Жанр: Классика
Роб рой
...ла
открыть?
Страсть и своеволие подсказали быстрый ответ на все эти вопросы. Раскрыв
тайну, я, по всей вероятности, окажу услугу сэру Гилдебранду, едва ли знавшему
об интригах, затеваемых в его доме; и еще более важную услугу - мисс Вернон,
которая по своему простосердечию и прямоте подвергала себя большому риску,
поддерживая секретную связь с человеком подозрительным и, быть может, опасным.
Могут подумать, что я вторгаюсь в ее доверие, но это делается мною с благородным
и бескорыстным намерением (да, я осмелился даже назвать его бескорыстным! )
направлять ее, ограждать и защищать от козней и злых происков, а главное - от
тайного советчика, избранного ею в поверенные. Таковы были доводы, которые моя
воля смело предъявила совести под видом ходкой монеты, а совесть, как ворчливый
лавочник, согласилась принять, чтоб не идти на открытый разрыв с покупателем,
хоть и сильно подозревала, что деньги фальшивые.
Шагая по зеленым аллеям и взвешивая все pro и contra (оводы за и против
(лат.).) я неожиданно натолкнулся на Эндрю Ферсервиса, сидевшего, точно истукан,
подле пчельника в позе благоговейного созерцания. Впрочем, одним глазом он
следил за движением маленьких раздражительных граждан, возвращавшихся к ночи в
свой крытый соломой дом, а другим уставился в книгу духовного содержания, у
которой от длительного употребления до того обтерлись углы, что она приняла
овальную форму; это обстоятельство в сочетании с тесной печатью и бурым оттенком
страниц придавало книге весьма почтенный, древний вид.
- Читаю вот сочинение славного проповедника Джона Квоклебена "Душистый
цветок, взращенный на навозище мира сего", - сказал Эндрю, закрыв при моем
появлении книгу и заложив в нее свои роговые очки вместо закладки, чтоб не
потерять места, где остановился.
- А пчелы, как я погляжу, отвлекают ваше внимание, Эндрю, от ученого
богослова?
- Такое уж упрямое племя! - ответил садовник. - Есть у них на это дело
шесть дней в неделю, однако ж давно подмечено, что они роятся обязательно в
субботу и не дают человеку мирно послушать слово Божие. Но сегодня, как раз на
мою удачу, в Гренингенской часовне нет вечерней проповеди.
- Вы могли бы, как я, сходить в приходскую церковь, Эндрю, и услышать
превосходную речь.
- Подогретые остатки холодной похлебки, подогретые остатки! - возразил
Эндрю, надменно усмехнувшись. - Доброе варево для собак, не в обиду будь сказано
вашей чести. Н-да! Я, конечно, мог послушать, как пастор в белом балахоне чешет
язык и музыканты дудят в свои дудки, - не проповедь, а грошовая свадьба! А в
придачу мог бы еще пойти на вечернюю службу послушать, как папаша Дохарти бубнит
свою мессу, - толк один, что в том, что в другом.
- Дохарти? - переспросил я (так звали старого священника, кажется,
ирландца, который иногда отправлял службу в Осбалдистон-холле). - А я думал, в
замке гостит сейчас отец Воган. Он тут был вчера.
- Был, - ответил Эндрю, - но уехал вечером в Грейсток или еще в какой-то
замок на западе. У них там сейчас переполох. Как у моих пчел, да хранит их
Господь и да простится мне, что я приравнял их, бедняжек, к папистам! Вот
видите, это у них уже второй рой, а иной раз они днем уже отроятся. Первый рой
тронулся у меня нынче утром. Все же, я думаю, на ночь они утихомирились в своих
клетях. Пожелаю, значит, вашей чести спокойной ночи и всяческих благ.
С этими словами Эндрю пошел прочь, но несколько раз еще оглянулся на
"клети", так называл он ульи.
Итак, я неожиданно узнал от него кое-что существенное - отец Воган
числится в отъезде. Значит, если в окнах библиотеки появится свет, надо будет
отнести это на счет кого-то другого, или же он избрал довольно подозрительный
образ действий и скрывает свое присутствие. Я ждал с нетерпением, когда зайдет
солнце и наступят сумерки. Как только стало смеркаться, в окнах библиотеки
загорелся свет, смутно различимый в еще не угасших отблесках заката. Однако я
тотчас же уловил первое мерцание свечи, как застигнутый ночью моряк различает в
сумеречной дали только что зажегшийся путеводный огонь маяка. Мои сомнения,
спорившие до сих пор с любопытством и ревностью, рассеялись, как только
представился случай удовлетворить первое из двух. Я вернулся в дом и, тщательно
избегая более людных комнат, как и подобает тому, кто хочет сохранить свои
намерения в тайне, дошел до дверей библиотеки, остановился в нерешительности,
положив уже руку на щеколду, услышал в комнате приглушенные шаги, открыл дверь -
и застал мисс Вернон одну.
Диана была явно смущена - моим ли внезапным приходом или чем другим, я не
мог решить; но ее охватил какой-то трепет, какого я никогда в ней не замечал и
который, как я понял, мог происходить только от необычайного волнения. Однако
она тотчас же овладела собой. И такова сила совести, что я, готовившийся
захватить девушку врасплох, сам растерялся и стоял перед нею в замешательстве.
- Что-нибудь случилось? - спросила мисс Вернон. - Приехал кто-нибудь в
замок?
- Насколько я знаю - никто, - ответил я, несколько смущенный. - Я пришел
за "Роландом".
- Он здесь, - сказала мисс Вернон, указывая на стол.
Перебирая книги, чтобы достать ту, которая была мне якобы нужна, я
мысленно искал пути к достойному отступлению от своей затеи вести сыск, так как
почувствовал, что у меня для этого не хватает самоуверенности, когда вдруг
заметил лежавшую на столе мужскую перчатку. Глаза мои встретились с глазами мисс
Вернон, и она густо покраснела.
- Это одна из моих реликвий, - сказала она с запинкой, отвечая не на мои
слова, а на взгляд, - перчатка моего деда, того, чей портрет несравненной кисти
Ван-Дейка так восхищает вас.
И, как будто полагая, что словесного утверждения мало, она выдвинула ящик
дубового стола, достала из него вторую перчатку и бросила ее мне. Когда человек,
по природе прямодушный, начинает хитрить и притворяться, его тревожное усилие
при выполнении непривычной задачи нередко возбуждает у слушателя сомнение в
правдивости сказанных слов. Я мельком взглянул на обе перчатки и медленно
проговорил:
- Перчатки, несомненно, похожи одна на другую и фасоном и вышивкой, но они
не составляют пары - обе на правую руку.
Она в сердцах прикусила губу и опять густо покраснела.
- Вы правильно поступаете, уличая меня, - сказала она с горечью. - Другие
друзья на вашем месте заключили бы только из моих слов, что я не хочу давать
подробные объяснения обстоятельству, которое не обязана разъяснять - по крайней
мере постороннему, - вы рассудили лучше и дали мне почувствовать не только
низость двуличия, но и мою неспособность к роли лицемера. Теперь скажу вам ясно,
что эта перчатка, как вы сами зорко разглядели, не парная с тою, что я достала
сейчас. Она принадлежит другу, который мне еще дороже, чем оригинал
вандейковского портрета, другу, чьим советам я следовала всегда - и буду
следовать, которого я чту, которого...
Она умолкла.
Меня разозлил ее тон, и я досказал за нее:
- Которого она любит, хочет сказать мисс Вернон.
- А если и так? - ответила она высокомерно. - Кто потребует у меня отчета
в моих чувствах?
- Во всяком случае, не я, мисс Вернон. Прошу снять с меня обвинение в
такой самонадеянности. Но, - продолжал я, подчеркивая каждое слово, так как, в
свою очередь, почел себя задетым, - надеюсь, мисс Вернон простит другу, которого
она как будто склонна лишить этого звания, если он заметит...
- Заметьте себе только одно, сэр, - гневно перебила Диана, - я не желаю,
чтобы мне докучали подозрениями и расспросами. Никому на свете не позволю я
допрашивать меня или судить! И если, избрав столь необычный час, вы приходите
сюда шпионить за мною в моих личных делах, дружба и участие, на которые вы
ссылаетесь, служит плохим оправданием вашему невежливому любопытству.
- Я избавлю вас от своего присутствия, - сказал я так же гордо, как она,
потому что природе моей чуждо смирение, даже когда мои чувства бывали глубоко
затронуты, - я избавлю вас от своего присутствия. Я пробудился от приятного, но
слишком обманчивого сна, и мне... Но мы понимаем друг друга.
Я уже подошел к дверям, когда мисс Вернон - чьи движения в своей быстроте
казались порой почти инстинктивными - догнала меня и, схватив за руку повыше
локтя, остановила с тем повелительным видом, который она так своенравно умела
принимать и который в сочетании с наивностью и простотой ее манер производил
необычайное впечатление.
- Стойте, мистер Фрэнк! - сказала она. - Вы не расстанетесь со мной таким
образом. Не так уж много у меня друзей, чтобы я могла бросаться ими, - хотя бы
даже неблагодарным и эгоистичным другом. Выслушайте, что я вам скажу, мистер
Фрэнсис Осбалдистон. Вы ничего не узнаете об этой таинственной перчатке (тут она
убрала ее со стола), ничего, ни на йоту больше того, что вам уже известно! И все
же я не позволю ей лечь между нами эмблемой вызова, знаком распри. Мне недолго,
- добавила она, смягчая тон, - недолго можно будет оставаться здесь. Вам - еще
того меньше. Мы скоро должны расстаться, чтоб не встретиться больше никогда, -
не будем же ссориться и не будем из-за каких-то злосчастных загадок отравлять те
немногие часы, какие нам осталось провести вместе по эту сторону вечности.
Не знаю, Трешем, каким колдовством это прелестное существо приобрело такую
власть над моим горячим нравом, с которым я и сам-то не всегда умел совладать. Я
шел в библиотеку, решив искать полного объяснения с мисс Вернон, она же с
негодованием отказала мне в доверии и откровенно призналась, что предпочитает
мне какого-то соперника, - как мог я иначе истолковать ее слова о предпочтении,
оказываемом ею таинственному другу? И все же, когда я был уже готов переступить
порог и навсегда порвать с Дианой, ей стоило лишь изменить взгляд и голос,
перейти от подлинной и горькой обиды к тону добродушного и шутливого деспотизма,
сквозь который вдруг пробивались снова печаль и глубокое чувство, и я стал опять
ее добровольным рабом, согласным на все ее жестокие условия.
- К чему это послужит? - сказал я, опускаясь на стул. - К чему это может
послужить, мисс Вернон? Зачем оставаться мне свидетелем тревог, если я не могу
их облегчить, или слушать о тайнах, если вас оскорбляет даже моя попытка в них
проникнуть? При всей вашей неискушенности вы все же должны понимать, что у
красивой молодой девушки может быть только один друг среди мужчин. Даже другамужчину
я ревновал бы, если бы он избрал поверенным кого-то третьего, неведомого
мне, и скрывал бы его от меня, а с вами, мисс Вернон...
- Вот как? Вы меня ревнуете? Со всеми причудами и притязаниями этой милой
страсти? Но, добрый друг мой, до сих пор я не слышала от вас ничего, кроме
убогого вздора, какой простаки заимствуют из трагедий и романов и повторяют до
тех пор, покуда собственная декламация не приобретет могущественного влияния на
их умы. Мальчики и девочки настраивают себя на любовь, а когда им кажется, что
любовь засыпает, они взвинчивают друг друга ревностью. Но вы и я, Фрэнк, - мы с
вами разумные существа, и не так мы глупы и праздны, чтобы создавать между нами
какие-либо иные отношения, кроме простой, честной, бескорыстной дружбы. Всякий
другой союз так же для нас недостижим, как если б я была мужчиной или вы
женщиной. Сказать по правде, - добавила она после минутного колебания, - хоть я
и готова снизойти к требованиям приличий и, как подобает девице, немного
покраснеть в смущении от собственной откровенности... мы не могли бы пожениться,
если б и хотели, и не должны бы, если бы могли.
И право же, Трешем, она залилась ангельским румянцем при этих жестоких
словах. Я хотел повести атаку на обе ее позиции, совершенно забыв о своих
подозрениях, подтвердившихся в тот вечерний час, но с холодной твердостью, почти
похожей на суровость, Диана продолжала:
- То, что я говорю вам, - трезвая неоспоримая истина, и я не хочу слышать
вопросов и объяснений. Значит, мы с вами друзья, мистер Осбалдистон, не так ли?
Она взяла меня за руку и добавила:
- И теперь и впредь будем только друзьями.
Она отпустила мою руку. Рука повисла, а за нею поникла и моя голова - я
был "ликующе взволнован", как сказал бы Спенсер, добротой и суровостью моей
любимой. Диана поспешила переменить разговор.
- Вот письмо, - сказала она, - адресованное вам, мистер Осбалдистон, точно
и ясно; но, несмотря на всю предусмотрительность особы, которая его написала и
отправила, оно, быть может, никогда не попало бы в ваши руки, если бы им не
завладел некий Паколет, мой карлик-волшебник, которого я, как всякая юная
героиня рыцарского романа, попавшая в бедственное положение, держу у себя на
службе.
Я распечатал письмо и быстро пробежал его глазами; развернутый лист бумаги
выпал из моих рук, и с губ сорвалось восклицание:
- Боже милостивый! Своим безрассудством и непослушанием я погубил отца!
Мисс Вернон поднялась с подлинной и участливой тревогой во взгляде:
- Вы побледнели! Вам дурно? Подать вам стакан воды? Будьте мужчиной,
мистер Осбалдистон, стойким в беде. Ваш отец... его уже нет в живых?
- Он жив, - сказал я, - жив, слава Богу! Но какие ждут его трудности,
какие бедствия! ..
- Если это все, не отчаивайтесь. Можно мне прочесть письмо? - добавила
она, подняв его с полу.
Я дал согласие, едва сознавая, что говорю. Она прочла его очень
внимательно.
- Кто такой Трешем, подписавший это письмо?
- Компаньон моего отца (ваш добрый отец, Уилл); но он обычно не принимает
личного участия в делах нашего торгового дома.
- Он пишет, - сказала мисс Вернон, - о ряде писем, посланных вам раньше.
- Я не получил ни одного, - был мой ответ.
- Если я правильно поняла, - продолжала она, - Рэшли, принявший на себя
полное управление делами фирмы на время пребывания вашего отца в Голландии,
отбыл недавно из Лондона в Шотландию с крупными суммами и ценными бумагами для
погашения векселей, выданных вашим отцом разным лицам в этой стране, и со
времени его отъезда от него не получено никаких вестей?
- Верно, слишком верно!
- Затем, - продолжала она, заглянув в письмо, - старший клерк фирмы или
кто-то еще, по имени... Оуэнсон... Оуэн... был отправлен в Глазго разыскать,
если можно, Рэшли, и к вам обращаются с просьбой выехать туда же и помочь ему в
розысках?
- Да, именно так, и ехать я должен немедленно.
- Подождите минуту, - сказала мисс Вернон. - Мне кажется, в худшем случае
это грозит потерей известной суммы денег; неужели такая потеря может вызвать
слезы на ваших глазах? Стыдитесь, мистер Осбалдистон!
- Вы ко мне несправедливы, мисс Вернон, - ответил я. - Меня страшит не
потеря, но то действие, какое она, я знаю, окажет на душевное состояние и на
здоровье моего отца: для него коммерческий кредит равнозначен чести, и если его
объявят несостоятельным должником, горе, угрызения совести, отчаяние раздавят
его и сведут в могилу, как солдата - обвинение в трусости, как человека чести -
утрата доброго имени и положения в обществе. Все это я мог предотвратить, когда
принес бы небольшую жертву, поступился бы своей безрассудной гордостью и
беспечностью, не позволившей мне разделить с ним труды на его почтенном и
полезном поприще. Боже правый! Как искуплю я последствия своей ошибки?
- Немедленно выехав в Глазго, как вас о том умоляет друг, написавший это
письмо.
- Но если Рэшли и впрямь составил низкий и бессовестный замысел ограбить
своего благодетеля, - сказал я, - какая есть у меня надежда, что я найду способ
разрушить его глубоко продуманный план?
- Надежда, - ответила мисс Вернон, - в самом деле сомнительная; но, с
другой стороны, оставаясь здесь, вы не имеете ни малейшей возможности оказать
какую-либо услугу вашему отцу. Не забывайте: если б вы остались на
предназначенном вам посту, беда не могла бы разразиться. Спешите же выполнить
то, на что вам указывают теперь, и, может быть, вам удастся ее отвратить.
Впрочем, постойте - не уходите из комнаты, пока я не вернусь.
Она оставила меня в изумлении и замешательстве; но и тут я нашел светлую
минуту, чтобы восхититься твердостью, спокойствием, присутствием духа, не
покидавшими Диану, казалось, даже в самых нежданных несчастиях.
Через некоторое время она вернулась с листком бумаги в руке, сложенным и
запечатанным, как письмо, но без адреса.
- Даю вам, - сказала она, - этот залог моей дружбы, потому что вполне
полагаюсь на вашу честь. Если я правильно поняла сущность постигшей вас беды, те
денежные средства, что находятся в руках Рэшли, должны быть налицо к
определенному дню - к двенадцатому сентября, не правда ли? - чтоб можно было
употребить их на оплату векселей, о которых идет речь в письме. Следовательно,
если раздобыть до истечения срока равные денежные средства, кредит вашего отца
нисколько не пострадает?
- Разумеется. Так и я понял мистера Трешема.
Я еще раз, Уилл, перечел письмо вашего отца и добавил:
- Сомнения нет, это именно так.
- Хорошо, - сказала Диана. - В таком случае мой маленький Паколет, может
быть, сослужит вам службу. Вам доводилось слышать о письмах, таящих в себе
заклятие? Возьмите это письмо. Не взламывайте печати, пока не убедитесь, что
другие, обыденные средства бессильны; если ваши старания окажутся успешны, прошу
вас, полагаясь на вашу честь, уничтожить его, не распечатав и не дав распечатать
никому другому. Если же нет, взломайте печать за десять дней до урочного дня, и
вы найдете указания, которые могут помочь вам. Прощайте, Фрэнк! Мы никогда не
встретимся вновь, но вспоминайте иногда о вашем друге Ди Вернон.
Она протянула мне руку, но я прижал девушку к своей груди. Она вздохнула,
высвободившись из объятия, которому не сопротивлялась, кинулась к дверям, что
вели в ее комнату, и скрылась с моих глаз.
* ГЛАВА XVIII
Несется конь во весь опор,
Несется конь стрелой,
Мертвец - наездник хоть куда!
"Не страшно, друг, со мной? "
Бюргер
Когда на человека обрушится сразу множество бедствий, различных по своей
причине и природе, в этом есть хоть то преимущество, что они отвлекают мысли в
разные стороны, не позволяя несчастному сломиться под тяжестью одного какогонибудь
удара. Меня глубоко печалила разлука с мисс Вернон, но вдвое тяжелей
ощутил бы я горечь расставания, когда бы тревога за отца не завладевала
настойчиво моими мыслями. И весть от мистера Трешема горько меня встревожила, но
могла бы довести до отчаяния, завладей она мной безраздельно. Я не был
чувствительным сыном, как не был неверен в любви; но человек способен отдать
лишь ограниченную долю горестных волнений причинам, вызывающим их, и если
действуют две одновременно, наше чувство, как имущество банкрота, можно лишь
разделить между ними. Так размышлял я, пока шел в свою комнату. Из этого примера
видно, что мысли мои в какой-то мере уже обратились к торговым делам.
Я попробовал внимательно вчитаться в письмо вашего отца. Оно изложено было
не очень ясно и по ряду частностей отсылало к Оуэну, с которым мне предлагалось
встретиться как можно скорее в шотландском городе Глазго; далее сообщалось, что
я могу разыскать своего старого друга, наведя справки в торговом доме "МакВитти,
Мак-Фин и Компания", в названном городе, на улице Гэллоугейт. Ваш отец
упоминал о нескольких письмах (они, решил я, затерялись на почте или же были
перехвачены) и жаловался на мое упорное молчание в таких выражениях, которые
были бы крайне несправедливы, если б отправленные мною письма дошли по
назначению. Я читал и дивился. Ни минуты я не сомневался, что дух Рэшли бродил
вокруг и вызывал все недоразумения и трудности, обступившие меня. Но страшно
было подумать, сколько потребовалось злодейства и вместе с тем искусства для
осуществления его преступных замыслов. Надо отдать мне справедливость в одном:
горе от разлуки с мисс Вернон, как ни тягостно могло бы оно показаться в другое
время, представлялось мне не столь значительным, когда я думал об угрозе,
нависшей над головой моего отца. Сам я не придавал большого значения богатству и
в этом разделял напускную беспечность многих молодых людей с живым воображением,
которые уверяют себя и других, что лучше обходиться совсем без денег, чем
отдавать свой досуг и таланты труду, необходимому для их приобретения. Но я
знал, что в глазах отца банкротство было величайшим, несмываемым позором, горем,
от которого не найдешь утешения, которому быстрейшее и единственное исцеление -
смерть.
Поэтому мысль моя искала средств предотвратить катастрофу с такой
настойчивостью, какой никогда не проявили бы корысть и забота о собственном
богатстве. По зрелом размышлении я твердо решил оставить Осбалдистон-холл на
следующий день и не теряя времени ехать в Глазго, чтобы там свидеться с Оуэном.
Я почел излишним сообщать дяде о своем отъезде и решил письменно выразить ему
признательность за гостеприимство и заверить, что только важное и неожиданное
дело помешало мне принести благодарность лично. Я знал, что старый баронет, не
любя церемоний, охотно меня извинит, а я был так убежден в умении Рэшли широко и
решительно расставлять свои сети, что меня смущало опасение, как бы не нашел он
способа помешать моей поездке, предпринимаемой в целях разрушения его козней,
коль скоро о моем отъезде будет объявлено всем в Осбалдистон-холле.
Итак, я решил утром на заре пуститься в путь и достигнуть соседнего
Шотландского королевства, прежде чем кто-либо в замке заподозрит о моем отъезде;
но одно важное препятствие мешало мне быстро выполнить свой замысел (а в
быстроте-то и заключался его смысл): я не знал кратчайшей, не знал, в сущности,
никакой дороги в Глазго; и так как при сложившихся обстоятельствах скорость
играла главную роль, я решил посоветоваться с Эндрю Ферсервисом - ближайшим и
вернейшим авторитетом. Невзирая на поздний час, я немедленно приступил к
разрешению этого важного вопроса и через несколько минут подошел к жилищу
садовника.
Жилище Эндрю было расположено неподалеку от внешней ограды сада - уютный,
веселый нортумберлендский коттедж, сложенный из камня, еле тронутого резцом;
окна и двери были украшены большими, тяжелыми архитравами, или наличниками, как
их здесь называют, из тесаного камня, а крышу вместо шифера, соломы или черепицы
покрывал крупный серый плитняк. Груша-скороспелка у одного из углов коттеджа,
ручеек и большой цветник, площадью около четверти акра, перед окнами, маленький
огород позади, лужок для коровы и небольшое поле, засеянное различными злаками,
скорее на потребу обитателя коттеджа, чем на продажу, - все это
свидетельствовало о мирных и сердечных радостях, какими старая Англия, даже на
северной окраине, дарила самых своих незначительных жителей.
Едва я приблизился к обители мудрого Эндрю, как услышал странно
торжественные, гнусавые и протяжные звуки, которые навели меня на мысль, что
Эндрю, следуя достохвальному обычаю своих соотечественников, собрал соседей
провести вместе "семейное радение", как называл он вечернюю молитву. Впрочем,
Эндрю жил бобылем, в доме у него не было ни одной особы женского пола. "Первый в
мире садовник, - говаривал он, - довольно натерпелся от этой скотинки". Но ему,
тем не менее, удавалось иногда набрать слушателей среди соседей, как папистов,
так и приверженцев англиканской церкви, - "головни, выхваченные из огня",
называл он их, - и приносить им свои духовные дары, бросая вызов отцу Вогану,
патеру Дохарти, Рэшли, всему католическому миру в округе, считавшему в этих
случаях его вмешательство еретической контрабандой. Так что мне представилось
вполне правдоподобным, что расположенные к нему соседи сошлись у садовника
провести такого рода домашнее молитвенное собрание. Однако, прислушавшись
внимательней, я понял, что все звуки исходили из одной гортани - из гортани
самого Эндрю; и когда я прервал их, войдя в дом, я застал Ферсервиса в
одиночестве: кое-как одолевая многосложные слова и трудные имена, он громко
декламировал самому себе в назидание какую-то богословскую полемику.
- Читаю вот творение достойного доктора Лайтфута, - сказал он, откладывая
при моем появлении в сторону толстый фолиант.
- Лайтфута? - переспросил я, недоуменно поглядывая на увесистый том. -
Право же, ваш сочинитель неудачно получил свое имя. (Слово "лайтфут" (lightfoot)
означает по-английски "легкая стопа".)
- Да, сэр, его звали Лайтфутом. Был он великий богослов, не чета
теперешним. Однако прошу извинения, что заставил вас долго простоять за дверью.
Но меня так расстроил вчера (храни нас Боже) проклятый дух, что я не решался
отворить дверь, не дочитавши, как положено, святого слова. А теперь я как раз
кончил пятую главу Неемии, - если и это не заставит нечисть держаться в стороне,
уж не знаю, чем ее пронять!
- Вас настроил дух! - вскричал я. - Что вы хотите сказать, Эндрю?
- Я сказал, что меня "расстроил дух", - повторил Эндрю. - Это все равно,
что сказать: "я струхнул перед призраком". Храни нас Боже, добавлю еще раз.
- Вы рухнули перед призраком, Эндрю? Как это понять?
- Я не сказал "рухнул", - ответил Эндрю. - Я сказал "струхнул", то есть
натерпелся страху и чуть не выскочил из собственной шкуры, хотя никто не
предложил надсечь ее на мне, как человек надсекает кору на дереве.
- Я пришел к вам, напротив, успокоить ваши страхи, Эндрю, и спросить у
вас, не можете ли вы указать мне кратчайшую дорогу в один городок вашей
Шотландии, называемый Глазго.
- Городок, называемый Глазго! - возмутился Эндрю Ферсервис. - Глазго -
громадный город, любезный господин! Спрашиваете, знаю ли я дорогу в Глазго! Кому
же ее знать, как не мне! От Глазго рукой подать до моей родной деревни в приходе
Дрипдейли - она чуть подальше на запад. Но зачем понадобилось вашей чести ехать
в Глазго?
- У меня там дела, - ответил я.
- Это все равно что сказать: "не спрашивай, так я не стану врать". В
Глазго? - Он помолчал немного. - Я думаю, самое лучшее, чтобы вас кто-нибудь
проводил.
- Конечно, если б нашелся попутчик...
- Ваша честь вознаградит его, разумеется, за труды и потерю времени?
- Безусловно. Дело у меня неотложное, и если б вы сыскали мне проводника,
я ему хорошо заплатил бы.
-
...Закладка в соц.сетях
