Жанр: Классика
Роб рой
...ли же постричься в монахини.
- Брак по принуждению или монастырь! - повторил я. - Неужели для мисс
Вернон нет иного выхода?
- Увы, нет! - сказал со вздохом Рэшли. - Мне, я полагаю, излишне
предупреждать, что для вас было бы рискованно завязывать слишком тесную дружбу с
мисс Вернон. Вы светский человек и сами знаете, как далеко позволяют вам зайти в
общении с нею ваша собственная безопасность и забота о чести девушки. Но
предостерегаю вас, что вы, сообразуясь с пылким нравом Дианы, должны призвать на
помощь весь свой житейский опыт в защиту и ей и себе, потому что вчерашний
пример достаточно показывает вам легкомыслие нашей кузины и ее пренебрежение к
условностям.
Во всем этом, я сознавал, было много правды и здравого смысла, и
сообщалось это, по-видимому, в порядке дружеского предостережения, - я не вправе
был обижаться; однако же, пока он говорил, я все время испытывал сильное желание
проткнуть шпагой Рэшли Осбалдистона.
"Черт побери его наглость! - подумал я про себя. - Уж не хочет ли он
внушить мне, что мисс Вернон влюбилась в его длинный острый нос и пала так
низко, что потребовалась его застенчивость для исцеления ее безрассудной
страсти? Заставлю его сказать напрямик, что он думает, - решил я, - хотя бы мне
пришлось тянуть из него слова клещами".
С этой целью я насколько мог взял себя в руки и заметил спокойно, что у
такой разумной и образованной девицы, как мисс Вернон, в самом деле досадно
видеть грубоватые и резкие манеры.
- Или, по меньшей мере, до крайности откровенные и несдержанные, - ответил
Рэшли. - Но, поверьте мне, у нее прекрасное сердце. Сказать по правде, если она
не захочет в конце концов пойти в монастырь или выйти замуж за назначенного ей
жениха (а сейчас ей противна мысль о том и о другом) и если, с другой стороны,
мои труды на копях Плутоса обеспечат мне достаточную независимость, я стану
думать о возобновлении наших отношений и о соединении своей судьбы с судьбою
мисс Вернон.
"При всем своем обаятельном голосе и округленных периодах, - подумал я, -
Рэшли Осбалдистон - самый уродливый и самонадеянный волокита, какого только
видел свет! "
- Но, с другой стороны, - продолжал Рэшли, как бы раздумывая вслух, - мне
не хочется оттеснять Торнклифа.
- Оттеснять Торнклифа! Неужели ваш брат Торнклиф, - спросил я в изумлении,
- предназначен в супруги Диане Вернон?
- Да, желание ее отца и заключенный между нашими семьями договор обязывает
Диану выйти замуж за одного из сыновей сэра Гилдебранда. Из Рима получено было
разрешение Диане Вернон сочетаться браком с - имярек - Осбалдистоном, эсквайром,
сыном сэра Гилдебранда Осбалдистона из Осбалдистон-холла, баронета и так далее;
дело только за выбором счастливца, чье имя должно заполнить пробел в документе.
Так как Перси редко бывает трезв, отец мой избрал Торнклифа, как второго по
старшинству и потому наиболее достойного продолжать род Осбалдистонов.
- Но молодая леди, - сказал я, принуждая себя принять шутливый тон, что
мне едва ли удалось, - может быть, облюбовала для себя на вашем родословном
древе ветку пониже?
- Не могу сказать, - ответил Рэшли. - Выбор в нашей семье небогат: Дик -
игрок, Джон - мужлан, а Уилфред - осел. Я сказал бы, мой отец в конце концов
правильно наметил супруга для бедной Ди.
- О присутствующих, - сказал я, - мы, как водится, не говорим.
- О, мое предназначение к духовному сану исключало вопрос обо мне; иначе,
скажу без стеснения, я, как наиболее способный по своему воспитанию быть для
мисс Вернон наставником и руководителем, я скорей заслуживал быть избранным, чем
любой из моих старших братьев.
- И молодая леди держалась, конечно, того же мнения?
- Этого вы думать не должны, - ответил Рэшли тем притворным отрицанием,
которое явно должно было подтвердить все возможные в этом случае подозрения. -
Узы дружбы, одной лишь дружбы соединяли нас, а также нежная привязанность
развивающегося ума к своему единственному наставнику. Любовь не подкралась к
нам; я сказал вам уже, что вовремя вспомнил о благоразумии.
Я был не слишком расположен продолжать этот разговор и, отделавшись от
Рэшли, удалился в свою комнату, где, помнится мне, принялся шагать из угла в
угол в яростном возбуждении, громко повторяя те слова, какие меня больше всего
задели: "Увлекающаяся девушка... пылкий нрав... нежная привязанность... любовь!
.." Диана Вернон, самое прелестное создание, какое я только встречал, влюблена в
него, в колченогого урода с бычьей шеей, в хромого мерзавца! .. Настоящий Ричард
Третий, не хватает только горба! .. Впрочем, у Рэшли было столько возможностей
во время его проклятых уроков... И эта легкая и плавная речь и крайнее
одиночество Дианы - вокруг ни от кого не дождешься разумного слова; она к нему
питает нескрываемую злобу, восхищаясь притом его талантами, - это очень похоже
на проявление отвергнутого чувства... Хорошо! Но какое мне дело? Я-то отчего
беснуюсь и злюсь? Разве Диана Вернон будет первой хорошенькой девушкой,
полюбившей урода и вышедшей за него замуж? Если бы даже она не была связана ни с
одним из этих Осбалдистонов - что мне в том нужды? Католичка, якобитка да еще в
придачу полковник в юбке... Увлечься такой девицей было бы истинным
сумасбродством.
Швырнув эти размышления в костер своей досады, я дал им догореть, но в
сердце медленно тлела горячая зола, и я сошел к обеду угрюмый и злой.
* ГЛАВА XII
Напиться пьяным? Нести вздор? .. Затевать ссору? .. Бушевать? Ругаться? И
высокопарно разговаривать с собственной тенью?
"Отелло"
Я вам уже говорил, мой добрый Трешем, - и для вас это едва ли оказалось
новостью, - что главным моим недостатком было непреодолимое болезненное
самолюбие, причинявшее мне немало огорчений. Я еще не признался самому себе, что
люблю Диану Вернон, но как только Рэшли заговорил о ней как о милой безделушке,
валяющейся под ногами, которую он по произволу мог подобрать или оставить на
дороге, каждый шаг бедной девушки, в простоте своего чистого сердца искавшей
моей дружбы, стал казаться мне самым оскорбительным кокетством. "Вот как! Она,
стало быть, думает приберечь меня про запас - на худой конец, если мистер Рэшли
Осбалдистон не соизволит сжалиться над нею! Но я ей докажу, что меня не так-то
легко завлечь, - она поймет, что я вижу насквозь все ее уловки и презираю их! "
Ни на миг не пришло мне на ум, что негодовать я не вправе, и если все же
негодую - значит, далеко не равнодушен к чарам мисс Вернон. Я сел за стол в
озлоблении против нее и всех дочерей Евы.
Мисс Вернон слушала с удивлением мои неучтивые ответы на игривонасмешливые
замечания, которые она роняла со свойственной ей вольностью; однако,
не подозревая, что я намеренно стараюсь обидеть ее, она отражала мои грубые
выпады шутками в том же роде, но смягченными добрым расположением духа и
сверкающими остроумием. Наконец она заметила, что я и впрямь сердит, и на мою
очередную грубость ответила так:
- Говорят, мистер Фрэнк, что можно и у дураков поучиться уму-разуму! Я
слышала на днях, как наш кузен Уилфред отказался продолжать с кузеном Торни
драку на дубинках, потому что Торни разозлился и ударил, кажется, сильней, чем
допускают правила этой мирной забавы. "Захоти я всерьез проломить тебе голову, -
сказал наш добрый Уилфред, - плевал бы я на то, что ты злишься: мне было бы
только легче; но чтоб меня дубасили по башке, а я бы только для виду размахивал
палкой - это уж нечестно! " Мораль вам ясна, Фрэнк?
- До сих пор я не испытывал нужды, сударыня, вылавливать жалкие крохи
здравого смысла из речей моих милых сородичей.
- "Не испытывал нужды", "сударыня"! Вы меня удивляете, мистер Осбалдистон.
- Очень сожалею, если так.
- Должна ли принимать всерьез ваш капризный тон? Или вы прибегаете к нему,
чтобы тем выше ценили ваше хорошее настроение?
- Вы пользуетесь правом на внимание стольких благородных рыцарей в этом
замке, что не стоит вам доискиваться, отчего я не в духе и вдруг поглупел.
- Как! - сказала она. - Неужели вы даете мне понять, что изменили моему
знамени и перешли на сторону противника?
Затем, посмотрев через стол на сидевшего напротив нее Рэшли и заметив, что
тот следит за нами с напряженным вниманием, отразившимся в резких чертах его
лица, она добавила:
О, мысль ужасная! .. Иль это правда?
Глядит, угрюмо улыбаясь, Рэшли
И указует на тебя: "Мое! "
- Но, слава Богу, мое беззащитное положение научило меня терпеливо сносить
многое, и я не обидчива; чтобы мне не пришлось волей-неволей рассориться с вами,
я удаляюсь раньше, чем обычно. Желаю вам благополучно переваривать ваш обед и
ваше дурное расположение духа.
С этими словами она встала из-за стола. Когда мисс Вернон ушла, мне стало
стыдно за мое поведение: я оттолкнул сердечное участие, всю искренность которого
так полно доказали недавние события, и был готов оскорбить прелестную и, как
сама она подчеркивала, беззащитную девушку, предложившую мне его. Мое поведение
казалось мне самому скотски грубым. Желая побороть или отстранить эти
мучительные мысли, я чаще обычного подливал в свой бокал вина, оживлявшего наш
обед. Тревога моя и непривычка к излишествам привели к тому, что вино быстро
бросилось мне в голову. Завзятые пьяницы, думается мне, приобретают способность
нагружаться вином в изрядном количестве, и оно лишь слегка затуманивает их
рассудок, который и в трезвом состоянии не слишком-то ясен; но люди, чуждые
пороку пьянства, как постоянной привычке, в большей мере подвержены действию
хмеля. Возбужденный, я быстро потерял над собою власть: много говорил, спорил о
вещах, в которых ничего не смыслил, рассказывал анекдоты, забывая их развязку, и
потом безудержно смеялся над собственной забывчивостью; я бился об заклад, сам
не понимая, по какому поводу; вызвал на борьбу великана Джона, хотя он второй
год удерживал первенство по Хэксхему, а я ни разу не участвовал в состязаниях.
К счастью, мой добрый дядя воспротивился и не дал осуществиться этой
пьяной затее, которая могла окончиться только одним: мне сломали бы шею.
Злые языки утверждали, что я под действием винных паров пел какую-то
песню; но так как я ничего такого не припоминаю и так как за всю свою жизнь, ни
до того, ни после, никогда не пытался что-либо спеть, мне хочется думать, что
эта клевета не имела никаких оснований. Я и без того вел себя достаточно глупо.
Не утрачивая окончательно сознания, я быстро потерял всякую власть над собой, и
бурные страсти закружили меня в своем водовороте. Я сел за стол угрюмый,
недовольный, склонный к молчаливости, вино же сделало меня болтливым,
придирчивым, расположенным к спорам. Что бы кто ни высказывал, я всему
противоречил и, забыв всякое уважение к хлебосольному хозяину, нападал на его
политические и религиозные убеждения. Притворная снисходительность Рэшли,
которой он умел придать оскорбительный характер, раздражала меня больше, чем
шумное бахвальство его буянов-братьев. Дядя, отдам ему должное, пытался нас
утихомирить, но в пьяном разгуле страстей с ним никто не считался. Наконец,
взбешенный каким-то оскорбительным намеком, действительным или мнимым, я не
выдержал и хватил Рэшли кулаком. Ни один философ-стоик, взирающий с высоты на
собственные и чужие страсти, не мог бы встретить обиду большим презрением.
Однако если сам он счел ниже своего достоинства выказывать негодование, за него
вознегодовал Торнклиф. Мы обнажили шпаги и сделали два-три выпада, но остальные
братья поспешили нас разнять. Никогда не забуду дьявольской усмешки, покривившей
изменчивые черты Рэшли, когда два юных титана поволокли меня из зала. Они
доставили меня в мою комнату и для верности заперли дверь на ключ, и я, к своей
невыразимой ярости, слышал, как они благодушно смеялись, спускаясь по лестнице.
В бешенстве я пробовал вырваться на волю, но решетки в окнах и железный переплет
двери устояли против моих усилий. Наконец, я бросился на кровать и, поклявшись
нещадно отомстить на следующий день, забылся тяжелым сном.
Утренняя прохлада принесла раскаяние. С острым чувством стыда вспомнил я
свое буйное и неразумное поведение и вынужден был признаться, что вино и страсть
поставили меня по умственным способностям ниже самого Уилфреда Осбалдистона,
которого я так презирал. Мое неприятное душевное состояние усугублялось мыслью,
что нужно будет извиниться за свою неприличную выходку и что мисс Вернон
неизбежно будет свидетельницей моего покаяния. Сознание, как непристойно и
неучтиво я вел себя по отношению лично к ней, еще тяжелее угнетало меня, тем
более что в этой своей провинности я не мог прибегнуть даже к такому жалкому
оправданию, как действие хмеля.
Подавленный чувством стыда и унижения, я спустился к завтраку, как
преступник, ожидающий приговора. Точно назло, из-за сильного холода пришлось
отменить псовую охоту, и мне выпала на долю сугубая мука: встретить в полном
сборе всю семью, за исключением Рэшли и мисс Вернон. Все сидели за столом,
уничтожая холодный паштет из дичи и говяжий филей. Когда я вошел, веселье было в
полном разгаре, и сама собой напрашивалась мысль, что предметом шуток служил не
кто иной, как я. На самом же деле то, о чем я думал с мучительным стыдом,
представлялось моему дяде и большинству моих двоюродных братьев милой, невинной
проделкой. Сэр Гилдебранд, напомнив мне мои вчерашние подвиги, клялся, что по
его суждению молодому человеку лучше напиваться пьяным трижды в день, чем,
подобно пресвитерианину, заваливаться спать трезвым, оставив приятную компанию и
нераспитую кварту вина. В подкрепление своих утешительных слов он налил мне
громадный кубок водки, убеждая проглотить "волос укусившей меня собаки" - иначе
говоря, опохмелиться.
- Ты не смотри на моих зубоскалов, племянник, - продолжал он, - они бы
выросли такими же, как ты, тихонями, если бы я не вскормил их, можно сказать, на
пиве и на водке.
У моих двоюродных братьев были, в сущности, не злые сердца: они видели,
что я с болью и терзанием вспоминаю о вчерашнем, и с неуклюжей заботливостью
старались рассеять мое тяжелое настроение. Один только Торнклиф глядел угрюмо и
непримиримо. Он с самого начала невзлюбил меня; с его стороны я никогда не
встречал знаков внимания, какие, при всей их неотесанности, проявляли ко мне
иногда остальные братья. Если было правдой (в чем, однако, я стал сомневаться),
что в семье на него смотрели как на будущего мужа Дианы Вернон, или если сам он
считал себя таковым, в его душе, естественно, могла загореться ревность из-за
явного расположения, каким угодно было девушке дарить человека, в котором
Торнклиф мог, пожалуй, видеть опасного соперника.
Вошел наконец и Рэшли, с темным, как траур, лицом, раздумывая - я в том не
сомневался - о непростительной и позорной обиде, которую я ему нанес. Я мысленно
уже решил, как мне держаться в этом случае, и убедил себя, что истинная честь
требует, чтобы я не оправдывался, а извинился за оскорбление, столь
несоразмерное с причиной, на которую я мог сослаться.
Итак, я поспешил навстречу Рэшли и выразил свое величайшее прискорбие по
поводу грубой выходки, допущенной мною накануне вечером.
- Никакие обстоятельства, - сказал я, - не могли бы вырвать у меня ни
единого слова извинения, если бы сам я не понимал, что вел себя недостойно.
В добавление я выразил надежду, что мой двоюродный брат примет искренние
изъявления моего раскаяния и поймет, что виною моего непристойного поведения
отчасти было слишком широкое гостеприимство Осбалдистон-холла.
- Он помирится с тобою, мальчик, - воскликнул от всего сердца добрый
баронет, - или, клянусь спасением души, он мне не сын! Как, Рэшли, ты все еще
стоишь, точно пень? "Очень сожалею" - вот и все, что может сказать джентльмен,
если ему случится сделать что-нибудь неподобающее, особенно за бутылкой вина. Я
служил в Хаунслоу и кое-что смыслю, думается мне, в вопросах чести. Итак, ни
слова больше об этой истории! Поедемте-ка на Березовую Косу и выкурим из норы
барсука.
Лицо Рэшли, как я уже отмечал, не походило ни на одно из тех, какие мне
доводилось встречать. Но особенность эта заключалась не в чертах его, а в том,
как оно меняло свое выражение. Другие лица при переходе от печали к радости, от
гнева к спокойствию требуют некоторого промежутка времени, прежде чем выражение
победившего чувства окончательно вытеснит следы предыдущего. Наступает полоса
сумерек - как между ночью и восходом солнца, - покуда смягчаются напряженные
мускулы, темный взор проясняется, лоб разгладится и лицо, утратив угрюмые тени,
станет спокойным и ясным. Лицо Рэшли изменялось без всякой постепенности: за
выражением одной страсти едва ли не мгновенно следовало выражение страсти
противоположной. Я могу сравнить это только с быстрой сменой декораций на сцене,
где по свистку суфлера исчезает пещера и появляется роща.
На этот раз это свойство меня особенно поразило. Когда Рэшли только вошел
в зал, он "стоял чернее самой ночи". С тем же мрачным, непреклонным видом
выслушал он мои извинения и увещания отца; и только когда сэр Гилдебранд
договорил, облако тотчас сбежало с его лица и он в любезнейших и самых учтивых
словах объявил, что вполне удовлетворен моими "изящными извинениями".
- В самом деле, - сказал он, - у меня у самого очень слабая голова и не
выдерживает ни капли сверх моих обычных трех стаканов, так что я, подобно
честному Кассио, сохранил лишь смутное воспоминание о вчерашнем недоразумении, -
помню какой-то общий сумбур, но никаких отчетливых подробностей; я знаю, мы
сцепились, но не помню даже, из-за чего. А потому, дорогой кузен, - продолжал
он, ласково пожимая мне руку, - вы сами поймете, какое облегчение для меня
услышать, что я должен принять извинения, а не принести их. Не хочу вспоминать
об этом ни единым словом; было бы крайне глупо с моей стороны настаивать на
проверке счета, коль скоро я ожидал, что итог будет против меня, а он так
приятно и неожиданно обернулся в мою пользу. Вы видите, мистер Осбалдистон, я
уже упражняюсь в языке Ломбардской улицы и готовлюсь к своей новой профессии.
Я только что собрался ответить и с этой целью поднял глаза, как встретился
взглядом с мисс Вернон: она вошла незамеченная в комнату во время разговора и
слушала его с пристальным вниманием. В замешательстве и смущении я потупился и
поспешил отойти к столу, где мои двоюродные братья деловито расправлялись с
завтраком.
Дядя, извлекая нравственный урок из событий минувшего дня, воспользовался
случаем дать мне и Рэшли настоятельный совет разделаться с нашими "бабьими
привычками", как он это называл, и постепенно приучиться употреблять подобающее
джентльмену количество спиртного, не теряя головы, не затевая драк и не
проламывая череп собутыльнику. Он предложил нам для начала выпивать регулярно по
кварте белого вина в день, что с добавлением мартовского пива и водки составляло
изрядную дозу для новичка в высоком искусстве пьянства. Желая нас приободрить,
он добавил, что знавал джентльменов, которые дожили до нашего возраста, не умея
выпить в один присест и пинты вина, но потом, втянувшись в честную компанию и
следуя похвальному примеру, попали в число первых удальцов своего времени и
могли спокойно опрокинуть в себя шесть бутылок, после чего не буянили, не
заговаривались, а наутро вставали бодрые, не чувствуя тошноты.
Совет был мудрый и открывал предо мною отрадную перспективу, но все же я
не спешил воспользоваться им - отчасти, может быть, потому, что, поднимая глаза
от своей тарелки, я каждый раз встречал устремленный на меня взор мисс Вернон, в
котором, мне казалось, я прочел глубокое участие, смешанное с сожалением и
укором. Я стал придумывать способ объясниться с нею и принести свои извинения,
когда она дала мне понять, что решила облегчить мне эту задачу, и назначила
свидание сама.
- Кузен Фрэнсис, - обратилась она ко мне, назвав меня так же, как называла
остальных Осбалдистонов, хотя, по справедливости, я не имел права числить себя
ее родичем, - я нынче утром встретила трудный текст у Данте в "La Divina
Commedia" (Божественной комедии" (итал.).) не окажете ли вы мне любезность
пройти со мной в библиотеку и помочь мне разобрать его? Когда же вы раскроете
для меня неясную мысль загадочного флорентинца, мы догоним остальных на
Березовой Косе и посмотрим, удастся ли нашим охотникам выследить барсука.
Я, разумеется, изъявил готовность услужить ей, Рэшли предложил нам свою
помощь.
- Я лучше владею, - сказал он, - искусством выслеживать мысль Данте среди
метафор и элизий его дикой и мрачной поэмы, чем выгонять безобидного маленького
пустынника из его пещеры.
- Прошу извинить меня, Рэшли, - сказала мисс Вернон, - но так как вам
предстоит занять место мистера Фрэнсиса в конторе торгового дома, вы должны
передать ему обязанности по обучению вашей ученицы в Осбалдистон-холле. Впрочем,
мы позовем вас, если в том появится надобность, так что, прошу вас, не смотрите
так сумрачно. К тому же стыдно вам так мало смыслить в охоте. Что вы ответите,
если ваш дядя с Журавлиной улицы спросит вас, по каким приметам выслеживают
барсука?
- Правда, Ди, правда! - сказал со вздохом сэр Гилдебранд. - Я не
сомневаюсь, Рэшли позорно провалится, если ему устроят экзамен. А он мог бы
набраться полезных знаний, как все его братья: он, можно сказать, вскормлен на
лугах, где знания сами растут из земли; но эта шутовская погоня за французской
модой и книжной премудростью, за всяческими новшествами, и ренегаты, и
ганноверская династия так изменили мир, что я не узнаю нашу старую добрую
Англию. Едем с нами, Рэшли; ступай принеси мне мою рогатину. Кузина не нуждается
сегодня в твоем обществе, а я не позволю, чтоб Диане докучали. Никто не скажет,
что в Осбалдистон-холле была одна только женщина, да и ту уморили в неволе.
Рэшли поспешил исполнить приказание отца - однако, проходя, успел шепнуть
Диане:
- Полагаю, что мне следует из скромности привести с собою дуэнью Церемонию
и постучать, когда я подойду к дверям библиотеки?
- Нет, нет, Рэшли, - сказала мисс Вернон, - дайте отставку вашему
фальшивому наперснику, великому магу Лицемерию, и это вернее откроет вам
свободный доступ к нашим классическим занятиям.
С этими словами она направилась в библиотеку, и я последовал за нею, -
чуть не добавил: как преступник на казнь, но, помнится, я уже раз, если не два,
употребил это сравнение. Итак, скажу без всяких сравнений: я последовал за мисс
Вернон с чувством глубокого и вполне понятного замешательства. Я много заплатил
бы, чтоб избавиться от него. Это чувство казалось мне унизительным и недостойным
джентльмена при тех обстоятельствах, так как я достаточно долго дышал воздухом
континента и усвоил себе, что молодому человеку, когда красивая дама предложит
ему беседу с глазу на глаз, приличествует легкость тона, учтивость и нечто вроде
благовоспитанной самоуверенности.
Однако моя английская совесть оказалась сильнее французского воспитания, и
я представлял собою, думается мне, довольно жалкую фигуру, когда мисс Вернон,
величественно усевшись в тяжелом библиотечном кресле, как судья, готовящийся к
слушанию важного дела, жестом пригласила меня занять стоявший напротив стул (я
опустился в него, как подсудимый на свою скамью) и тоном горькой иронии повела
разговор.
* ГЛАВА XIII
Проклят, кто первый ядом напоил
Оружье, кованное для убийства.
Но тот вдвойне погибели достоин,
Кто влил отраву в чашу круговую
И вместо жизни в жилах смерть вселил.
Неизвестный автор
- Честное слово, мистер Фрэнсис Осбалдистон, - сказала мисс Вернон, словно
считая себя вправе обращаться ко мне тоном укоризненной иронии всякий раз, когда
ей заблагорассудится поупражняться в нем, - ваша репутация здесь повышается,
сэр. Не ожидала я от вас таких способностей. Вчерашней пробой вы, можно сказать,
доказали, что вправе числиться почетным членом осбалдистонского общества. Вы
сдали экзамен на мастера.
- Я искренне винюсь в своей невоспитанности, мисс Вернон, и в оправдание
могу сказать лишь то, что перед тем мне сделаны были некоторые сообщения,
которые меня чрезвычайно взволновали. Я сознаюсь, что вел себя дерзко и глупо.
- Вы несправедливы к самому себе, - сказала моя безжалостная наставница. -
По всему, что я видела сама и что слышала от людей, вы в течение одного вечера
счастливо успели проявить во всем блеске разнообразные и непревзойденные
достоинства, отличающие ваших братьев каждого в отдельности: кроткое великодушие
доброжелательного Рэшли, воздержанность Перси, холодное мужество Торнклифа,
искусство Джона в натаскивании собак, наклонность Дикона по каждому поводу
биться об заклад, - и все это представлено, мистер Фрэнсис, в едином вашем лице;
в выборе же времени, места и обстоятельств вы показали вкус и проницательность,
достойные мудрого Уилфреда.
- Сжальтесь, мисс Вернон, - сказал я; признаюсь, отповедь казалась мне не
более суровой, чем я заслужил своим поступком, особенно если принять во
внимание, от кого она исходила, - и простите, если я сошлюсь в извинение
безрассудств, которыми редко грешу, на обычаи этого дома и края. Я далек от
того, чтобы их одобрять, но, по свидетельству Шекспира, доброе вино - хороший
приятель, и каждый живой человек может иногда подпасть под его влияние.
- Да, мистер Фрэнсис, но Шекспир вкладывает эту апологию и панегирик в
уста величайшего негодяя, изображенного его пером. Однако я не стану
злоупотреблять возможностью, доставленной мне вашей цитатой, и не обрушусь на
вас теми доводами, какими злосчастный Кассио отвечает искусителю Яго. Я хочу
только дать вам понять, что в замке есть человек, которому все-таки обидно
видеть, как способный, одаренный юноша готов погрязнуть в болоте, в котором
каждый вечер полощутся обитатели этого дома.
- Я только набрал воды в сапоги, уверяю вас, мисс Вернон, и скверный запах
тины сразу отбил у меня охоту сделать хоть шаг дальше.
- Мудрое решение, - ответила мисс Вернон, - если вы твердо на нем стоите.
Но то, что я слышала, меня глубоко огорчило, и я заговорила о вашем деле прежде,
чем о своем. Вчера за обедом вы
...Закладка в соц.сетях
