест Павла с ними не связан, придумают что-нибудь еще, и
неизвестно, удастся ли узнать об этом заранее, как это удалось сейчас.
Решение предстоит принять трудное и ответственное. Мы обсуждаем с Василием
Ивановичем все возможные варианты. Вскоре к нам присоединяется Слава
Волков, а вслед за ним приезжает из горотдела и Гарик Смирнов. У каждого
из них свой опыт, свои наблюдения и факты. Мы тщательно прослеживаем новые
и старые связи Павла, мне характеризуют то одного, то другого человека из
его окружения.
Потом мы все идем обедать и после этого снова закрываемся в кабинете Славы
Волкова.
Идет упорная, сложная, знакомая нам всем работа. На весы поставлены, с
одной стороны, горькие последствия, которые мы обязаны были не допустить,
а с другой стороны, на другую чашу весов, поставлены люди, судьба которых
сейчас во многом зависит от каждого нашего шага, от каждого нашего
решения. Вот тут и попробуй что-нибудь решить, попробуй найти верный путь.
Его никогда не найдешь в одиночку, его можно найти только вместе, только в
споре, фантазируя, придумывая, подхватывая чью-то новую мысль. Ведь это же
самая трудная область: догадаться, как поступят, что подумают и на что
решатся очень разные люди в созданной тобой весьма сложной и острой
ситуации. А уже потом надо решить, как в этой ситуации следует вести себя
нам.
Но в конце дня мы все же кое-что находим, а кое-что я оставляю себе на
завтра. Я же понимаю, что у ребят куча своих неотложных дел, и это великая
жертва на алтарь дружбы - то, что они просидели со мной целый день.
Завтра я буду действовать сам. Мне уже многое ясно.
В гостиницу я возвращаюсь изрядно уставшим. Даже странно. Вроде бы и
выспался я, и целый день никакой беготни, только разговоры. Накопилась
усталость, что ли? Во всяком случае, никакого желания идти в театр, в
гости или просто знакомиться с городом, на чем последовательно настаивали
ребята, у меня нет, и они на первый вечер дают мне увольнительную.
В просторном вестибюле гостиницы обычная суета.
Я захожу в лифт, предвкушая момент, когда я наконец окажусь в своем уютном
номере, скину с плеч чужое, неудобное пальто, сниму пиджак, галстук и
развалюсь в кресле, и кругом не будет людей, и будет тихо, и я своим
особым способом, "по-лосевски", как дома, заварю себе чай.
Следом за мной в лифт вскакивает невысокий, полный человек в красивой
болгарской дубленке и в пушистой шапке. Седые виски, на остреньком носу
очки в тяжелой оправе, тугие, холеные, раскрасневшиеся от мороза щеки...
Батюшки мои! Да ведь это же тот самый профессор!.. Как его?.. Знаменский!
Председатель гаражного кооператива! А вот зовут его как?.. Петр... Петр...
Петр Львович - вот как!
Его имя я вспоминаю, когда лифт добирается уже до моего, шестого этажа. И
я замечаю, что профессор тоже собирается выходить. Меня он не узнает. И
вообще куда-то спешит и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, держась
за ручку двери лифтной кабины, словно собирается выскочить еще до того,
как кабина остановится.
- Здравствуйте, профессор, - говорю я.
Он стремительно оборачивается и вскидывает вверх подбородок, пытаясь меня
рассмотреть.
- Извините... Не узнаю...
- Ничего удивительного. Мы с вами виделись недели три Назад, в Москве, у
вас дома, по очень печальному поводу.
- Что вы говорите?! - загораясь любопытством, восклицает Знаменский. - Что
же такое было?
В этот момент лифт с коротким лязгом останавливается, но Петр Львович в
ожидании моего ответа даже не спешит открыть дверь кабины.
- Мы, если помните, ездили с вами в морг.
- Ой!.. - в полном восторге взвизгивает Знаменский. - Так вы тот молодой
сыщик, кстати довольно франтоватый! Ну, знаете...
Он открывает наконец дверцу лифта, и мы выходим в небольшой вестибюль, где
стоят диваны, кресла, неизменный телевизор и столик дежурной по этажу.
- У вас, дорогой, такой вид, - улыбается Знаменский, - что где уж вас
узнать! Это вы нарочно, да?
В глазах его загорается нестерпимое любопытство. Да, он, видимо,
действительно много о нас читал.
Я считаю своим долгом его разочаровать и небрежно машу рукой.
- Был на юге. Сюда попал случайно. Друзья дали поносить, чтобы я не замерз.
- Ну, ладно, ладно, - заговорщически кивает мне Петр Львович. - Не буду
допытываться. Лучше скажите, как ваши дела? Вы размотали то
происшествие?.. Да! Знаешь что? - внезапно прерывает он сам себя, переходя
при этом на привычное "ты". - Идем ко мне. Все расскажешь. И кстати... Это
просто здорово, что я тебя тут встретил! Надо посоветоваться.
Представляешь, ночи не сплю...
Он хватает меня под руку и настойчиво увлекает за собой по коридору.
Сопротивляться такому натиску бесполезно. Мы только на минуту заглядываем
ко мне, и я сбрасываю пальто и шапку.
В номере Знаменского куда просторнее. Это хорошо знакомый мне тип
"полулюкса" из двух комнат.
Профессор скидывает свою умопомрачительную дубленку и, перехватив мой
взгляд, небрежно поясняет:
- Подарок. Из Болгарии. Вице-президент прислал. Последняя мода. Видишь,
какая выпушка?
Он торопливо снимает пиджак, ослабляет узел громадного, фантастически
пестрого галстука и расстегивает под ним пуговичку воротничка на полной
розовой шее. После этого он с облегчением разваливается в кресле напротив
меня и осторожно проводит рукой по седым, словно приклеенным волосам.
- А я, понимаешь, тут всего на три дня. Оппонирую на защите. Диссертация
блестящая, без дураков. Так что не стыдно. А диссертантка еще лучше.
Хочешь познакомлю?
Он заливается смехом и машет короткими ручками, словно прося меня не
отвечать на эти глупости.
Внезапно лицо его становится серьезным, в серых глазах, увеличенных
стеклами очков, появляется уже знакомое мне любопытство, и он, подавшись
ко мне, спрашивает, при этом почему-то понижая голос:
- Слушай, ну, а как все-таки с тем делом, с женщиной той? - И,
успокаивающе протянув ко мне руку, добавляет многозначительно: - Можешь со
мной в открытую. Я ваши дела знаю.
Чудак, он, конечно, рассчитывает услышать сейчас про жуткую драму,
невероятные похождения и мои личные подвиги. Большинство людей думает, что
из этого и состоит наша работа, полная секретов и опасностей. Секреты,
конечно, у нас есть, хотя о главном в нашей работе уже немало рассказано и
даже показано; некоторые мои товарищи даже считают, что рассказано и
показано слишком много.
Впрочем, секретность некоторых приемов нашей работы понятие довольно
относительное. Вот, к примеру, такой прием, как скрытное наблюдение за
преступником, за его встречами, знакомствами, поступками. С одной стороны,
каждому понятно, что дело это секретное и посторонним знать о нем не
следует. Но, с другой стороны, в принципе, так сказать, этот прием
элементарен, очевиден и используется, наверное, со времен Древнего Рима, а
то и египетских фараонов. Я уж не говорю о всех мальчишках во всех дворах,
которые, играя "в разбойников" или "в войну", твердо знают, что за
"врагами" сперва надо следить, а потом уже их хватать. Так что, если мы
будем внушать своим сотрудникам, что этот прием в принципе секретен и
никому не известен, принесет ли это пользу, повысит ли наше
профессиональное мастерство в трудной борьбе, которую мы ведем? Я уверен,
что это может принести только вред. Ибо в принципе тут нет секрета, но это
секрет, и очень важный, в каждом конкретном случае, когда ведется такое
наблюдение, и ты должен проявить всю свою находчивость, ловкость,
опытность, все свое искусство, чтобы остаться незамеченным, ибо преступник
часто тоже далеко не дурак и принимает меры, чтобы тебя выявить. Нечистая
совесть не дает ему покоя, и порой ему мерещится даже больше опасностей,
чем стережет его на самом деле.
И все же секреты, конечно, у нас есть. И запреты тоже. В частности, мы не
склонны рассказывать о делах, над которыми сейчас работаем. И потому я
вынужден ответить весьма уклончиво на вопрос почтенного профессора:
- Видимо, несчастный случай, но работа еще не закончена, кое-что пока
неясно. - И тут же перевожу разговор на другое: - А как ваше строительство
продвигается?
Петр Львович в это время занят раскуриванием своей громадной трубки. Он
туда натолкал табак из сигареты и теперь жжет одну спичку за другой,
отчаянно сопя и чмокая губами. Но мой вопрос заставляет его бросить это
занятие. Он торопливо придвигается ко мне вместе с креслом, кладет ладонь
мне на колено и доверительным тоном произносит:
- Слушай. Я, ей-богу, спать с этим проклятым гаражом перестал. Хотел все
вашему замминистру позвонить. Мы с ним как-то вместе в самолете летели.
Прелестный мужик! Но раз уж я тебя встретил, то дай совет.
Он выпрямляется, словно собираясь с силами, напоследок сует в трубку еще
одну горящую спичку, с усилием, краснея, засасывает туда воздух, в трубке
что-то шипит, потрескивает, и Петр Львович наконец с удовлетворением
затягивается. Эта победа настраивает его на деловой лад, и, удобно
откинувшись на спинку кресла, он приступает к рассказу:
- Так вот. Прежде всего учти. Мы строим вторую очередь гаража. Первая,
машин на тридцать, уже готова. Ну, сторожа там, слесарь, электрик,
дворник, словом, штат. А на второй очереди - строители, водители,
механизаторы и еще бог знает кто. И тут, и там происходят всякие ЧП и
возникают непредвиденные, экстренные расходы. В жизни я себе такого не
представлял.
Я незаметно для самого себя втягиваюсь в эту нелегкую проблему и
постепенно начинаю ощущать весь драматизм сложившейся ситуации.
- Ну, и что же вы решили? - спрашиваю я.
- А что тут решить? Проанализировали все расходы. Выясняется, что никак
без свободных денег не обойтись. Банк ведь только безналичные платежи
разрешает, да и то не все, а строго по смете. Словом, идиотское положение,
я тебе скажу. И как хозяйственники наши выкручиваются, как они еще спят по
ночам, ума не приложу. Я и то спать перестал.
- Как-то все-таки выкручиваются, - с сомнением говорю я. - Вы бы
посоветовались.
- Советовался. Это, я тебе скажу, надо другую голову иметь, чтобы
выкручиваться, знания, связи, время. А мы в гаражных да жилищных
кооперативах, между прочим, трудимся на общественных началах. Мы не
хозяйственники. И на службу к себе опытных хозяйственников пригласить не
можем. Так что как хочешь.
- Ну, и как же вы устроились? - сочувственно интересуюсь я. - И как другие
устраиваются?
- А вот кто как сможет, поверишь? - с неиссякаемым оптимизмом восклицает
Петр Львович и даже подпрыгивает в кресле от возбуждения. - У каждого свои
секреты. Мы, например, нашли золотого человека. Дикие связи. Есть машина,
мечтает о гараже, живет рядом. Ну, мы его без всякой очереди, конечно,
приняли.
- Что же он вам обещал? - спрашиваю я, до крайности уже заинтригованный
этой историей.
- Все! - азартно восклицает Петр Львович. - Все, что надо. Представляешь?
И в качестве задатка он нам трубы пробил. По всей Москве искали. Полгода!
А он пробил. И кран на стройку достал. Тот самый, ты его видел.
Но тут, спохватившись, он снова начинает разводить пары в своей трубке,
краснея от натуги и изо всех сил чмокая губами. Добившись наконец своего,
он с наслаждением затягивается и неожиданно спрашивает:
- Слушай, а может, послать мне все это к черту, а? На кой хрен мне все эти
неприятности? Все-таки профессор, доктор наук, имя у меня, положение, что
ни говори. Как думаешь?
- А что вам ваш консультант советует?
- Какой консультант? Ах, Станислав Христофорович? Да он...
- Кто-кто? - в изумлении переспрашиваю я. - Как вы сказали? Станислав
Христофорович?
- Ну да...
- А, простите, фамилия его как?
- Фамилия? Меншутин. Вы его знаете? Между прочим, очень уважаемый человек.
Крупный руководитель.
Петр Львович до крайности удивлен и заинтригован моей реакцией на это
открытие. А я уже досадую на себя за то, что не смог сдержаться. Но
возникновение Станислава Христофоровича было столь неожиданным и
эффектным, что я на минуту забылся. Боже мой, как узок мир!
Расстаемся мы поздно, к тому же после солидной дозы коньяка, которую
все-таки влил в меля уважаемый профессор, хотя я ничем не смог успокоить
его встревоженную душу.
Сегодня суббота, и я позволяю себе подольше поспать. Потом не спеша
завтракаю в полупустом кафе и звоню товарищу Зеликовскому, заведующему
ателье, где работает Павел, уславливаюсь о встрече. В голосе заведующего
чувствуется некоторая нервозность. Да и кто любит, когда его тревожит
милиция, к тому же еще по неизвестному поводу.
Затем я не без труда натягиваю на себя пальто, нахлобучиваю невообразимо
лохматую, прямо-таки разбойничью ушанку, которую мне тоже невесть где
раздобыли ребята, и в таком непривычном виде выхожу на улицу.
Холодно, пасмурно, метет поземка. Людей и машин вокруг значительно меньше,
чем вчера.
Где находится нужное мне ателье, я представляю весьма приблизительно и
вынужден обращаться с расспросами к прохожим. Затем приходится
воспользоваться услугами автобуса, а потом и трамвая. Впрочем, я, кажется,
следую не самым кратким путем. Так всегда бывает в чужом городе, как ни
расспрашивай дорогу. И мороз, по-моему, усилился.
Но вот наконец и ателье. За мной с шумом захлопывается одна дверь, потом
вторая. И я пока только лицом чувствую живительное тепло вокруг себя. А
окоченевшие ноги начинают ныть все сильнее.
Молоденькая приемщица в аккуратном голубом халатике и с наимоднейшей,
прямо-таки ошарашивающей прической с любопытством оглядывает меня сильно
подведенными глазами, веки масляно-голубые, ресницы и брови
угольно-черные. Если здесь и шьют с таким же вкусом, можно посочувствовать
заказчикам. Впрочем, у меня вид тоже не самый привлекательный и я стараюсь
побыстрее миновать приемное помещение с рядами примерочных за пестрыми
занавесками, с высокими зеркалами, диванами, круглым столом у окна,
заваленным всякими журналами мод и газетами.
В маленьком, тесном кабинете заведующего меня встречает высокий, полный,
медлительный человек, лысоватый, с помятым, рыхлым лицом, у него длинные
седые виски и печальные глаза с фиолетовыми, набрякшими мешками. На вид
ему за пятьдесят.
- Эдуард Семенович, - нерешительно представляется он.
Мы знакомимся. Я объясняю, что временно назначен в помощь местному
участковому инспектору, никаких претензий ни к самому Эдуарду Семеновичу,
ни к его коллективу мы не имеем, а хочу я просто с этим коллективом
познакомиться.
На бабьем, оплывшем лице Зеликовского не отражается никакой радости или
хотя бы облегчения. Он сипло вздыхает, проводит пухлой рукой с толстым,
врезавшимся в безымянный палец обручальным кольцом по редким волосам, и
грустные, навыкате глаза его, кажется, становятся еще печальнее.
- Что ж вам сказать, - неожиданно тонким, чуть не женским голосом
произносит он. - Коллектив у нас в целом здоровый. Со стороны
администрации жалоб нет. План за ноябрь выполнили досрочно, хотя много
товарищей болело. И сейчас болеет. На Доске почета треста два наших
товарища. А вообще, с кадрами беда... - заключает он и снова шумно
вздыхает.
- Вот мне известно, - говорю я, - что ваш работник Николай Ломатин
допустил...
- Да, да! - пискляво подхватывает Зеликовский. - Администрация в курсе.
Коллектив тоже. Прискорбный случай. Обсуждали и единодушно осудили.
Это был случай, когда пьяный Ломатин пришил все пуговицы на внутреннюю
сторону пиджака и в таком виде вынес его заказчику. А когда тот
возмутился, Ломатин пытался силой натянуть на него этот пиджак. Скандал
произошел немалый.
- А в прошлом судимые у вас в коллективе есть? - спрашиваю я без
какой-либо особой заинтересованности, тоном своим будничным подчеркивая,
насколько такой вопрос для меня обычен и, в некотором смысле, даже
формален.
- Судимые? А как же! - пищит в ответ Эдуард Семенович. - Само собой, есть.
Администрация к ним подходит с особой чуткостью и бдительностью. Как
положено. И потому никаких эксцессов с ними не отмечено. Уверяю вас. Я и
сам терпелив с ними, как йог, - добавляет он так грустно, что все
предыдущее и оптимистичное на этот счет теряет, мне кажется, последнюю
достоверность.
- А кто именно у вас такой? - прошу уточнить я и достаю записную книжку.
- Именно? - переспрашивает Эдуард Семенович и беспокойно ерзает в своем
кресле. - Одну минуту. Для точности я сейчас приглашу Нину Владиславовну,
нашего бухгалтера.
- Почему бухгалтера? - с недоумением спрашиваю я.
- Ах! - машет пухлой рукой Зеликовский. - Молодая женщина, прекрасная
память.
- Может быть, все-таки вспомните сами? - сухо говорю я. - А уж потом, если
потребуется, уточним. Беседа наша все-таки конфиденциальная.
Мне сейчас вовсе не нужна молодая женщина с прекрасной памятью, которая
сама будет влезать мне в печенки.
- Конечно, конечно. Пожалуйста, - угодливо пищит Эдуард Семенович, уловив
недовольство в моем тоне. - Значит, так. Ну, во-первых, это Постников
Павел.
Я записываю и жду, что он скажет дальше.
- Значит. Постников, это раз... - мямлит Эдуард Семенович, с тоской
поглядывая на дверь. - Кто же еще?.. Если бы один Постников... Значит,
так... Постников...
- Ладно, - снисходительно говорю я. - Давайте пока остановимся на этом
Постникове. Остальных, я надеюсь, потом вспомните. Как он себя ведет,
Постников ваш?
Зеликовский заметно приободряется. Глаза его теряют свое тоскливое
выражение, взгляд оживляется. Он наклоняется ко мне и многозначительным
тоном произносит:
- Внешне он ведет себя вполне сознательно.
- Как это понимать?
- А так. У администрации нет к нему претензий. Пошив отличный. Дамы
довольны. Вкус, воображение, линии, - Зеликовский поднимает руки, откинув
кисти в стороны, как восточная танцовщица, и даже пытается шевельнуть
жирными плечами, изображая особую элегантность покроя. - Хорошим портным,
я вам доложу, надо родиться. В нашем доме моделей мои фасоны - например,
шикарное вечернее платье с разрезом на боку, рукав - кимоно с вышивкой и
глубокий вырез на спине - это платье получило приз. Его возили в Москву. К
сожалению, мало идет. Не развит вкус. Возможно, и дороговато. Я вам
сейчас...
- Простите, - прерываю я его. - О ваших фасонах мы поговорим потом. Вот вы
сказали, что Постников внешне ведет себя хорошо. Как это все-таки понимать?
- Как понимать? - настороженно переспрашивает Эдуард Семенович, и
настроение у него заметно портится. - А понимать надо так, что влезть в
него мы не можем. И поручиться тоже. Груб, между прочим. Не услужлив. Дамы
- народ нервный, требовательный, скандальный. Их наша кипучая жизнь такими
делает плюс природа, конечно. Надо с этим считаться? Непременно! Ну, не
так она тебе скажет, ну, сердечко свое больное на тебе сорвет,
покапризничает, наконец. Дома-то она ведь всем угождает. Ну, а тут ты ей
угоди. И все терпи. Допустим, ей сперва хотелось вшивной рукав, а вот
теперь реглан. Или еще того хуже возьмем. Сначала - цельнокроенное, а
потом ей в головку пришло отрезное. Бывает с ихним полом это? Сколько
хочешь...
Больше я уже сдерживать улыбку не могу и спрашиваю:
- А Постников, значит, навстречу не идет?
- Нипочем. Я ему говорю: "Паша, надо быть добрым". А он только недовольно
зыркнет на меня и уходит. Между прочим, и общественный долг свой не
понимает. Осенью этой ездили, к примеру, на картошку, в колхоз. Все, как
один. А он уперся, и ни в какую. Я ему говорю: "Ты смотри, научные
работники и те едут. Юристы, я очень извиняюсь, тоже едут. А ты?" - "А я,
говорит, болен. У меня язва" - "Ну, и что, говорю? У всех какая-нибудь
язва. А нам лицо коллектива надо показать". Не понимает. Он болен! Как
будто я, например, не болен. А поехал. Хотя потом и бюллетенил, и страдал.
На отечном лице Эдуарда Семеновича отражается целая гамма чувств, тут и
страдание, и стыд, и беспокойство, и деловая озабоченность, но над всем
этим преобладает некое опасение. Это последнее чувство, вероятно, имеет
отношение к моему визиту. Я его, конечно, понимаю. К сожалению, по
приятным поводам работники милиции чаще всего не являются. А Зеликовский
чувствует себя ответственным за целый коллектив очень разных людей.
Человек он, мне кажется, добрый, совестливый и работу свою любит. Ну и
конечно же он хочет жить спокойно. Это тоже понятно.
- Словом, - говорю, - этот Постников причиняет вам немало хлопот, так я
понимаю?
- Не говорите, - шумно вздыхает Эдуард Семенович, - До тюрьмы сорванцом
был и после таким остался. Я же его помню. Мать у нас уже сколько лет
работает, швея. Последние слезы из-за него льет. Смотреть на нее больно,
на Ольгу Гавриловну.
- Значит, выходит, что у матери к нему претензии есть, а у администрации
нет? - строго спрашиваю я.
Но Эдуард Семенович, видимо, что-то улавливает в моем тоне и кроме
строгости. На лице его снова проступает тревога.
- Ах, господи! Я же вам совершенно официально заявляю, - для
убедительности он протягивает руки и мелко трясет ими передо мной, словно
заклиная в чем-то. - Есть претензии, есть! Да вот вам пример, если угодно.
С месяц назад приносит заявление: неделю за свой счет. Это в конце года!
"Зачем тебе неделя?" - спрашиваю. "В Москву, говорит, надо, по личным
делам". - "Какие, говорю, могут быть личные дела, когда конец года у нас?"
Но вижу, он сам не свой. "Не дадите, говорит, так уеду". И я вижу: уедет.
Убьет меня и уедет. Ну что делать? Пришлось дать.
- Это когда же было? - равнодушно спрашиваю я, так равнодушно, что,
по-моему, любой человек должен от такого равнодушия насторожиться. Это я,
правда, уже потом сообразил. Но Эдуард Семенович, к счастью, моего
волнения не замечает, он и сам достаточно взволнован.
- Когда это было? - пискливо переспрашивает он. У многих людей такая
манера: сначала переспросить, прежде чем ответить. - Сейчас скажу точно.
Один момент.
Он с усилием наклоняется, открывает тумбочку стола, выдвигает ящик и
достает оттуда тетрадку. Полистав ее своими толстыми пальцами и заодно
немного отдышавшись, он находит нужную запись и читает, водя пальцем по
строчке:
- Вот, пожалуйста. Уехал десятого прошлого месяца, то есть ноября.
Вернулся и вышел на работу пятнадцатого.
Я на секунду даже задерживаю дыхание, чтобы не выдать себя. Ведь убийство
Веры произошло двенадцатого...
- Какой же он вернулся из этой поездки, не обратили внимания? -
откашлявшись, спрашиваю я.
- Ну да. Ну да, - кивает Эдуард Семенович. - Представьте себе, сразу
обратил внимание. Да и все обратили внимание. Просто нельзя было не
обратить. Он же сам не свой приехал.
- А мать? - резко спрашиваю я.
- У нее, бедной, одна только: слезы, - шумно, со свистам вздыхает Эдуард
Семенович. - Вот слез стало больше. Это я вам точно могу сказать.
- Тогда вот что, - подумав, говорю я. - Об остальных мы с вами поговорим
позже. Сначала попробуем тут разобраться. Ольга Гавриловна сейчас на
работе?
- А как же? Конечно.
- А Павел?
- Не вышел! - тонко и возмущенно восклицает Зеликовский. - Не вышел на
работу, и все! Почему - неизвестно. И мать не знает. Вот, пожалуйста.
- Та-ак... - киваю я и секунду пристально и молча смотрю в небольшое,
подернутое ледком окно, кое-что прикидывая в уме, и, решившись, говорю: -
К вам просьба, Эдуард Семенович. Попросите Ольгу Гавриловну сюда или в
другое место, где нам не помешают. Я с ней побеседовать хочу.
- Ради бога, ради бога... - суетливо восклицает Зеликовский, с трудом
вырывая свое грузное тело из кресла. - Позову. Сюда. Вы сидите. Фу!..
Он, сопя, поднимается наконец на ноги и выплывает из кабинета.
Через минуту в дверь раздается негромкий стук. Я встаю, открываю ее и вижу
на пороге высокую, костлявую женщину в синем халате, седые волосы собраны
в небрежный пучок на затылке, лицо суровое, замкнутое, с плотно сжатыми
губами, и глубоко запавшие, в темных обводах глаза. Ох, сколько же
пережила на своем веку эта женщина! И совсем не осталось в ней, мне
кажется, мягкости, душевности и теплоты.
- Заходите, Ольга Гавриловна, присаживайтесь, - говорю я, указывая на стул
возле небольшого круглого столика в углу кабинета, где лежит несколько
пестрых журналов мод.
Она молча кивает мне и опускается на стул. Большие, в темных трещинах
руки, сцепившись, ложатся на колени.
Я не сразу приступаю к разговору. Это ведь совсем не просто. Очень много
зависит от первых слов, от верно найденной интонации. А с Ольгой
Гавриловной, я чувствую, от этого будет зависеть все. Но и затягивать
молчание тоже нельзя.
- Мне надо с вами посоветоваться насчет Павла, Ольга Гавриловна, - говорю
наконец я. - Вам, наверное, Эдуард Семенович уже сказал, кто я.
Она снова кивает, не проронив ни слова и не поднимая на меня глаза.
Тяжелые, со вздутыми венами руки по-прежнему покоятся на сдвинутых
коленях. Я никак не могу заставить себя не смотреть на них.
Но тут я вдруг замечаю, как по сухим, морщинистым щекам женщины начинают
катиться слезы. Она не шевелится, не вытирает их, даже не всхлипывает. Она
сидит молча, опустив седую голову, словно окаменев, и только катятся и
катятся слезы по желтому, будто неживому лицу и капают на халат. Я еще
никогда не видел, чтобы так плакали. Мне кажется, это какой-то предел
горя, вершина отчаяния, что сильнее уже ч
...Поділитися у соцмережах
