Жанр: Классика
Роб рой
...одно, сударыня... пожелаю вам доброго вечера, сударыня, больше
мне вам нечего сказать - разве только, что есть законы против папистов и что
было бы хорошо для Англии, если б они строже соблюдались. Есть третье и
четвертое постановление Эдуарда Шестого о католических антифонах, требниках,
псалтырях, обрядных книгах, молитвенниках, о житиях, облатках для причастия и о
лицах, имеющих в своем владении всяческие там дароносицы, мисс Вернон; и есть
приказ о приведении папистов к присяге; и есть закон, осуждающий на каторгу
непокорных католиков, - статут первый его величества ныне царствующего короля -
да! - и о наказуемости слушания мессы: смотри статут двадцать третий королевы
Елизаветы и том третий законов Иакова Первого, глава двадцать пятая. И многие
поместья подлежат внесению в особые списки, многие купчие и завещания подлежат
пересмотру, и по многим делам надлежит взыскивать удвоенный сбор согласно актам,
предусматривающим...
-...смотри новое издание свода законов, тщательно пересмотренное и
проредактированное Джозефом Джобсоном, джентльменом, секретарем мирового суда, -
сказала мисс Вернон.
- А кроме того и прежде всего, - продолжал Джобсон, - скажу вам в
предуведомление: вы, Диана Вернон, девица, не будучи femme couverte (Буквально:
женщиной, состоящей под покровительством, то есть под опекой мужа или отца
(франц.).), но будучи зато осужденной католичкой, отказывающейся от присяги,
обязаны отправиться в свое жилище, притом наикратчайшей дорогой, дабы не пало на
вас обвинение в государственной измене; и вы должны для переправы через воду
добросовестно искать общественных паромов и не задерживаться там более, как на
время одного отлива и прилива; а если в том месте вы не найдете парома, то вы
должны ежедневно входить в воду по колена, пытаясь перейти вброд.
- Это, как я понимаю, нечто вроде епитимьи, налагаемой на меня
протестантами за мои католические заблуждения? - рассмеялась мисс Вернон. -
Хорошо. Благодарю вас за справку, мистер Джобсон. Помчусь домой как можно
быстрее и впредь постараюсь быть хорошей домоправительницей. Доброй ночи,
дорогой мой мистер Джобсон, светлое зерцало канцелярской учтивости!
- Доброй ночи, сударыня. Помните: с законом не шутят.
И мы разъехались в разные стороны.
- Поскакал строить дальше свои козни, - сказала мисс Вернон, оглядываясь
на него. - Как это грустно, что родовитые люди, люди с положением и состоянием,
должны терпеть чиновничью наглость какого-то презренного проныры - и только
потому, что они верят, так, как верил весь крещеный мир сто с небольшим лет тому
назад, ибо, во всяком случае, нельзя не признать за нашей католической верой
преимущества древности.
- У меня было сильное искушение проломить негодяю череп, - ответил я.
- Вы поступили бы как опрометчивый юнец, - сказала мисс Вернон. - И все
же, будь моя собственная рука хоть на унцию потяжелее, я, конечно, дала б ему
почувствовать ее вес! Не подумайте, что я жалуюсь, но есть три вещи, за которые
меня бы следовало пожалеть, если б кто-нибудь счел меня достойной сострадания.
- Какие же это три вещи, мисс Вернон, разрешите спросить?
- А вы обещаете отнестись ко мне с искренним сочувствием, если я скажу?
- Конечно. Неужели вы сомневаетесь? - ответил я и подъехал к ней ближе,
произнося эти слова тоном глубокого участия, которого и не пытался скрыть.
- Ну хорошо, соблазнительно, когда тебя жалеют! Так вот мои три беды: вопервых,
я девушка, а не юноша, и меня заперли бы в сумасшедший дом, вздумай я
совершить хоть половину того, что хочу; а между тем, если б я пользовалась вашим
счастливым преимуществом делать все, что вам угодно, мир сходил бы с ума,
подражая мне и восторгаясь мною.
- В этом я не могу вам посочувствовать, - отвечал я, - это несчастье
настолько общее, что его разделяет с вами половина рода человеческого, другая ж
половина...
-...пользуется настолько лучшим положением, что ревниво оберегает свои
прерогативы, - перебила меня мисс Вернон. - Я забыла, что вы заинтересованная
сторона. Нет, - добавила она, видя, что я собираюсь возразить, - ваша мягкая
улыбка предназначена быть предисловием к очень изящному комплименту относительно
особых преимуществ, коими наслаждаются друзья и родственники Ди Вернон благодаря
тому, что она принадлежит от рождения к их илотам. Не тратьте даром слов, мой
добрый друг. Посмотрим, не удастся ли нам прийти к соглашению по второму пункту
моего иска к судьбе, как выразился бы наш любезный крючкотвор. Я исповедую
старую веру, принадлежу к гонимой секте и не только не пользуюсь уважением за
свою набожность, как всякая добропорядочная девушка, но мой добрый друг судья
Инглвуд может посадить меня в исправительный дом только за то, что я не
отступилась от веры моих предков; посадить и сказать, как сказал старый Пемброк
уилтонской аббатисе(Уилтонский женский монастырь после его роспуска был
пожалован графу Пемброку самовластным распоряжением Генриха VIII или его сына
Эдуарда VI. Когда взошла на престол Мария Католичка, граф нашел нужным снова
предоставить монастырь аббатисе и ее прелестным затворницам, что он и сделал с
усердными изъявлениями своего раскаяния, униженно преклоняя колена перед
весталками, приглашая их вернуться в монастырь и пользоваться землями, с которых
он их согнал. Когда же на престол вступила Елизавета, граф опять
"приспособился", принял снова протестантскую веру и во второй раз выгнал
монахинь из их обители. Упреки аббатисы, напомнившей графу его покаянные речи,
вызвали у него лишь тот ответ, который приведен в тексте: "Ступай и пряди пряжу,
старая ведьма, пряди пряжу". (Прим. автора.)), когда захватил ее монастырь и
земли: "Ступай и пряди пряжу, старая ведьма, пряди пряжу".
- Это зло можно излечить, - сказал я убежденно. - Обратитесь к кому-либо
из наших ученых богословов или спросите ваш собственный светлый разум, мисс
Вернон, и я уверен, особенности, отличающие нашу религию от той, в которой
воспитаны вы...
- Ни слова! - сказала Диана и приложила палец к губам. - Ни слова больше!
Изменить вере моих славных предков? Это для меня то же, что для мужчины изменить
своему знамени во время битвы, когда оно дрогнуло под натиском врага, и перейти
малодушным наймитом на сторону победившего противника.
- Я уважаю ваше мужество, мисс Вернон, а неприятности, которым оно вас
подвергает, - о них я могу сказать лишь одно: раны, которые мы сами себе наносим
по велению совести, заключают в себе целительный бальзам.
- Да, и все же они горят и причиняют боль. Но я вижу, то, что мне придется
мять коноплю или прясть из льна чудесную суровую нитку, так же мало трогает ваше
черствое сердце, как то, что я осуждена носить прическу и чепец вместо
касторовой шляпы с кокардой. Я лучше воздержусь от напрасного труда называть вам
третью причину моих страданий.
- Нет, моя дорогая мисс Вернон, не лишайте меня вашего доверия, и я обещаю
тройное сочувствие, какого заслуживают ваши необычайные несчастья, отдать вам
сполна по поводу третьего, если вы мне поручитесь, что вы не разделяете его со
всеми женщинами или со всеми католиками в Англии, которые, с благословения
Божьего, все еще представляют собой более многочисленную секту, чем желали бы
мы, протестанты, в нашей преданности церкви и короне.
- Третье мое несчастье, - сказала Диана совсем другим и таким серьезным
тоном, какого я еще не слышал от нее, - поистине заслуживает сострадания. Я
принадлежу, как вы можете легко заметить, к прямым, непосредственным натурам -
простая, бесхитростная девушка, которой хотелось бы действовать открыто и честно
перед всем миром; а судьба меня затянула в такие запутанные сети, козни,
интриги, что едва смею вымолвить слово из боязни тяжелых последствий - не для
себя, для других.
- Это в самом деле несчастье, мисс Вернон, и я вам искренне сочувствую,
хотя едва ли мог бы предположить что-либо подобное.
- О, мистер Осбалдистон, если бы вы знали... если бы кто-нибудь знал...
как трудно мне бывает иногда скрывать боль сердца под маской спокойствия, вы бы
меня и вправду пожалели! Мне, может быть, даже и этого не следовало говорить вам
о своем положении, но вы умный и проницательный юноша. Очень скоро вы стали бы
задавать мне сотни вопросов о происшествиях этого дня - о том, какую роль сыграл
Рэшли в избавлении вас от этой маленькой неприятности, об очень многом, что не
могло не привлечь вашего внимания, - а я не могла бы отвечать вам необходимой
ложью и хитростями. Я лгала бы неуклюже и лишилась бы вашего доброго мнения,
если сейчас я хоть немного пользуюсь им. Так уж лучше сразу сказать: не
задавайте мне никаких вопросов, я не властна отвечать на них.
Мисс Вернон проговорила эти слова таким прочувствованным тоном, какой не
мог не произвести на меня впечатления. Я уверил ее, что ей нечего опасаться с
моей стороны ни назойливых выспрашиваний, ни ложного толкования, когда она
отклонит те вопросы, которые могут сами по себе казаться вполне разумными или по
меньшей мере естественными. Я слишком обязан ей, сказал я, за помощь в моем деле
и не стану злоупотреблять возможностью вмешиваться в ее дела - возможностью,
которую мне доставила ее доброта; но я надеюсь, и я настаиваю: если когда-нибудь
ей понадобятся мои услуги, пусть она без стеснения и колебания потребует их от
меня.
- Благодарю, благодарю, - отвечала она. - В вашем голосе звучит не пустая
любезность - так говорит человек, который знает, что он берет на себя
обязательство. Если... - это невозможно, но все же, - если представится случай,
я вам напомню ваше обещание, и уверяю вас, я не рассержусь, когда увижу, что вы
его забыли: с меня довольно, что сейчас вы искренни в ваших намерениях. Многое
может изменить их, прежде чем я призову вас (если вообще когда-нибудь придет
такой час! ) помочь Диане Вернон, как если бы вы были Диане братом.
- Если бы я был Диане братом, - сказал я, - это не увеличило б мою
готовность прийти вам на помощь. А теперь я все-таки должен спросить, по своей
ли воле Рэшли оказал мне сегодня содействие?
- Только не у меня. Вы можете спросить у него самого и будьте уверены, он
скорее скажет "да", чем допустит, чтобы доброе деяние гуляло по свету, как
несогласованное прилагательное в плохо построенном предложении, - он всегда
предпочтет пристегнуть к нему существительным свое собственное имя.
- И я не должен спрашивать, не сам ли мистер Кэмбел помог мистеру Моррису
освободиться от чемодана? И письмо, полученное нашим любезным юристом, - не было
ли оно подослано нарочно с целью удалить его со сцены, чтоб он не помешал моему
благополучному избавлению? Не должен спрашивать...
- Вы не должны спрашивать меня ни о чем, - сказала мисс Вернон, - а потому
излишне продолжать ваш перечень. И придется вам думать обо мне не хуже, чем если
б я ответила на все эти вопросы и на двадцать других так же бойко, как мог бы
ответить Рэшли. И заметьте себе: каждый раз, как я дотронусь вот так до своего
подбородка, это послужит вам знаком, что я не могу говорить о предмете,
привлекшем ваше внимание. Я должна установить условные сигналы для сношений с
вами, потому что вы будете моим поверенным и советчиком, но только при этом вы
не должны ничего знать о моих делах.
- Что может быть логичней! - рассмеялся я. - Мудрость моих советов - уж
поверьте! - сравнима будет только с полнотой вашего доверия.
В таких разговорах мы подъехали, довольные друг другом, к Осбалдистонхоллу,
где вечернее пиршество хозяев было уже в разгаре.
- Принесите обед мне и мистеру Осбалдистону в библиотеку, - сказала мисс
Вернон слуге. - Я должна сжалиться над вами, - добавила она, обратившись ко мне,
- и позаботиться, чтоб вы не умерли с голоду в этом дворце обжорства, хотя мне,
пожалуй, и не следовало бы открывать вам свое прибежище. Библиотека - моя
берлога, единственный уголок в замке, где я могу укрыться от племени
орангутангов, от моих двоюродных братьев. Они не осмеливаются туда заглядывать,
я думаю, из страха, что старые фолианты упадут с полки и проломят им череп:
иного действия на их головы книги оказать не могут. Итак, идите за мной.
Я последовал за нею по прихожей и гостиной, по сводчатому коридору и витой
лестнице, пока наконец мы не добрались до комнаты, куда она распорядилась подать
нам обед.
* ГЛАВА X
Есть уголок в просторном доме том:
Забытый всеми, он лишь ей знаком;
Там ниши темные и полок ряд
Отраду для души тоскующей таят.
Неизвестный автор
Библиотека Осбалдистон-холла была мрачной комнатой, где старинные дубовые
полки гнулись под грузом тяжелых фолиантов, столь милых семнадцатому столетию;
мы же, так сказать, извлекли из них посредством перегонки материал для наших in
quarto, in octavo, а наши сыновья, быть может, превзойдут нас в легкомыслии и
дальнейшей перегонкой сведут их к in duodecimo (Форматы книг. Самый большой
формат - in folio (фолиант) - книга в целый лист; in quarto, in octavo, in
duodecimo - книги в 1/4, 1/8 и 1/12 долю листа.) и к небольшим брошюрам. Здесь
были классики, книги по древней и европейской истории, но главным образом - по
богословию. Содержались они в беспорядке. Долгие годы в библиотеку никто не
заходил, кроме священников, сменявших друг друга на должности капеллана при
замке, пока пристрастие Рэшли к чтению не побудило его нарушить покой
достопочтенных пауков, затянувших книжные полки гобеленами своей работы.
Поскольку Рэшли готовился к духовному званию, его поведение показалось отцу не
столь странным, как если бы такую наклонность проявил кто-либо из прочих
братьев; так что сэр Гилдебранд разрешил произвести в библиотеке некоторые
переделки и превратить ее в жилую комнату. Все же в этом просторном помещении
чувствовалась обветшалость, явная и неуютная, - признак небрежения, от которого
его не могли уберечь собранные в этих стенах сокровища знаний. Повисшие клочьями
обои; полки, тронутые червоточиной; большие, неуклюжие, шаткие столы, конторки и
стулья; ржавая решетка в камине, который редко баловали дровами или каменным
углем, - все выдавало презрение владетелей Осбалдистон-холла к науке и книгам.
- Это место покажется вам, пожалуй, довольно унылым? - сказала Диана,
когда я обвел взглядом запущенный зал. - Но мне оно представляется маленьким
раем, потому что оно мое и здесь я не боюсь ничьих вторжений. Раньше, покуда мы
были друзьями, я владела им совместно с Рэшли.
- А теперь вы больше не друзья? - задал я вполне естественный вопрос.
Она тотчас приложила указательный палец к ямочке на подбородке и лукаво на
меня взглянула, как бы запрещая вопрос.
- Мы остаемся союзниками, - продолжала она, - и связаны, как две союзные
державы, обоюдными интересами; но боюсь, наш союзный договор, как это нередко
бывает, оказался более стойким, чем то дружественное расположение, которым он
порожден. Во всяком случае, мы теперь меньше времени проводим вместе, и когда
Рэшли входит в одну дверь, я выхожу в другую. Таким образом, убедившись, что нам
вдвоем в этом помещении тесно, как оно ни просторно на вид, он великодушно
отступился в мою пользу от своих прав, тем более что обстоятельства часто
отзывают его из замка. Так что теперь я стараюсь продолжать одна те занятия, в
которых прежде он был моим руководителем.
- В чем же состоят эти занятия, если позволите спросить?
- Позволю, и не опасайтесь, что опять приложу палец к подбородку. Самые
любимые мои предметы - естественные науки и история. Но я изучаю также поэзию и
древних авторов.
- Древних? Вы их читаете в подлиннике?
- Непременно. Рэшли, обладая сам значительными знаниями, выучил меня
греческому, и латыни, и многим современным европейским языкам. Смею вас уверить,
на мое образование положено немало трудов, хоть я и не умею вышивать ни гладью,
ни крестом, не умею готовить пудинг и "не обучена ни одному полезному делу на
свете", как соизволила выразиться на мой счет толстая жена викария. Что ж, ее
замечание столь же справедливо, сколь изящно, вежливо и доброжелательно.
- А кто установил для вас предметы занятий - Рэшли или вы сами, мисс
Вернон? - спросил я.
- Гм! - отозвалась она, как будто не зная, отвечать на вопрос или нет. -
Не стоит поднимать палец по каждому пустяку. Частично он, частично я. Научившись
за стенами замка ездить верхом на коне, а в случае нужды седлать его, и
взнуздывать, и перемахивать через высокую изгородь, не моргнув стрелять из
ружья, - словом, усвоив все мужские совершенства, по которым сходят с ума мои
неотесанные кузены, я пожелала, как мой ученый кузен Рэшли, в стенах замка
читать по-гречески и по-латыни и приобщиться в меру сил моих к древу познания,
которым вы, мужчины, хотели бы завладеть безраздельно, - в отместку, как мне
кажется, за соучастие нашей праматери в первородном грехе.
- И Рэшли охотно поощрял вашу склонность к учению?
- Понятно, ему хотелось, чтобы я стала его ученицей, а учил он меня только
тому, что знал сам, - вряд ли он мог посвятить меня в таинства стирки кружевных
манжет или подрубания батистовых платков.
- Я понимаю, как соблазнительно было приобрести такую ученицу, и не
сомневаюсь, что наставник очень сообразовался с этим.
- О, если вы начнете разбираться в побуждениях Рэшли, мне придется опять
приложить палец к подбородку. Я могу отвечать откровенно, только когда меня
спрашивают о моих. Но подведу итог: он отказался в мою пользу от библиотеки и
никогда не входит в эту комнату, не испросив на то разрешения; и я в конце
концов позволила себе вольность перенести сюда кое-что из моего личного
имущества, в чем вы убедитесь, если осмотрите комнату.
- Извините, мисс Вернон, но я не вижу здесь ни одной вещи, за которой
признал бы я право назваться вашей собственностью.
- Потому, я полагаю, что вы не видите пастушка или пастушки, вышитых
гарусом и вправленных в рамку из черного дерева; или чучела попугая; или клетки
с канарейками; или дамской шкатулки с отделкой из вороненого серебра; или
туалетного столика со множеством лакированных ящичков, многоугольного, как
рождественский пирог; или спинета со сломанной крышкой; лютни о трех струнах; не
видите ни прялки, ни вязанья, ни шитья - никакого рукоделья; ни комнатной
собачки с выводком слепых щенят. Из таких сокровищ у меня ничего не найдется, -
продолжала она, сделав паузу, чтобы перевести дыхание после этого длинного
перечня. - Но здесь стоит меч моего предка, сэра Ричарда Вернона, павшего в
битве при Шрусбери и жестоко оклеветанного недостойным человеком по имени Уилл
Шекспир, чья приверженность к ланкастерской династии и умение отражать свои
пристрастные взгляды в трагедиях и хрониках поставили, по-моему, историю вниз
головой или, вернее, вывернули ее наизнанку. А рядом с этим грозным оружием
висит кольчуга еще более древнего Вернона, который был оруженосцем Черного
Принца. Его постигла судьба, обратная той, какая выпала его потомку, так как
бард, взявший на себя труд его прославить, отнесся к нему благосклонно, но
талантом не обладал:
Лихого рыцаря узрели вы в строю бы,
По имени Вернон, в гербе, что носит трубы.
Он демоном летит, тела врагов кроша,
Другому уступив утеху грабежа.
Затем тут есть образец изобретенного мною нового подуздка, значительно
улучшающего изобретение герцога Ньюкаслского; вот колпачок и бубенчики моего
кречета Чевиота, которого проткнула своим клювом цапля у Конской Топи. Бедный
Чевиот! Против него лучшая птица на наших насестах - просто дикий коршун или
ястребок. Вот мое собственное охотничье ружье, очень легкое, с
усовершенствованным кремнем, - десятки сокровищ, одно ценнее другого. А вот это
говорит само за себя.
Она указала на портрет во весь рост кисти Ван Дейка, в резной дубовой
раме, на которой готическими буквами были написаны слова: "Vernon semper viret"
("Вернон процветает всегда". Или, иначе разделив слова (Ver non semper viret) -
"Не всегда цветет весна".). Я глядел на Диану и ждал объяснений.
- Разве вам не известен, - сказала она удивленно, - наш девиз - девиз
Вернонов, в котором
...как маска важная Порочность,
Два смысла мы в одно вложили слово.
И разве вы не узнаете нашей эмблемы - боевых труб? - добавила она,
указывая на геральдические знаки, вырезанные по дубовому щиту герба, вокруг
которого вилась латинская надпись.
- Трубы? Да они похожи скорее на грошовые свистульки! Но, прошу вас, не
гневайтесь на мое невежество, - продолжал я, видя, что краска залила ее лицо. -
У меня и в мыслях не было оскорбить ваш герб - ведь я не знаю даже своего
собственного.
- Вы, Осбалдистон, решаетесь на такое признание? - воскликнула она. -
Перси, Торни, Джон, Дикон, даже Уилфред могут вас поучить. Они, воплощенное
невежество, вдруг оказываются на голову выше вас!
- Со стыдом признаюсь, моя дорогая мисс Вернон: тайны мрачных иероглифов
геральдики для меня не светлее тех, что скрыты в египетских пирамидах.
- Как! Возможно ли? Даже дядя изредка, зимними вечерами, прочитывает
Гвиллима. Вы не знаете знаков геральдики? О чем же думал ваш отец?
- Об арифметических знаках, - ответил я. - Самую ничтожную гербовую марку
он ставит выше всех рыцарских гербов. Но при всем моем неописуемом невежестве у
меня достаточно знаний и вкуса, чтобы отдать должное этому великолепному
портрету, в котором я, кажется, распознаю семейное сходство с вами. Какая
непринужденность, какое достоинство в позе! Какое богатство красок! Какая
смелость светотени!
- Так, значит, это и вправду хорошая картина? - спросила она.
- Я видел много работ прославленного Ван Дейка, - отвечал я, - но эта мне
нравится больше всех.
- В живописи я смыслю так же мало, как вы в геральдике, - сказала мисс
Вернон, - но у меня перед вами преимущество: я, даже и не понимая ценности этой
картины, всегда любовалась ею.
- Не уделяя внимания трубам, и литаврам, и всем прихотливым эмблемам
рыцарства, я все же знаю, что они реяли над полями древней славы. Но вы должны
согласиться, что своим внешним видом они не так захватывают непосвященного
зрителя, как хорошая картина. Кто здесь изображен?
- Мой дед. Он делил невзгоды Карла I и, добавлю с грустью, невоздержанную
жизнь его сына. Расточительность деда нанесла большой ущерб нашим родовым
владениям, а что осталось - утратил его наследник, мой несчастный отец. Но мир
тем, кому все это досталось: наш дом лишился своего богатства в борьбе за дело
справедливости.
- Ваш отец, как я понимаю, пострадал в недавних политических распрях?
- Именно; он потерял все свое достояние. И потому его дочь живет сиротой:
ест чужой хлеб, должна подчиняться прихотям чужих людей, вынуждена применяться к
их вкусам. И все же я горжусь своим отцом и не хотела бы, чтоб он вел более
благоразумную, но менее честную игру и оставил бы мне в наследство все богатые
ленные земли, которыми владел когда-то род.
Только она это сказала, как явились слуги и принесли обед. Наш разговор
перешел на более обыденные предметы.
Когда мы покончили наспех с едой и подано было вино, лакей передал нам,
что "мистер Рэшли просит доложить, когда уберут со стола".
- Передайте ему, - ответила мисс Вернон, - что мы будем рады его видеть,
если он соизволит спуститься сюда. Подайте еще один стакан, придвиньте стул и
оставьте нас. Вам придется удалиться вместе с Рэшли, когда он уйдет, -
продолжала она, обратившись ко мне. - Даже моя щедрость не может уделить
джентльмену свыше восьми часов из двадцати четырех, а мне кажется, мы провели
вместе никак не меньше этого срока.
- Время, старый косец, двигалось так быстро, - ответил я, - что я не
успевал считать его шаги.
- Тише! - остановила меня мисс Вернон. - Идет Рэшли!
И она отодвинула свой стул подальше, как бы намекая мне, что я придвинулся
к ней слишком близко.
Тихий стук в дверь, мягкое движение, которым Рэшли Осбалдистон отворил ее
на приглашение войти, заученная вкрадчивость походки и смиренность осанки
указывали, что мой двоюродный брат получил в колледже Сент-Омер воспитание,
вполне отвечавшее внушенным мне представлениям о повадках законченного иезуита.
Излишне добавлять, что эти представления у меня, как и у всякого истого
протестанта, были не очень лестны.
- К чему вы разводите церемонии и стучите, - сказала мисс Вернон, - когда
вам известно, что я не одна?
В голосе ее прозвучала досада, словно девушка угадала в осторожно
сдержанной манере Рэшли скрытый и дерзкий намек.
- Вы сами приучили меня стучать в эту дверь, прелестная кузина, - отвечал,
не меняя ни тона, ни манеры, Рэшли, - и привычка стала для меня второй натурой.
- Я ценю искренность выше вежливости, сэр, и вам это известно, - был ответ
мисс Вернон.
- Вежливость - приятная особа, царедворец по призванию, - сказал Рэшли, -
и потому в будуаре леди ей честь и место.
- А искренность - верный рыцарь, - возразила мисс Вернон, - и потому я
приветствую ее вдвойне, мой любезный кузен. Но бросим спор, не слишком-то
занимательный для нашего родственника и гостя. Садитесь, Рэшли, и разделите
компанию с мистером Фрэнсисом Осбалдистоном за стаканом вина. Что же касается
обеда, то тут я сама поддержала честь Осбалдистон-холла.
Рэшли сел и наполнил свой стакан, переводя взгляд с Дианы на меня в
замешательстве, которого не могли скрыть все его усилия. Он, казалось мне, был
не уверен, как далеко простиралось ее доверие ко мне, и спешил ввести разговор в
новое русло и развеять свое подозрение, что Диана, быть может, выдала какие-либо
тайны, существовавшие между ними.
- Мисс Вернон, - сказал я, - дала мне понять, мистер Рэшли, что быстрым
опровержением нелепых обвинений Морриса я обязан вам; и, несправедливо опасаясь,
что я могу забыть о долге, налагаемом на меня благодарностью, мисс Вернон
подстрекнула мое любопытство, предложив мне обратиться к вам за отчетом о
событиях нынешнего дня, или, вернее, за их разъяснением.
- В самом деле? - отозвался Рэшли, устремив на мисс Вернон проницательный
взгляд. - А я ждал, что леди сама найдет возможным все вам объяснить.
Он перевел взгляд с ее лица на мое, словно стараясь прочесть в моих
чертах, действительно ли Диана ограничилась в своих обе
...Закладка в соц.сетях
