Жанр: Детектив
Инспектор Лосев 1-5.
...ненькая такая, глаза синие, да?
- Ты откуда знаешь?
- Нам из подвала все видно, - довольно смеется Мотька. - Все точно. Как в
аптеке. С Костей и встретишься. Будет порядок, кипит твое молоко! Давай по
последней.
Он разливает остаток водки, достает из кармана еще одну луковицу, режет ее
пополам, Потом вытаскивает помятый ломоть черного хлеба. Мы выпиваем,
крякаем, заедаем луком и хлебом.
- Небось там тебе такого не поднесут, - хвастливо говорит Мотька, кивая на
потолок. - Ты плюй на ихнюю диету, а то ноги протянешь. Знаю я эту муть,
какой уж год тут трублю, насмотрелся.
Некоторое время мы еще болтаем о том о сем, и Мотька делает мне всякие
авансы на будущее, суля немыслимые коммерческие выгоды от нашего с ним
знакомства. Потом я начинаю прощаться.
- Значит, договорились? - спрашиваю я напоследок.
- Ну! Не чешись, Маруся, в строю, - весело откликается Мотька. - Сегодня
вечером. Трояк гони вперед.
- Так я же дал?!
- Ну, ну, купец, не жмись, - строго говорит Мотька. - Дал на выпивку. А
это как условились.
Ссориться мне с этим наглецом сейчас не с руки, однако придется быть С ним
повнимательней.
- Эх, просто обвал, - вздыхая, говорю я и достаю деньги.
Мотька, не глядя, сует их себе в карман.
- Ну, вот. Считай, что мы с тобой скорешились, Витек, - солидно говорит он
и хлопает меня по плечу. - Значит, гляди сюда. У меня отбой в пять. Ну,
туда-сюда. Кое-кого увидеть, кое-кого предупредить. Сам понимаешь, не
глиняный. Значит, тебе лучше всего после ужина прикатывать. Ну, там, в
девять. Порядок?
- Порядок. А куда прикатывать?
- Ждать я тебя буду в парке. У театра. Знаешь?
- Знаю. Приду.
Мотька назначает встречу так уверенно, словно это происходит у него уже не
первый раз и в одном и том же месте. А может быть, так оно и есть? Эта
спекулянтская шайка сложилась и действует, наверное, уже давно. И все
приемы заранее отработаны. Вот, например, адрес они не говорят, а Мотька
поведет меня сам, черт знает каким путем. А там и еще чего-нибудь,
наверное, приготовили. Что ж, поглядим.
- Деньги не забудь, - предупреждает Мотька. - Второй раз не поведу, учти.
- Это ты брось, - резко отвечаю я, чтобы не быть уже круглым дураком в
Мотькиных глазах. - Кореш называется. Сначала товар отберу, а потом уж и
деньги.
- Дрейфишь, купец? - нахально улыбается Мотька. - Люди там свои, не обидят.
- Твои, да не мои. Словом, так.
- Ладно. Сговорено, - неожиданно мирно говорит Мотька. - Чего психуешь?
И мы расстаемся до вечера.
Я выбираюсь из подвала и бегу к телефону. Но не к тому, который стоит в
вестибюле около дежурной, на самом ходу. Есть телефон и в другом корпусе.
Дагира я не застаю. Поэтому звоню дежурному и, убедившись, что меня никто
не слышит, называю свою фамилию. Потом очень коротко и достаточно
непонятно для непосвященного сообщаю, что встреча у меня с Костей
произойдет сегодня вечером, в девять часов, и потому я прошу Дагира
встретиться со мной в восемь у грязелечебницы и сообщить о Косте все, что
ему к этому времени удастся узнать. Дежурный повторяет мои слова уже
"открытым текстом", и я убеждаюсь, что он все прекрасно понял.
День тянется у меня так же размеренно и неторопливо, как и три предыдущих.
Перед обедом под неутихающим дождем мы с Валей отправляемся, как всегда,
пить водичку.
До этого, кстати говоря, я постарался тоже быть при ней неотлучно, чем,
кажется, ее немало удивил, а может быть, вызвал даже кое-какие подозрения.
Я заранее шел на этот риск. Мне очень не понравилось, что Мотька принудил
меня назвать источник моих сведений о Косте. Уж не вздумает ли он
проверить, так ли это на самом деле? Ведь он Валю знает.
Но, во всяком случае, до обеда Мотька возле девушки не появлялся. И вот
теперь, по пути к источнику, я незаметно перевожу разговор на Костю и, как
бы между прочим, замечаю, что, наверное, у такого ловкача можно было
приобрести всякие заграничные шмутки. И вообще тут где-то, говорят, бывает
по воскресеньям громадная барахолка.
Тема заграничных тряпок, естественно, вызывает у Вали горячий отклик. Она
полна разнообразными сведениями на этот счет. Что касается Кости, то Валя
убеждена, что он спекулирует заграничными вещами, хотя она лично дел с ним
на этой почве, конечно, никаких не имела. Но другие, по ее сведениям,
что-то у него покупали.
- Да, да, - рассеянно подтверждаю я. - Это вы мне еще вчера говорили. Я
помню.
- Неужели? - удивляется Валя и пожимает плечами. - Впрочем, может быть.
Больше мне ничего и не требуется.
После возвращения из парка и уже до конца дня я со спокойной душой даю
Вале отдохнуть от моего общества.
Мне самому никакого общества не требуется. Стыдно признаться, но я
волнуюсь. Как-никак, а заканчивается довольно сложное дело, и мне, видимо,
скоро предстоит задержать убийцу Веры. Неужели он так влюбился, что отказ
выйти за него замуж толкнул его на такой страшный шаг? А Вера? Нет, Катя
ошибается, Вера не могла полюбить такого подонка. Тем отвратительней ей
было его преследование. Но зачем тогда она пошла с ним в тот вечер?
Мягкая, деликатная, совестливая Вера, она конечно же хотела образумить,
успокоить его. Она была полна сострадания к нему. И вот этот негодяй...
Впрочем, пока это все только догадки и эмоции. Улик против Кости нет. Их
еще предстоит найти.
Я прогуливаюсь по дальней дорожке сада, курю сигарету за сигаретой и не
могу успокоиться. Воздух пропитан сыростью, под ногами лужи, небо клубится
тяжелыми тучами. Я поминутно смотрю на часы. И время от этого тянется
изматывающе медленно. Снова начинает накрапывать дождь и загоняет меня в
дом. Я не в состоянии ничем заняться. И считаю минуты, сначала до того,
как идти к источнику - это я заставляю себя проделывать с педантичной
аккуратностью, - потом не могу дождаться конца ужина и, наконец,
условленной встречи с Дагиром.
Уже совсем темно. Дождь, словно спохватившись, льет как из ведра. Тут не
спасет никакой плащ. Под ногами не лужи, а озера, обходить их бесполезно.
Тем не менее Дагир, как и в прошлый раз, точен. Я рассказываю ему, как
изменилась ситуация. После короткого обсуждения принимаем решение с
завтрашнего дня вплотную заняться Костей. Сегодня же вечером он ничего не
должен заподозрить. И встретиться с ним конечно же надо, раз представился
такой случай. Ведь чего только не сболтнет среди своих подвыпивший Костя,
да и обстановку внутри этой шайки узнать тоже полезно. А мне самому
действовать придется, исходя из ситуации. Тут ничего предвидеть нельзя.
- Давай все-таки ребята покараулят тебя, пока ты будешь там, - озабоченно
предлагает Дагир. - Это, я тебе скажу, такая шпана.
- Еще чего! - возражаю я. - А то я шпаны не видел... Кроме того, они
знают, что денег у меня с собой не будет. Я предупредил. А твои ребята
могут их спугнуть.
- Ну, смотри... - недовольно качает головой Дагир.
Потом он мне сообщает кое-какие сведения о Косте, называет двух-трех его
друзей, в том числе и Мотьку. Оказывается, две недели назад Костя
действительно куда-то уезжал. Куда - неизвестно. Может быть, и в Москву,
туда он, кстати, ездил уже не раз. Говорят, в Москве у него есть знакомая,
и он ездит к ней. Но и тут у него есть подружка. Вот и все, что Дагир пока
успел узнать.
Под конец он, усмехнувшись, добавляет:
- Насчет того дядечки пока некогда было спрашивать. Однако постараюсь. Не
забуду.
Я машу рукой, мне сейчас не до дядечки.
Мы прощаемся, условившись, что в какое бы время я ни вернулся сегодня
вечером от Кости, непременно позвоню дежурному. Там будут ждать.
- И беспокоиться тоже, - многозначительно добавляет Дагир.
Я смотрю на часы. Без двадцати минут девять. Времени остается в обрез,
чтобы добраться до театра в парке.
Дождь не утихает, просто водопад какой-то обрушивается с неба. За шумом
воды ничего больше уже не слышно. Ну и погодка!
Я поднимаю воротник плаща, будто это может мне чем-то помочь, и засовываю
руки поглубже в карманы. В ботинках у меня противно хлюпает.
Мне кажется, я очень долго иду пустынными, полутемными аллеями, мимо
закрытых уже киосков, лечебных павильонов, уютных, спрятавшихся в
кустарниковых раковинах скамеек, мимо залитых водой, потемневших
концертных афиш и портретов передовиков производства. В слабом свете
фонарей над головой я различаю сквозь потоки дождя причудливые силуэты
деревьев с протянутыми черными, уже без листьев, ветвями.
Парк я за эти дни изучил довольно прилично и потому иду быстро и уверенно.
Вот и здание театра, неуклюжее, с погасшими огнями, кажущееся почему-то
временным, оно вплотную привалилось к изящному, старинному павильону с
источниками и почти весь его загородило своей уродливой тушей.
Вокруг театра пусто, спектакля сегодня нет. В стороне широкая каменная
лестница, украшенная скульптурами и цветами, ведет на городскую площадь.
Возле этой лестницы я замечаю одинокую, съежившуюся человеческую фигуру.
Это Мотька. Я сначала догадываюсь, а потом и узнаю его. Тщедушный он
паренек и жалкий какой-то, несмотря на всю его хитрость и нахальство.
- Топай за мной, - сердито бросает он, когда я подхожу, и, не оглядываясь,
начинает подниматься по лестнице.
Я молча следую за ним.
На пустынной улице, с темными, словно притаившимися домами, слышен только
плеск и шелест воды. Холодно, однако. Самое время сейчас что-нибудь выпить.
Мотька, втянув голову в плечи, семенит возле меня. Он тоже промок
насквозь, и ему, по-моему, еще хуже, чем мне.
Мы сворачиваем на вторую улицу, потом на третью. Я стараюсь запомнить
дорогу, но в темноте мне это плохо удается.
Теперь вдоль улицы тянутся маленькие, аккуратные одноэтажные домики, вроде
украинских мазанок. Наверное, старинная казачья слобода. В окнах, за
занавесками, тепло и уютно горит свет - оранжевый, голубоватый, розовый.
- Сейчас прибудем... - ворчливо сообщает Мотька и зябко ежится. - Весь
мокрый, как лошадь, - все больше злобясь, неожиданно добавляет он. - Кипит
твое молоко!
Наконец мы останавливаемся возле каких-то ворот, и Мотька, цепко
оглядевшись, толкает черную, скрипучую калитку.
- Тут пес, - предупреждает он. - Не бойсь, не загрызет.
Собак я не боюсь с детства, С собаками я дружу. С ними иной раз легче
поладить, чем с людьми.
Не успеваем мы шагнуть за калитку в темный двор, как на нас обрушивается
яростный и мощный собачий лай. Бешено гремит цепь, пес хрипит и бесится.
Злющий, однако.
Вслед за Мотькой я, спотыкаясь и скользя, пересекаю двор так, что собака
остается где-то в стороне, затем огибаю темный, без единого освещенного
окна дом и поднимаюсь на заднее крыльцо.
Интересно, куда это мы пришли. Первое впечатление, что дом пустой. Ведь
только десять часов, даже меньше, а ни в одном из окон, мимо которых мы
проходили, не видно света, и ни одного звука оттуда не доносится.
Прячутся? Но зачем? Впрочем, чего гадать. Сейчас все станет ясно. Особого
риска для себя я в этом визите не вижу. Грабить они меня не будут, знают,
что я приду без денег. Счеты со мной сводить им тоже не надо. А вот беседа
может состояться любопытная, это уж точно.
Мотька ворчит что-то себе под нос и с силой колотит в дверь. Собака во
дворе отвечает новым приступом ярости и захлебывается от лая. Мотька,
словно подстегнутый этим лаем, продолжает злобно колотить.
За дверью слышится возня, и чей-то голос раздраженно покрикивает:
- Тише ты! Дом завалишь.
Гремит замок, дверь распахивается, и нас окутывает душное тепло
человеческого жилья.
Тусклая лампочка освещает захламленный, узкий коридор и стоящего на пороге
черноволосого остролицего парня, длинного и сутулого, в кожаном модном
пиджаке и серых, щегольски расклешенных брюках.
- Ого! - иронически произносит он, оглядывая меня. - Какую каланчу наш
Мотька привел. Силен парняга. Вымахал на радость маме и родной Советской
Армии, - довольно плоско острит он и вдруг сердито спрашивает меня: - Что
уставился? Думаешь, чего это я хохмлю? От здоровья, браток, от здоровья.
Слава богу, не диетик. Проходи давай. Сушить вас сейчас будем, - уже
совсем миролюбиво говорит он и с усмешкой тут же предупреждает: - Только
учти, у нас, как в Америке, каждый пьет на свои, понял?
- Сейчас главное выпить, - хриплю я, - хоть на свои, хоть на чужие... - И
в свою очередь спрашиваю: - Тебя как звать?
- Зови Капитан. Для ясности. А тебя Витька?
- Ага. А мне, между прочим, про Костю говорили.
- Мало чего тебе говорили.
Мы заходим в небольшую, жарко натопленную комнату. Вокруг стола
развалились на стульях четверо парней. Впрочем, один из присутствующих
дядя в возрасте, мятое, испитое лицо заросло седой щетиной, красные
кроличьи глазки с воспаленными веками смотрят недобро, подозрительно.
Напротив него парень лет под тридцать, массивный, угрюмый и спокойный,
знает, что никто его обидеть не посмеет. Остальные двое мелюзга, мальчишки.
На столе две или три бутылки, одна почти пустая, другая наполовину, -
значит, выпили. По блестящим глазам видно, что выпили, по координации
движений, по репликам. Еще на столе колбаса, хлеб, вспоротые банки
консервов, на тарелке какая-то зелень.
Кажется, встретивший нас парень и есть Костя, и он тут командует, он тут
хозяин.
- Садись, Витек, - говорит он мне. - Бросай пятерку и ешь, пей, чего
захочешь. Как в Америке.
Далась ему Америка. Но я готов заплатить и больше, лишь бы чего-нибудь
хлебнуть и согреться, у меня зуб на зуб не попадает. Демонстративно достаю
кошелек и еле набираю там пять рублей: трешка, рубль и остальное мелочью.
- В пользу голодающих, - насмешливо говорю я.
Костя бесцеремонно сгребает деньги и наливает мне стакан водки. Впрочем,
это не водка. Отвратительный запах бьет мне в нос, как только я подношу
стакан ко рту. Это страшная сивуха и яд. Но я пью. Я чувствую, как меня
бьет озноб, и мечтаю согреться.
Все тянутся чокнуться со мной, и тот, седой и красноглазый, тоже, но рука
его при этом дрожит так, что часть самогона расплескивается на стол. И
здоровенный парень напротив него сердито басит:
- Чего льешь? Гляди отниму!
И старик заискивающим тоном лепечет в ответ:
- Что ты, Лешенька? Я губками каждую капельку соберу. Ты не переживай
за-ради бога.
Все выпивают и тут же кидаются закусывать, просто невыносимо это огненное
пойло.
Только красноглазый старик пьет не торопясь, смакуя каждый глоток. Потом
он хлопает в ладоши и, почему-то вытерев их об себя, лезет под общий смех
на стол и, опустившись на четвереньки, вылизывает клеенку.
Не знаю, от чего меня больше мутит - от выпитого самогона или от этого
зрелища.
Старика наконец стаскивают со стола.
И Костя неожиданно обращается ко мне:
- Ну, Витек, а какие у тебя еще при себе монеты есть? - ласково произносит
он, поигрывая старой и длинной, наполовину уже сточенной финкой, которой
они тут режут, видимо, колбасу и хлеб. - Покажи нам кармашки, Витек.
И я чувствую, как напрягаются все остальные, ожидая, что я сделаю сейчас в
ответ. Рук их я не вижу, но мне кажется, что ножа ни у кого из них нет. В
этот момент один парень вскакивает и оказывается возле двери, у меня за
спиной. Остальные не спускают с меня глаз. Тяжелый, как слон, Леша
возбужденно сопит и перестает жевать.
Но я вовсе не собираюсь драться, я не за тем пришел сюда. И убегать я тоже
не собираюсь. Почему бы мне не показать карманы?
- Что ж, Костя, - говорю я, откидываясь на спинку стула, - значит, честной
торговли не будет?
- Будет, будет. Все будет. Не дрейфь, - с кривой усмешечкой успокаивает он
меня и тут же резким тоном приказывает: - Давай карманы.
Я вижу, что он возбужден и рисуется. Но еще больше возбуждены те двое, что
помоложе, щенки, которых пока только натаскивают, учат, дают насладиться
произволом над одним, который сейчас в их власти.
- А тебя Мотя не предупредил? - спрашиваю я, не меняя позы. - Я ж с собой
ничего не взял.
- Много болтаешь языком, паря, - хрипит красноглазый старик, он один
сохраняет за столом полную невозмутимость. - Раз мальчики просят, сделай.
Они нервные.
Я пожимаю плечами.
- Ну что ж...
И выворачиваю один карман за другим. Все присутствующие следят за каждым
моим движением. С каким удовольствием я бы отстегал этих нервных мальчиков
по их тощим, обтянутым джинсами задам. Надо непременно и серьезно заняться
этой шайкой. Сегодня они заманивают к себе дурачков и пытаются ограбить,
завтра они с этой целью выйдут на улицу.
Когда все карманы оказываются мною вывернутыми и ничего ценней старой
записной книжки, расчески, носового платка и кошелька с оставшейся мелочью
в них не оказывается, Костя неожиданно командует:
- А теперь скидай штаны!
И мальчики начинают ржать от предвкушаемого удовольствия. Еще бы!
Представляется случай унизить человека, всласть поиздеваться над ним,
поиграть своей силушкой, ощутить эту подлую, бандитскую вседозволенность.
Однако, учитывая мои солидные габариты, они не расслабляются и не теряют
бдительность.
Я смотрю в злые и насмешливые Костины глаза и медленно говорю:
- Хочешь поиздеваться, Костя? Тогда слушай. Если я отсюда выйду живой, вам
хана. Это первое. Если живой не выйду, вам тоже хана. Потому что я
кое-кому в санатории сказал, что иду с Мотькой к тебе. Это два. А третье,
я служил в десантных войсках. Это тебе что-нибудь говорит? Нет? А вам,
мальчики?
Костя понимает, что я не шучу. Глаза его становятся бешеные, возбужденно
подергиваются тоненькие черные усики, и он издевательским тоном говорит,
явно рисуясь перед своими:
- Не пугай нас, деточка. Не таких мы укорачивали. А тебя сам бог велел
укоротить. Ха, десантник нашелся! Ну ладно. Давай заначку и оставайся в
штанах.
- Нет заначки.
- Ах, нет...
Я эту публику знаю. Костя рисуется не случайно. И на внешний эффект бьет
тоже не случайно. Это самый верный способ укрепить авторитет в такой
среде, зажать всех в кулак и внушить страх. И тут все средства бывают
хороши. Что ж, эффект так эффект. И я решаю показать им спектакль. Я
вскакиваю с такой стремительностью, что все в первую секунду невольно
застывают на месте. Костя приемов не знает. Мгновенно опрокинутый мною, он
летит головой вперед и, как торпеда, с грохотом врезается в стенку. А нож
его уже у меня в руках. Я отступаю к шкафу и оглядываю оцепеневшую
компанию.
- Вот это да... - восхищенно произносит наконец один из парней. - Финт
ушами.
- Эх, кипит твое молоко! - подхватывает Мотька, хлопая себя по худым
ляжкам. - Ну, дает диетик! Не чешись, Маруся, в строю.
- В десантах, там учат, - добавляет уважительно третий.
Никто из них не собирается на меня кидаться. Настроение переломилось, и
воцаряется миролюбие.
Костя, постанывая, пытается подняться с пола, но руки у него подламываются.
Я первый прихожу ему на помощь. Я не чинюсь. И мне надо еще с ним
потолковать. Какое-то смутное, непонятное беспокойство все больше
охватывает меня.
- Всем налить, - приказывает Костя, с трудом усаживаясь к столу. - Всем
выпить. Мир и дружба. Ну, чего шары выкатили?
- Тебя живым видим, - обиженно откликается кто-то из парней.
Мы выпиваем. И в знак полного примирения Костя, проковыляв в соседнюю
комнату, выносит оттуда новенькие заграничные джинсы. Он аккуратно ставит
их на пол, и они стоят, демонстрируя выдающиеся свои качества. И все
принимаются шумно, наперебой обсуждать их.
Я уже собираюсь попрятать обратно в карманы вынутые оттуда свои вещи, как
вдруг Костя замечает торчащую из записной книжки фотографию. Я, между
прочим, не без умысла повертел книжку сейчас в руках, прежде чем сунуть в
карман. И Костя, заинтересовавшись, говорит:
- А ну, покажь!
Я протягиваю ему фотографию. Он с интересом, но без всякого волнения или
испуга разглядывает ее. Двое ребят, вскочив, тоже тянут к ней шеи. Один из
них тычет пальцем и удивленно восклицает:
- Глянь, Коська, ты!..
- Ага. Я, - не без гордости соглашается Костя и спрашивает меня: - Где
достал?
- А! - машу я рукой. - Дружок в прошлом году тут отдыхал. Ну, и прислал.
Вот этот, - и наобум указываю на одного из парней, снятых возле Кости.
- Этот? - оживляется Костя. - Ха! Ну как он, женился?
- А чего ему жениться? - осторожно отвечаю я.
Костя насмешливо ухмыляется.
- Ха! Не знаешь? Он же из-за нее то ли топиться, то ли стреляться
собирался, ханурик.
- Из-за кого?
- Да вот же, из-за этой девки! - очень довольный, восклицает Костя,
указывая пальцем на Веру.
- Из-за нее?! - не веря своим ушам, переспрашиваю я. - Ты, часом, не
спятил?
- Я-то? Да кого хочешь спроси! Я его так и звал: Пашка-псих. Что, я не
помню! Точно тебе говорю.
Но я не могу прийти в себя от изумления. Значит, Катя ошиблась? И Костя
мне вовсе не нужен? А нужен какой-то неведомый мне Пашка, так, что ли?
Глава VIII
ЕЩЕ ОДНА ТЕНЬ
Утром мы собираемся на завтрак почти одновременно: Раечка, оба инженера и
я. Обычно я завтракаю раньше их, но сегодня я заспался. Да и чувствую себя
неважно: вчера я все-таки простыл да и немало выпил всякой дряни.
Очевидно, вид мой соответствует состоянию, потому что Раечка посматривает
на меня с сочувствием и, не удержавшись, спрашивает:
- Плохо спали?
Я в ответ досадливо машу рукой.
А один из инженеров, громадный и невозможно толстый, с одутловатым,
красным лицом и белыми, моржовыми усами, смотрит на меня слезящимися
глазами и рокочет осуждающе, с одышкой:
- Ничего удивительного... Зачем, скажите на милость, вас вчера... понесло
к этим бандитам?.. Что вы там не видели, извините? Как пьянствуют и
сквернословят?..
Я смотрю на него с искренним изумлением.
- К каким бандитам?
- Он еще спрашивает!.. - грохочет в ответ старик и пристукивает огромным,
волосатым кулаком по столу. - Вы в дом к Марии Кузьминичне, к сыночку ее
Косте... вчера вечером приходили?.. Уф!..
Второй инженер, невысокий, щуплый, с бородкой клинышком и в очках,
настороженно вертит головой то в его сторону, то в мою. А Раечка, та
просто окаменела от любопытства.
- Вы, значит, тоже там оказались? - отвечаю я вопросом на вопрос, чтобы
только выиграть время и собраться с мыслями.
- Именно. Оказался... - охотно подтверждает старый инженер. - И даже
кое-что уловил. Уф!.. Они же вас убить могли, зарезать. Это же, повторяю,
сущие бандиты. По всем по ним тюрьма плачет, вот что я вам скажу.
- Неужели Марков поселился в таком доме? - недовольно спрашивает второй
инженер.
- А он знал? - отвечает ему первый сердито. - Предложили комнату, он и
снял. Три дня тихо было, и вот пожалуйста...
- Что ж вы не вступились за меня, Игорь Леонидович? - улыбаясь, спрашиваю
я, придя наконец в себя от удивления. - Они бы одного вашего голоса
испугались. А уж при виде вас, - я трясу разведенными в сторону руками,
демонстрируя его мощь, - коленки бы подогнулись.
- Не в моих принципах... - сердито крутит массивной седой головой Игорь
Леонидович. - Хватило ума прийти, должно хватить, чтобы уйти... Да и по
делу вы пришли, я так понял... Чего же мешать... Не струсил, не думайте.
- Игорь Леонидович - герой войны, - замечает второй инженер. - Одних
орденов у него...
- Между прочим, - запальчиво вступает в разговор Раечка, и голос ее даже
звенит От волнения, - не все герои войны оказывались героями в мирных
буднях. Мы даже как-то поспорили, где было труднее.
- Эх, деточка! - шумно вздыхает Игорь Леонидович. - Не была ты в том
смертном пекле, слава богу...
- Все равно. Я читала, - упрямо встряхивает головой Раечка. - Вполне
правдивые книги. И знаю, как было страшно. Но морально, - вы понимаете? -
морально героем сейчас стать труднее, я считаю. Тут ведь сперва самому
надо определить, кто же враг, а потом самому себе дать приказ идти в
атаку. А кругом люди остаются в стороне, да кое-кто посмеивается и
спокойно карьеру делает, а кое-кто тебя же еще и осудит. Просто это все,
по-вашему? А если еще семья? Вот у нас такой парень нашелся. Декана на
чистую воду решил вывести. Ну, аспирантура ему только улыбнулась из
тумана. Ой, что было! И представьте, его друг тоже отказался от
аспирантуры, демонстративно. Его даже в партком вызывали.
- Но вы, кажется, не отказались? - усмехается второй инженер, которого
зовут Яков Захарович.
- Нет, - убежденно отвечает Раечка. - Не отказалась. Я же все-таки больше
пользы принесу, если кончу аспирантуру, правда?
- Вы реалистически мыслящий человек, - кивает Яков Захарович и нервно
теребит свою бородку. - В некотором смысле идеальная социологическая
конструкция. Из нее только ушло сострадание, исчезло самопожертвование.
Осталась лишь борьба за... эдакий, я бы сказал, нравственный релятивизм.
Но Игорю Леонидовичу, кажется, не нравятся рассуждения его приятеля. Он
недовольно бурчит:
- Ты, Яша, всегда усложняешь. Уф!.. При чем здесь нравственный релятивизм?
- Ну, нравственное приспособленчество, это тебя больше устроит? - отвечает
Яков Захарович.
- И тоже неверно. Человек реально смотрит на вещи. Человек рассуждает и
взвешивает. Нынче такой век, не рыцарский, не дворянский. И науки...
- Кстати о науках, - перебивает Яков Захарович. - Один мудрый философ
сказал: "Тому, кто не постиг науки добра, всякая другая наука приносит
лишь вред". Как сказано, а?
- В каком веке жил твой философ?
- Ну, в шестнадцатом.
- Вот этим действительно все сказано, - задыхаясь, смеется Игорь
Леонидович. - Рыцырский век. Уф!..
- Не идеализируй. Тогда горели костры инквизиции, процветали доносы во имя
веры, гонялись за ведьмами и десятилетиями шли войны. Но вот что сказал
более поздний гений: "Оставь герою сердце; что же он будет без него?
Тиран!"
- А это кто сказал? - интересуюсь я, пораженный пронзительностью этих слов.
- Это Пушкин. - И Яков Захарович язвительно добавляет: - Это уже
девятнадцатый век, хоть и дворянский, но николаевский. И тогда многие
рассуждали и взвешивали.
- Ну-ну, - гудит Игорь Леонидович. - С тобой спорить опасно. Ты у нас
эрудит. И все-таки наш век особый. Добро и сердце надо поверять рассудком.
- И поворачивается ко мне: - Но что же вы все-таки делали там, у Кости?
Я
...Закладка в соц.сетях
