Жанр: Классика
Роб рой
...как не у Дианы Вернон, были и
средства, и нужные сведения, и готовность предотвращать опасности,
подстерегавшие меня повсюду на моем пути? " Снова и снова пересматривал я все
необычайные обстоятельства в свете этой обольстительной мысли. Она вкрадывалась
в мой ум - сперва, в предобеденные часы, довольно робко, потом, к началу моей
скромной трапезы, принялась смелей разворачивать свои соблазны, а в последующие
полчаса стала так дерзка и навязчива (чему содействовали, быть может, несколько
выпитых мною стаканов превосходного белого вина), что я в отчаянной попытке уйти
от обманчивого и небезопасного искушения оттолкнул от себя стакан, отодвинул
тарелку, схватил шляпу и бросился на улицу, на свежий воздух, как тот, кто бежит
от собственных мыслей. Но, может быть, я только уступил тем самым чувствам, от
которых, казалось, желал убежать, потому что ноги сами собой принесли меня к
мосту через Клайд - месту rendez-vous (свидания (франц.).), назначенного моим
таинственным доброжелателем.
Хотя я не садился за обед, пока не минул час вечерней службы (в чем я,
кстати сказать, уступил религиозной совести моей хозяйки, не решавшейся подать
постояльцу горячий обед между двумя воскресными проповедями, а также приказанию
моего неведомого друга - сидеть до сумерек у себя в комнате), все же к месту
встречи я пришел за несколько часов до условленного времени. Ожидание, как вы
легко поверите, было томительно; и едва ли я сумею объяснить вам, как протекло
для меня время. Люди - старые и молодые, но все степенные и важные ради
воскресного дня - прохаживались группами по большому открытому лугу, что лежит
на северном берегу Клайда и служит здешним жителям одновременно местом для
беленья холстов и для прогулок, или мерили тихими шагами длинный мост,
соединяющий город с южной половиной графства. В них мне только и запомнилось
общее для всех, но нисколько не нудное набожное настроение, чувствовавшееся в
каждой маленькой компании; у некоторых, быть может, напускное, но искреннее у
большинства, оно приглушало буйное веселье у молодых, побуждая их к более
спокойным, но и более содержательным беседам, а людей постарше удерживало от
резких выпадов и затяжных споров. Как ни много народу проходило мимо, не слышно
было все же громкого гула голосов; мало кто поворачивал назад для недолгой
прогулки, к чему, казалось, располагал этот праздничный вечер и прелесть
окружающего пейзажа; все спешили домой или к месту отдыха. Для того, кто привык
проводить воскресенье так, как это принято за границей, пусть даже среди
французских кальвинистов, подобный способ соблюдать святость седьмого дня
отдавал чем-то иудейским, но вместе с тем поражал и трогал. Безотчетно
чувствовал я, что, слоняясь таким образом по берегу и, значит, сталкиваясь с
новыми и новыми прохожими, которые, не мешкая, направлялись каждый к себе домой,
я неизбежно должен возбудить любопытство, а может быть, и осуждение; поэтому я,
свернув с людной дороги, нашел для своего ума несложное занятие в выискивании
таких маршрутов для этого кружения на месте, при которых подвергался бы
наименьшей опасности привлечь к себе внимание. Аллеи, пересекавшие широкий луг и
обсаженные деревьями, как в Сент-Джеймском парке в Лондоне, позволяли мне
осуществлять эти ребяческие маневры.
И вот, проходя по аллее, я услышал, к своему удивлению, резкий и
самодовольный голос Эндрю Ферсервиса, из надменности говорившего громче, чем
позволяли себе другие в этот торжественный день. Я поспешил спрятаться за
деревьями, хоть это едва ли соответствовало достоинству джентльмена, - но не
представилось более простого способа ускользнуть от глаз садовника, а может
быть, и от его навязчивого усердия и еще более навязчивого любопытства. Когда он
проходил мимо, я слышал, как он передает человеку важного вида, в черном
кафтане, в шляпе с опущенными полями, в женевском плаще, следующую беглую
характеристику, в которой я, при всей ее карикатурности, не мог, однако, не
признать сходства.
- Да, мистер Хамморго, так оно и есть, как я вам говорю. Он не вовсе
сумасшедший, нет: иногда у него как будто бы и появляются проблески здравого
смысла, то есть так, знаете, сверкнула искорка и погасла, но голова забита
трухой: помешался на стихотворстве. Увидит какой-нибудь корявый, разлапый дуб и
заглядится на него, точно на грушу, увешанную сочным дюшесом; а голая скала и
какой-нибудь ручеек под нею ему любезней огорода с цветущей гречихой и самыми
деликатными овощами; потом он лучше будет чесать язык с безмозглой девчонкой
Дианой Вернон (по-моему, ее могли бы звать Дианой Эфесской, потому что она та же
язычница, даже хуже язычницы - католичка, истинная католичка! ), - так вот, он
лучше будет чесать язык с нею или с другой какой-нибудь вертихвосткой, чем
слушать полезные наставления трезвого и положительного человека, такого, как мы
с вами, мистер Хамморго. Разумный довод - этого, сэр, он просто не выносит,
склонен только к тщеславию и суесловию; а раз он даже сказал мне (несчастное
ослепленное создание! ), что псалмы Давида - превосходная поэзия. Как будто
святой псалмопевец думал о трескучих рифмах и разной пустой дребедени вроде его
собственных глупых побрякушек, которые он называет стихами! Да поможет ему
Господь! Две строчки Дэви Линдсея побьют все, что накропал этот рифмоплет.
Вас не удивит, что, слушая такой превратный отчет о моем характере и
занятиях, я подумывал о том, как бы мне при первом удобном случае преподнести
мистеру Ферсервису приятный сюрприз - например, проломить ему череп. Его
приятель выражал свое внимание только короткими: "Скажите на милость! ", "Да
неужели? " - и тому подобными возгласами, заполняя ими естественные промежутки в
словоизлияниях мистера Ферсервиса, пока не вставил наконец более длинное
замечание, смысл которого я мог уяснить себе только по ответу моего честного
проводника.
- Высказать ему начистоту, что я о нем думаю, говорите вы? А кто останется
в дураках, если не Эндрю? Да это, голубчик мой, бешеный дьявол! Ни дать ни взять
старый кабан Джайлза Хезертэпа - только замахнись на него дубинкой, он кинется
на тебя и раздерет клыками. Взять, говорите вы, расчет? .. Право, сам не знаю,
почему я не беру у него расчета. Но в конце концов, парень он неплохой и нужно,
чтобы смотрел за ним заботливый человек. Хватки у него нет настоящей. И деньги
текут у него между пальцами, как вода, так что не худо стоять к нему поближе,
когда у него в руке кошелек, - а он его редко выпускает из рук. И потом, он от
хорошего корня, родня у него высокая... Лежит мое сердце к этому бедному,
беспечному юнцу, мистер Хамморго, да и жалованье как-никак...
К концу своих назидательных рассуждений мистер Ферсервис несколько снизил
голос, как и подобало при беседе в общественном месте в воскресный вечер, и
вскоре я уже не мог слышать их разговор. Вспыхнувшая во мне злоба быстро
улеглась, когда я напомнил самому себе, что мог бы сказать по такому случаю тот
же Эндрю: "Не держи уха у скважины, а то как раз услышишь о себе недобрую
молву", - и что каждому, кто вздумает подслушивать, как обсуждают его особу в
лакейской, придется испытать на себе ланцет такого анатома, как мистер
Ферсервис.
Это происшествие было полезно тем, что и оно само и возбужденные им
чувства заняли часть свободного времени, которым я так тяготился.
Вечер переходил в ночь, и спустившаяся мгла одела широкую гладь
полноводной реки сначала в темный и однотонный колорит, потом в унылый и
тусклый, местами разрываемый отсветами ущербного бледного месяца. Тяжелый
древний мост, перекинутый через Клайд, был теперь лишь смутно различим и
напоминал тот мост через багдадскую долину, который описывает Мирза в своем
бесподобном видении. Низкие арки, видимые так же неясно, как и темный поток под
их сенью, казались скорее пещерами, поглощающими черные воды реки, чем
пропускавшими их воротами. С приближением ночи кругом становилось все тише.
Временами проскальзывал над рекой мерцающий огонек, провожая домой небольшую
группу обывателей, возвращавшихся, верно, со званого ужина - единственная
воскресная трапеза, которой строгие пресвитериане после дневного воздержания и
молитв разрешают придать праздничный характер. Временами слышался цокот копыт:
сельский житель, проведя воскресенье в Глазго, спешил восвояси. Но шумы эти
слышались все реже, прохожих становилось все меньше. Наконец улицы и вовсе
обезлюдели, и я мог наслаждаться одинокой прогулкой по берегу Клайда в
торжественной тишине, нарушаемой только мерным боем часов на колокольнях.
Время уже близилось к полуночи, а мое нетерпение перед лицом неизвестности
с каждой минутой усиливалось и стало наконец почти невыносимым. Я спрашивал, не
поддался ли я на шутку дурака, на бред сумасшедшего или на козни негодяя. И я
шагал по маленькой набережной или дамбе у входа на мост в невыразимой тревоге и
муке. Наконец двенадцать ударов зазвенели над городом, слетая с колокольни
епархиальной церкви святого Мунго, и тотчас на звон отозвались другие, словно
ревностные прихожане. Еще не смолкло эхо от последнего удара, как на мосту
показалась, двигаясь от южного берега реки, человеческая фигура - первая, какую
я увидел за истекшие два часа. Я пошел ей навстречу с таким чувством, точно от
исхода свидания зависела моя судьба, - так усугубило мою тревогу затянувшееся
ожидание. Все, что мне удалось разглядеть в пешеходе, пока мы приближались друг
к другу, было то, что ростом он скорее ниже среднего, но, видимо, силен, плотен
и мускулист; одет он был в кафтан для верховой езды. Я замедлил шаг и, когда мы
сошлись, почти остановился, ожидая, что он обратится ко мне. Но, к моему
несказанному разочарованию, он прошел мимо, не заговорив, а у меня не было
повода первому обратиться к человеку, который хоть и появился точно в
назначенный час, мог тем не менее оказаться совершенно посторонним. Я замер на
месте, когда он прошел мимо меня, и глядел ему вслед, не зная, должен я
следовать за ним или нет. Незнакомец дошел почти до северного конца моста, потом
стал, оглянулся и, повернув назад, снова направился ко мне. Я решил, что на этот
раз не дам ему промолчать, как молчат привидения, которые, по народному поверью,
не могут сами начать разговор, покуда с ними не заговорили.
- Поздно вы гуляете, сэр, - сказал я, когда он снова поравнялся со мной.
- Мне назначено здесь свидание, - был ответ. - И вам как будто тоже,
мистер Осбалдистон?
- Значит, вы то самое лицо, которое предложило мне встретиться здесь в
столь необычный час?
- Да, - ответил незнакомец. - Следуйте за мной, и вы узнаете, какие были у
меня на то причины.
- Прежде чем следовать за вами, я должен узнать ваше имя и намерения, -
возразил я.
- Я человек, - был ответ, - а мои намерения дружественны.
- Человек! - повторил я. - Это слишком короткое определение.
- Оно достаточно для того, кто не может предложить иного, - сказал
незнакомец. - У кого нет имени, нет друзей, нет денег, нет родины, тот вправе
все-таки называться человеком; и у кого все это есть - тоже не более как
человек.
- Все же это слишком общее определение. Во всяком случае, его
недостаточно, чтобы внушить доверие тому, кто вас не знает.
- Тем не менее большего я говорить о себе не намерен. В вашей воле
следовать за мной или отказаться от тех сведений, которые я хотел вам сообщить.
- Вы не можете сообщить мне те сведения здесь? - спросил я.
- Их вы получите не от меня, а увидите все своими глазами. Вы должны
следовать за мной или остаться в неведении касательно того, что я могу вам
сообщить.
Было что-то резкое, решительное, даже суровое в обхождении этого человека,
отнюдь не внушавшее безоговорочного доверия.
- Чего вам бояться? - сказал он нетерпеливо. - Или вы думаете, ваша жизнь
кому-нибудь так нужна, что у вас попробуют ее отнять?
- Я ничего не боюсь, - возразил я твердо, хоть и несколько поспешно. -
Ведите, я следую за вами.
Мы направились, вопреки моему ожиданию, обратно к городу и немыми
призраками бок о бок скользили по пустынным и безмолвным улицам. Высокие и
угрюмые каменные фасады с затейливыми украшениями и наличниками казались еще
выше и черней в неверном свете месяца. Несколько минут мы шли в полном молчании.
Наконец мой проводник заговорил:
- Вам не страшно?
- Я отвечу вашими же словами, - сказал я, - чего мне бояться?
- Вы находитесь с незнакомым вам человеком, может быть с недругом, в таком
месте, где у вас нет друзей и много врагов.
- Я не боюсь ни вас, ни их: я молод, ловок и вооружен.
- Я безоружен, - ответил мой проводник, - но это не меняет дела: рука,
когда захочет, всегда найдет оружие. Вы сказали, что ничего не боитесь; но если
бы вы знали, кто идет рядом с вами, вас, наверно, охватил бы трепет.
- Почему? - возразил я. - Повторяю: я не боюсь ничего, что вы могли бы
сделать.
- Ничего, что я мог бы сделать? Пусть так. Но вас не страшат последствия,
какие могут произойти, если вас застанут с человеком, одно только имя которого,
произнесенное шепотом на этой безлюдной улице, заставило бы камни встать и
завопить: "Держи его, держи! ", чья голова оценена, и половина жителей Глазго
могла бы на ней разбогатеть, как на найденном кладе, когда бы им посчастливилось
схватить ее владельца за ворот; чей арест встречен был бы в Эдинбурге
ликованием, точно весть о величайшей победе на полях Фландрии?
- Кто же вы такой, что ваше имя должно вселять подобный трепет? - сказал
я.
- Вам я не враг, раз я веду вас в такое место, где сам я, если буду
опознан, тотчас получу колодки на ноги и пеньковый галстук на шею.
Я остановился посреди мостовой и отступил на шаг, чтобы как можно лучше
разглядеть своего проводника при ночном свете и получить возможность к обороне в
случае внезапного нападения.
- Вы сказали, - проговорил я, - или слишком много, или слишком мало:
слишком много, чтобы внушить мне доверие к вам, к незнакомцу, который сам
признает, что подлежит каре законов той страны, где мы находимся, и слишком
мало, если не докажете, что суровый закон преследует вас несправедливо.
Дав мне договорить, он сделал шаг в мою сторону. Я невольно отступил и
положил руку на эфес шпаги.
- Как, - сказал он, - на безоружного? На друга?
- Я еще не знаю, друг ли вы мне и впрямь ли безоружны, - возразил я. - И,
сказать по совести, ваш разговор и обхождение дают мне право усомниться и в том
и в другом.
- Вы говорите как мужчина, - ответил мой проводник, - и я уважаю того, чья
рука может защитить голову. Скажу вам прямо и откровенно: я веду вас в тюрьму.
- В тюрьму! - воскликнул я. - По какому праву и за какую провинность? Вы
скорей отнимете у меня жизнь, чем свободу. Можете драться со мной, но я не
сделаю ни шагу дальше.
- Я веду вас в тюрьму, - сказал он, - не как арестанта. Я не шериф, -
добавил он, высокомерно выпрямившись, - и не понятой. Я веду вас на свидание с
заключенным, от которого вы услышите, что грозит вам в настоящее время. Вашу
свободу этот визит не ставит в опасность, мою - гораздо больше. Но я охотно иду
навстречу риску ради вас, потому что риск не смущает меня и мне по душе молодой
вольнолюбивый пыл, не знающий другого защитника, кроме обнаженного клинка.
Пока он это говорил, мы достигли главной улицы и остановились перед
большим строением из тесаного камня, украшенным, как я, казалось, мог различить,
железными решетками в окнах.
- Н-да, - сказал незнакомец, при переходе к тону развязной беседы меняя
правильную английскую речь на шотландский говор, - немало дали бы провост и
почтенные бэйли города Глазго, чтобы запрятать в свою тюрьму и наградить
железными подвязками молодчика, который сейчас стоит перед ее воротами, вольный
как серна. Но немного было бы им от этого проку: пусть бы даже они меня туда
засадили с тяжелейшей гирей на каждой ноге, они нашли бы наутро пустую камеру.
Идемте, однако, чего вы стали?
С этими словами он постучал в низкую дверцу, и хриплый голос, точно
человека пробудили от сна или раздумья, отозвался:
- Кто там? Что еще? Какого черта вам понадобилось в ночной час? Это против
правил, против всяких правил!
Протяжный тон, которым произнесены были последние слова, показывал, что
говоривший снова расположился вздремнуть. Но мой проводник заговорил громким
шепотом:
- Дугал, друг! Забыл? Ха нун Грегарах! (Это Грегор (гэльск.).)
- Черт меня подери, если я забыл! - быстро и весело прозвучало в ответ, и
я услышал, как привратник бойко захлопотал за воротами.
Мой проводник обменялся с ним несколькими словами на совершенно незнакомом
мне языке. Были отодвинуты засовы, но осторожно, словно привратник опасался
производить шум, и мы вступили в караульную глазговской тюрьмы - небольшую, но с
толстыми стенами комнату, откуда поднималась наверх узкая лестница, а две или
три низкие двери вели в помещение на одном уровне с воротами, защищенными
ревностной силой слуховых окон, засовов и болтов. Стены были, как подобало
месту, украшены кандалами и другими страшными приспособлениями, служившими,
возможно, еще менее человечным целям, а вперемежку с ними висели алебарды,
ружья, пистолеты старинного образца и прочее оружие для защиты и нападения.
Проникнув так неожиданно, так непредвиденно - и тайком - в эту твердыню
шотландского правосудия, я вспомнил свое приключение в Нортумберленде и невольно
подосадовал на игру случая, которая снова без всякой провинности с моей стороны
грозила привести меня в опасное и неприятное столкновение с законами страны,
куда я прибыл чужеземным гостем.
* ГЛАВА XXII
Взгляни вокруг, Астольфо, юный друг:
Сюда людей (за то, что были бедны)
Богатый посылает голодать -
От злой болезни горькое лекарство.
Здесь, задыхаясь в сырости и вони,
Надежды гаснет светоч. Но к огарку,
Покуда тлеет, - грубый, своевольный
Отчаянья безумного разгул
Поднес зажечь свой смольный адский факел -
Светить делам, которых бедный узник
Не совершил бы и под страхом смерти,
Пока в нем душу не убили цепи.
"Тюрьма", сцена III, акт 1
Едва переступив порог, я обратил пытливый взгляд на своего проводника, но
лампа в комнате горела слишком слабо и не позволила как следует разглядеть его
черты. Привратник держал в руке фонарь, но свет падал больше на его собственное
лицо, не столь для меня занимательное. Он похож был на дикого зверя с косматой
рыжей гривой и рыжей бородой, в которых почти совсем терялись черты его лица,
поразившие меня только одним - той бурной радостью, что загорелась в них при
виде моего проводника. В жизни не встречал я ничего, что отвечало бы так полно
моему представлению о невежественном, диком, первобытном человеке, взирающем на
кумир своего племени. Он скалил зубы, он дрожал, он смеялся, он был готов
расплакаться - если в самом деле не плакал. Его лицо как будто говорило: "Куда
пойти мне? Что для вас мне сделать? " Полное подчинение, хлопотливая
услужливость и преданность... Неловкая попытка - но боюсь, что иначе я не сумею
описать выражение этого лица. А голос... Человек точно захлебывался от восторга
и способен был произносить только междометия вроде: "Ох, ох! Ну-ну! Давно она
вас не видаль! ", или другие возгласы, такие же короткие, на том же неведомом
языке, на котором он переговаривался с моим спутником, когда мы стояли за
воротами тюрьмы, или на ломаном английском. Мой проводник принимал этот бурный
порыв обожания и радости, как государь, с юных лет привыкший к дани поклонения
от всех окружающих: она уже не трогает его, но он все же готов отвечать обычными
изъявлениями монаршей учтивости. Мой таинственный покровитель любезно протянул
привратнику руку и ласково спросил:
- Как поживаешь, Дугал?
- Ох, ох! - проговорил Дугал, несколько понизив голос и озираясь вокруг
настороженно и тревожно. - Ох! Видеть вас тут... тут! Ох, что станется с вами,
если проведает начальство, толстобрюхие мерзавцы бэйли!
Мой проводник приложил палец к губам и сказал:
- Не бойся, Дугал, твои руки никогда не запрут меня в камеру.
- Не запрут, никогда не запрут! Они бы... она... я скорей потерпел бы,
чтобы их отрубили по локоть. Но когда вы опять отправитесь туда? Вы не забудете
меня предупредить... ведь я ваш бедный родственник, видит Бог, всего в седьмом
колене.
- Я дам тебе знать, Дугал, как только начну осуществлять свои планы.
- Душой своей клянусь, как только вы дадите мне знать, будь то в
воскресный вечер, я швырну ключи в голову начальнику тюрьмы или выкину иную
штуку, а утром в понедельник только меня и видели!
Мой таинственный незнакомец прервал восторженные уверения Дугала, опять
обратившись к нему на том неведомом языке (на гэльском, как узнал я позже),
вероятно разъясняя, какая ему требовалась сейчас услуга. Ответ: "Всем сердцем,
всей душой", - и еще много слов, сказанных невнятно, но в том же тоне, выразили
готовность привратника исполнить то, что ему было предложено. Он поправил фитиль
в своей чуть не погасшей лампе и подал мне знак следовать за собой.
- Вы не пойдете с нами? - спросил я, глядя на своего проводника.
- В этом нет нужды, - ответил тот, - мое присутствие может вас стеснить.
Лучше я останусь здесь и обеспечу вам отступление.
- Верю, что вы меня не оставите в опасности, - сказал я.
- Всякую опасность я здесь разделяю с вами, а для меня она вдвойне грозна,
- сказал спокойно незнакомец, и было невозможно ответить ему недоверием.
Я последовал за тюремщиком, который, не заперев за собой внутренней двери,
повел меня по винтовой лестнице, потом по длинной узкой галерее; затем, открыв
одну из нескольких дверей, выходивших в коридор, он втолкнул меня в небольшую
комнатку, поставил лампу на некрашеный стол и, указав глазами на плохонькую
койку в углу, проговорил вполголоса:
- Она спит.
Она? Кто "она"? Неужели в этой обители горя - Диана Вернон?
Я взглянул на койку и скорее разочаровался, чем обрадовался, когда понял,
что первое подозрение меня обмануло. Я увидел красный колпак и под ним лицо,
немолодое и некрасивое, обрамленное седой двухдневной щетиной. С первого взгляда
я сразу успокоился за судьбу Дианы Вернон; со второго - когда спящий очнулся от
тяжелого сна, зевнул и протер глаза, - я разглядел черты действительно совсем
иные, а именно - черты моего бедного друга Оуэна. Я на минуту выступил из
освещенного круга, чтобы дать время старику прийти в себя, вспомнив, по счастью,
что в эту келью скорби я вторгся незваный и что всякий переполох может повлечь
за собой пагубные последствия.
Между тем злосчастный педант, опершись на одну руку, а другой почесывая
затылок, приподнялся на койке и голосом, в котором сильнейшее раздражение
боролось с сонливостью, вскричал:
- Заявляю вам, мистер Дугал или как вас там величают, если мой законный
отдых будет таким образом нарушаться, я в конечном итоге буду вынужден
жаловаться лорд-мэру!
- С ней хочет говорить один шентльмен, - ответил Дугал, сразу из дикого
горца, который только что с буйным восторгом приветствовал моего таинственного
проводника, - превратившись в угрюмого и непреклонного тюремщика, и,
повернувшись на каблуках, вышел из камеры.
Не так-то скоро втолковал я заспанному узнику, кто я такой; когда же он
наконец узнал меня, безграничное отчаяние охватило добряка, так как он, конечно,
вообразил, что меня привели сюда разделить с ним заключение.
- О мистер Фрэнк, какую беду навлекли вы на свою голову и на фирму! О себе
я не думаю, я только рядовая цифра, так сказать, но вы - вы были для вашего отца
общим итогом, его omnium (всего, итого (лат.).), вам предстояло сделаться первым
человеком в первом торговом доме первого города в мире, - и вот вас запирают в
гнусную шотландскую тюрьму, где даже не допросишься щетки счистить грязь с
одежды!
Он сердито стал тереть некогда безупречно чистый коричневый камзол, к
которому теперь пристали нечистоты с пола тюремной камеры. Привычка к
чрезвычайной опрятности усиливала его страдания.
- Смилуйся над нами, праведное небо! - продолжал он. - Какая новость
потрясет биржу! Подобного не бывало со времени битвы при Альмансе, когда общий
урон англичан составил пять тысяч человек убитыми и ранеными, не говоря о прочих
потерях, не занесенных в баланс; но это покажется пустяком перед вестью, что
Осбалдистон и Трешем прекратили платежи!
Прервав его сетования, я сказал ему, что попал сюда не в качестве
заключенного, хотя едва ли смогу объяснить, как явился в это место в столь
неурочный час. На все его вопросы я отмалчивался и настойчиво ставил свои,
встревоженный его бедственным положением, пока наконец не выпытал все сведения,
какие он мог мне сообщить. Отчет получился довольно смутный: Оуэн отлично умел
разбираться в тайнах коммерческого делопроизводства, зато во всем, что лежало
вне этой сферы, он, как вы знаете, не отличался понятливостью.
Сообщение его сводилось к следующему. Из двух корреспондентов моего отца в
городе Глазго, где он вел много дел в связи со своими шотландскими подрядами, о
которых я упоминал выше, и отец мой и Оуэн предпочитали обязательного и
сговорчивого Мак-Витти. Господа Мак-Витти, Мак-Фин и Компания в сношениях со
знаменитой английской фирмой спешили при каждом случае выказать уступчивость; в
прибылях же и в комиссиях они, как смиренные шакалы, беспрекословно
довольствовались тем, что соблаговолит им оставить лев. Как бы ни была мала
перепадавшая им доля барыша, она всегда была, как они выражались, "достаточной
для их скромной конторы", и сколько бы ни выпадало им при этом хлопот, они
всегда "понимали, что никакими услугами не оплатят доверия и постоянного
покровительства своих почитаемых лондонских друзей".
Распоряжения моего отца были для Мак-Витти и Мак-Фина все равно что законы
мидян и персов, которые нельзя было ни менять, ни оспаривать, ни даже обсуждать;
и педантичность, проявляемая Оуэном в деловых сношениях, - а он был великим
поборником формальностей, в особенности когда мог сам предписывать им их ex
cathedra (Буквально: с кафедры (лат.) - то есть авторитетно, тоном, не
допускающим возражений или обсуждений.), - тоже, по-видимому, каз
...Закладка в соц.сетях
