Жанр: Классика
Роб рой
...бителей звали будто бы Осбалдистоном или
что имя это было упомянуто в переговорах между ними - вздор, которому нельзя
придавать значения. А что касается недоброжелательных отзывов о моей семье, то я
готов, к удовлетворению судьи, секретаря и самого истца, доказать, что исповедую
ту же религию, что и его друг, диссидентский пастор, воспитан в принципах
революции как верноподданный короля и в качестве такового требую личной
неприкосновенности и защиты закона, которую обеспечил англичанину великий
переворот.
Судья заерзал, взял понюшку из табакерки и был, казалось, в сильном
смущении, тогда как великий законник мистер Джобсон со всею своею
профессиональной велеречивостью стал распространяться о статье тридцать
четвертой статутов Эдуарда III, по которой мировой судья полномочен задержать и
засадить в тюрьму всякого, против кого у него есть улики или подозрения. Негодяй
умудрился даже обернуть против меня мои же показания, утверждая, что коль скоро
я сам, по собственному моему заверению, принял обличье разбойника или
злоумышленника, то я тем самым добровольно подверг себя подозрениям, на которые
жалуюсь, и подвел себя под действие закона, "намеренно облачив свое поведение в
цвета и одежды преступности".
Все его доводы и его судейский жаргон я отразил негодованием и насмешкой и
добавил, что могу, если нужно, представить поручительство моих родных, которое
судья не может отвести, не совершив тем самым правонарушения.
- Извините меня, мой добрый сэр, извините, - сказал несчастный секретарь,
- перед нами тот случай, когда закон не допускает ни поручительства, ни залога:
преступник, задержанный на основании тяжелых улик, по статье третьей статутов
короля Эдуарда, не может быть отпущен на поруки, причем в законе сделана особая
оговорка о лицах, обвиненных в грабеже, или в покушении на грабеж, или же в
содействии таковому. Его милости, - добавил он, - следует помнить, что такие
лица никак не могут быть освобождены ни по устному, ни по письменному
поручительству.
В этом месте разговор был прерван появлением слуги, который вошел и
передал мистеру Джобсону письмо. Едва пробежав его глазами, секретарь напустил
на себя вид человека, который хочет показать, что досадует на помеху и сознает,
какую ответственность налагают на него его многообразные обязанности, и
воскликнул:
- Боже праведный! Этак у меня не будет времени блюсти ни общественные
интересы, ни мои личные - не дают ни отдыху, ни сроку! От души хотел бы, чтобы в
этих краях поселился еще один джентльмен нашей профессии!
- Боже упаси! - взмолился вполголоса судья. - Вполне довольно и одного из
вашего племени.
- С разрешения вашей милости, здесь дело идет о жизни и смерти.
- Бог ты мой! Надеюсь, не судебное! - сказал встревоженный блюститель
закона.
- Нет, нет, - ответил с важным видом мистер Джобсон. - Дедушка Рутледж из
Граймз-хилла собирается отойти в лучший мир; он послал одного нарочного за
доктором Кил-Дауном, чтобы тот взял его на поруки, а (Kill-Down - убей на месте
(анг.).)другого - за мной, чтобы я уладил его земные дела.
- Ну что ж, поезжайте, - сказал торопливо мистер Инглвуд, - случай может
оказаться из тех, когда закон поручительства не допускает, или обернется так,
что смерть-судья сочтет лекаря неплатежеспособным и отклонит его поручительство.
- Но как же быть? - сказал Джобсон, обернувшись на полпути к дверям. -
Ведь и здесь мое присутствие необходимо. Я могу сейчас же составить приказ об
аресте, а констебль стоит внизу. Вы слышали, - добавил он, понижая голос, -
мнение мистера Рэшли.
Остального, сказанного шепотом, я не разобрал.
Судья ответил громко:
- Нет, любезный, нет, мы подождем вашего возвращения - тут каких-нибудь
четыре мили. Эй, дайте сюда бутылку, мистер Моррис! Не унывайте, мистер
Осбалдистон. И вы, моя роза пустыни, - стаканчик легкого вина освежит румянец на
ваших щеках.
Диана вздрогнула, очнувшись от задумчивости, в которую, казалось, была
погружена, пока между нами шел этот спор.
- Нет, судья, боюсь, как бы румянец не перешел на другую часть лица, где
вряд ли он послужит к украшению. Но я охотно выпью чего-нибудь прохладительного.
И, наполнив стакан водой, она торопливо сделала несколько глотков. Ее
порывистые движения плохо вязались с напускной веселостью.
Мне, однако, было некогда наблюдать за ее поведением, так как я был
слишком занят борьбою с новыми и новыми препятствиями к немедленному
расследованию возведенного на меня позорного и наглого обвинения. Но судья не
поддавался на уговоры разобрать дело до возвращения секретаря: отъезд Джобсона,
видно, радовал его, как школьника праздник. Он упорно старался развеселить
общество, хоть всем нам было не до веселья - мы были озабочены кто собственным
своим делом, кто тревогой за другого.
- Полно, мистер Моррис, вас не первого ограбили и, верно, не последнего. И
сколько теперь ни горюй, пропажу не вернешь. А вы, мистер Осбалдистон, тоже не
первый сорванец, остановивший на дороге честного человека. В молодые дни был у
меня друг-приятель Джек Уинтерфилд, лучший в мире товарищ: скачки ли, петушиный
ли бой - он тут как тут; нас, бывало, водой не разольешь. Подвиньте бутылку,
мистер Моррис, всухую не поговоришь. Много чарок вина опрокинули мы с бедным
Джеком, много ставили ставок на боевых петухов. Был он из хорошей семьи...
острослов... умница, и честнейший был человек, даром что помер такой смертью!
Выпьем в его память, джентльмены. Бедный Джек Уинтерфилд! А раз уж мы заговорили
о нем и о таких вещах, - благо этот окаянный секретарь отправился рыскать по
собственным нуждам и мы сидим уютно в своей теплой компании, - скажу вам, мистер
Осбалдистон: послушайте моего совета и прекратите такие дела. Закон суров, очень
суров. Бедного Джека Уинтерфилда повесили в Йорке, невзирая на все его
родственные связи и всяческие хлопоты, а всего лишь за то, что он отобрал у
одного жирного прасола из западной стороны выручку за двух-трех быков. Вы уже
видели, честный мистер Моррис испугался до полусмерти, и все такое... Довольно,
черт возьми! Верните бедняге его чемодан и кончайте шутку.
У Морриса сразу посветлели глаза, и он, запинаясь, начал уверять, что не
жаждет ничьей крови, когда я пресек для него всякую надежду на полюбовную
сделку, объявив, что я оскорблен предложением судьи, который, очевидно, считает
меня виновным, тогда как меня привело в его дом намерение опровергнуть клевету.
В эту неловкую для всех минуту отворилась дверь, и слуга сказал:
- Вашу честь дожидается неизвестный джентльмен.
Тот, о ком он так доложил, без долгих церемоний вошел в комнату.
* ГЛАВА IX
Вор крадется назад! Поближе стану.
Здесь, возле дома, не посмеет он
Меня обидеть, - а кричать не стоит,
Покуда он не покушался.
"Вдова"
- Неизвестный? - отозвался судья. - Надеюсь, не по делу, потому что я
сейчас...
Но гость его перебил.
- Дело мое довольно беспокойное и щекотливое, - сказал мой старый знакомец
Кэмбел, ибо это был он, тот самый шотландец, с которым я встретился в
Норталлертоне, - и я прошу вашу честь немедленно и внимательно его разобрать.
Полагаю, мистер Моррис, - добавил он, остановив на моем обвинителе необычайно
твердый, почти свирепый взгляд, - полагаю, вы превосходно знаете, кто я такой;
вы, полагаю, не забыли, что произошло при нашей последней встрече на дороге?
Лицо у Морриса вытянулось, стало белым, как сало, зубы его стучали, весь
его вид говорил о крайнем испуге.
- Бросьте праздновать труса, любезный, - сказал Кэмбел, - не щелкайте вы
зубами, точно кастаньетами! Для вас, я думаю, не составит большого труда сказать
господину судье, что вы встречались со мною раньше и знаете меня за человека
состоятельного и почтенного. Вы отлично знаете, что вам предстоит прожить
некоторое время по соседству со мной, и там у меня будет возможность и желание
оказать вам ту же услугу.
- Сэр... сэр... я считаю вас почтенным человеком и, как вы говорите,
состоятельным... Да, мистер Инглвуд, - добавил он кашлянув, - я в самом деле так
думаю об этом джентльмене.
- А мне какое дело до этого джентльмена? - раздраженно ответил судья. -
Один приводит за собой другого, точно рифмы в "Доме, который построил Джек", а
мне не дают ни отдохнуть, ни с друзьями побеседовать.
- Скоро мы вам дадим отдохнуть и побеседовать, сэр, - сказал Кэмбел. - Я
пришел избавить вас от одного хлопотного дела, а не утруждать вас новым.
- Вот как! В таком случае вы здесь желанный гость, каким не часто бывает
шотландец в Англии. Но не будем мешкать! Послушаем, что вы можете нам сообщить.
- Надеюсь, этот джентльмен, - продолжал шотландец, - говорил вам, что ехал
в компании с человеком по имени Кэмбел, когда имел несчастье потерять свой
чемодан?
- Он ни разу не упомянул в своих показаниях этого имени, - сказал судья.
- Ага! Понимаю, понимаю, - подхватил Кэмбел. - Мистер Моррис по своей
деликатности остерегся втягивать чужестранца в судебный процесс на английской
земле; но я отбросил всякую осторожность, когда узнал, что мое свидетельство
необходимо, чтобы оправдать тут одного честного джентльмена, Фрэнсиса
Осбалдистона, на которого пало ложное подозрение. А потому, - добавил он строго,
остановив на Моррисе тот же твердый взгляд, - не будете ли вы любезны
подтвердить судье Инглвуду, что мы действительно в нашем путешествии проехали
вместе несколько миль по собственной вашей настойчивой просьбе, которую вы
повторяли снова и снова в тот вечер, когда мы стояли в Норталлертоне, и что я
вашу просьбу сперва отклонил, но позже, когда я вас нагнал на дороге близ
Клоберри Аллерз, я сдался на ваши уговоры и, отказавшись от намерения продолжать
путь на Ротбери, согласился, на свое несчастье, поехать с вами дальше, куда вам
было нужно.
- Как ни печально, это правда, - отозвался Моррис, не поднимая головы,
которую держал склоненной в знак покорного подтверждения всех фактов,
подсказываемых ему Кэмбелом в этом длинном наводящем вопросе.
- Полагаю, вы можете также клятвенно подтвердить перед его милостью, что я
наилучший свидетель по вашему делу, так как неотступно держался рядом с вами или
близко от вас во время всего происшествия.
- Наилучший свидетель, несомненно, - сказал Моррис с глубоким и тяжелым
вздохом.
- Если так, почему же, черт возьми, вы ему не помогли? - спросил судья. -
Ведь разбойников, по словам мистера Морриса, было только двое. Вас было, значит,
двое против двоих, и оба вы крепкие молодцы.
- Сэр, позвольте мне заметить вашей милости, - сказал Кэмбел, - что я всю
свою жизнь отличался тихим, миролюбивым нравом, никогда не вмешивался в ссоры и
драки. Вот мистер Моррис, который, как я догадываюсь, состоит или состоял в
армии его величества, мог бы с полным для себя удовольствием оказать
сопротивление грабителям, тем более что ехал он, как я опять-таки догадываюсь, с
крупными деньгами; а я - мне нечего было особенно защищать, и как человек мирных
занятий я не хотел подвергаться риску в этом деле.
Я поглядел на Кэмбела. Думается, никогда не доводилось мне видеть такого,
как у него, разительного несоответствия между словами и выражением лица, когда,
с твердой, дерзкой суровостью в резких чертах, он заговорил о своем миролюбии.
Легкая ироническая улыбка играла в углах его рта, помимо воли выражая как будто
тайное презрение к человеку мирного нрава, за какого он счел уместным себя
выдавать, и улыбка эта наводила на странную мысль, что он был причастен к
ограблению Морриса отнюдь не как пострадавший вместе с ним попутчик и даже не
как зритель.
Может быть, то же подозрение мелькнуло и у судьи, потому что у него
вырвалось восклицание:
- Ну и ну! Странная, однако, история!
Шотландец, видно, разгадал его мысли - он скинул маску лицемерного
простодушия, под которой таилось нечто подозрительное, и заговорил более
откровенным и непринужденным тоном:
- Сказать по правде, я принадлежу к тем благоразумным людям, которые не
прочь и подраться, если есть за что; когда же на нас напали эти мерзавцы,
драться мне было не из-за чего. Но чтоб ваша милость удостоверилась, что я
человек доброго имени и нрава, я попрошу вас взглянуть на это свидетельство.
Мистер Инглвуд взял у него из рук бумагу и прочитал вполголоса:
- "Настоящим удостоверяется, что предъявитель сего, Роберт Кэмбел из...
(из какого-то места, которого мне не выговорить, - вставил судья), человек
хорошего происхождения и мирного поведения, отправляется в Англию по личным
делам..." - и так далее, и так далее. "Дано сие за нашей собственноручной
подписью в нашем замке Инвер... Инвера... papa... Аргайл".
- На всякий случай я счел нужным получить это свидетельство достойного
вельможи (здесь он поднял руку, словно прикладывая ее к полям шляпы) - МакКаллумора.
- Мак-Каллум... кого, сэр? - переспросил судья.
- У того, кого южане зовут герцогом Аргайлом.
- Я очень хорошо знаю, что герцог Аргайл знатный и доблестный дворянин и
горячо любит свою родину. Я был в числе тех, кто держал его сторону в тысяча
семьсот четырнадцатом году (Анахронизм или просто описка: Джон Аргайл (один из
членов шотландского феодального рода Кэмбелов) занял пост главнокомандующего
шотландской армии в 1712, а не в 1714 году. Ошибка тем явственней, что действие
настоящего романа развивается в 1714-1715 годах (Прим. автора.)), когда он выбил
из седла герцога Марлборо и занял пост главнокомандующего. Побольше бы таких,
как он, среди нашей знати! В те дни он был честным тори, другом и соратником
Ормонда. А к нынешнему правительству он пошел на службу, как и я, ради мира и
спокойствия в своей стране; ибо я не допускаю мысли, что великим человеком
руководила, как утверждают иные горячие головы, боязнь лишиться своих земель и
полка. Его свидетельства, как вы это называете, мистер Кэмбел, вполне для меня
достаточно. Что же вы можете сказать по поводу ограбления мистера Морриса?
- С вашего разрешения, сэр, скажу кратко, что мистер Моррис с тем же
основанием мог бы обвинить еще не родившегося на свет младенца или даже меня
самого, как обвинил он этого молодого джентльмена, мистера Осбалдистона. Я
свидетельствую, что разбойник, которого он принял за него, был не только меньше
его ростом и толще его, но в чертах лица, ибо я успел разглядеть его лицо, когда
у него съехала маска... словом, он не имел ничего общего с мистером
Осбалдистоном. И я полагаю, - добавил он с непринужденным, но строгим видом,
повернувшись к мистеру Моррису, - джентльмен согласится, что я лучше его мог
разглядеть участников происшествия, так как из нас двоих я, думается мне,
сохранил больше хладнокровия.
- Согласен, сэр, вполне с вами согласен, - сказал Моррис, подавшись назад,
в то время как Кэмбел, как бы в подтверждение своих слов, стал надвигаться на
него вместе со стулом. - И я готов, сэр, - добавил он, обращаясь к мистеру
Инглвуду, - взять назад свои показания касательно мистера Осбалдистона. Я прошу
вас, разрешите ему, сэр, отправиться по его делам, а мне - по моим. У вашей
милости есть, верно, дело к мистеру Кэмбелу, а я тороплюсь.
- Значит, направим ваше заявление куда следует, - сказал судья и швырнул
бумагу в огонь. - Вы свободны, мистер Осбалдистон. И вы, мистер Моррис, надеюсь,
вполне довольны?
- Еще бы! - сказал Кэмбел, не сводя глаз с Морриса, который уныло улыбался
судье. - Доволен, как жаба под бороной. Но не бойтесь ничего, мистер Моррис, мы
с вами выйдем вместе. Я хочу проводить вас до большой дороги, чтобы с вами не
стряслось беды. (Надеюсь, вы верите, что я вам это говорю как честный человек? )
А там мы с вами расстанемся, и если мы не встретимся добрыми друзьями в
Шотландии, это будет не по вашей вине.
Медленно озираясь исполненным ужаса взглядом, как осужденный на казнь
преступник, когда ему сообщают, что его ждет повозка, Моррис стал подниматься.
Но, встав, все-таки, видно, поддался сомнению.
- Говорят тебе, голубчик, не бойся, - повторил Кэмбел. - Я сдержу слово.
Эх, овечья душа! Будто не знаешь: надо слушаться доброго совета, иначе мы
никогда не нападем на след твоего чемодана. Лошади наши готовы. Попрощайся с
судьей, любезный, покажи свое южное воспитание.
Ободряемый таким образом, Моррис откланялся и вышел в сопровождении
мистера Кэмбела. Но он еще не оставил дом, как им, по-видимому, овладели новые
сомнения и страхи, ибо я слышал, как Кэмбел повторял в прихожей свои уверения и
увещания: "Клянусь спасением моей души, ты можешь быть спокоен, как на огороде у
своего папаши. Тьфу! У этого детины с черной бородой сердце точно у куропатки!
Идем, парень! Ну, собрались с духом и пошли! "
Голоса замерли на лестнице, и вскоре стук копыт возвестил нам, что Моррис
с шотландцем оставили резиденцию судьи.
Радость мистера Инглвуда по поводу благополучного окончания дела,
сулившего блюстителю законов некоторые хлопоты, омрачалась мыслью о том, как
посмотрит на такое разрешение вопроса его секретарь, когда вернется.
- Насядет на меня теперь Джобсон из-за этих окаянных бумаг! Мне, пожалуй,
не следовало их уничтожать. А, к черту! Уплатим ему "судебные издержки", и он
угомонится. А теперь, мисс Ди Вернон, всех я освободил, а вас не отпущу: сейчас
мы подпишем приказ и сдадим вас на этот вечер под стражу матушке Блейкс, моей
старой ключнице, и мы пошлем за моей соседкой Масгрейв, и за мисс Докинс, и за
вашими двоюродными братьями, и позовем старого Кобза, скрипача; а мы с Фрэнком
Осбалдистоном разопьем бутылочку и через полчаса составим вам приличную
компанию.
- Искренне вас благодарим, - возразила мисс Вернон, - но мы, к сожалению,
должны спешить назад, в Осбалдистон-холл, где никто не знает, что с нами
сталось. Надо успокоить дядю относительно Фрэнка, о котором он тревожится не
меньше, чем если бы дело шло о любом из его сыновей.
- Охотно верю, - сказал судья. - Когда его старшего сына Арчи постиг
дурной конец в злополучном деле сэра Джона Фенвика, старый Гилдебранд выкликал
его, бывало, по имени наравне с остальными шестью, а потом жаловался, что вечно
забывает, которого из его сыновей повесили. Так что, правда, раз уж вам нужно
ехать - спешите домой и успокойте его отеческую тревогу. Но слушай, мой Дикий
Вереск, - сказал он тоном благодушного предостережения и за руку притянул мисс
Вернон к себе поближе, - в другой раз предоставь закону идти своим путем и не
суй свой изящный пальчик в его старое, прокисшее тесто, в которое накрошена
всякая тарабарщина, французская и латинская. И пускай уж, Ди, моя красавица,
пускай молодцы показывают друг другу дорогу в болотах, а то еще ты сама
собьешься с пути, провожая их, мой прелестный Блуждающий Огонек.
Сделав это предостережение, он пожелал мисс Вернон всего хорошего и столь
же любезно распростился со мною:
- Ты, мне кажется, хороший юноша, мистер Фрэнк. Я помню также твоего отца
- мы с ним были школьные товарищи. Слушай, дружок, не рыскай ты поздно ночью и
не болтай со случайным проезжим на королевской дороге. Помни, друг мой: не
каждый верноподданный короля обязан понимать дурачества, и преступление - плохой
предмет для шутки. А тут еще бедная Ди Вернон! Она, можно сказать, брошена одна
среди мирского простора - скачи, лети куда хочешь, куда влечет тебя безрассудная
воля. Ты не обидишь Ди, или, честное слово, для такого случая я тряхну стариной
и сам выйду драться с тобою, хотя, признаюсь, нелегко мне будет раскачаться. Ну,
отправляйтесь с Богом, а я закурю трубку и предамся размышлениям. Вспомним, как
в песне поется:
Индийский лист за миг истлеет;
Так сила в мышцах ослабеет,
Так молодость сгорит дотла.
И ляжет старость, как зола.
Куря табак, об этом помышляй!
Обрадованный проблеском чувства и разума у судьи, казалось, обленившегося
и привыкшего потакать всем своим слабостям, я обещал не забывать его
предостережения и дружески распрощался с честным блюстителем закона и его
гостеприимным домом.
В приемной для нас была приготовлена еда, но мы только слегка перекусили;
а во дворе нам вышел навстречу тот самый слуга сэра Гилдебранда, который раньше
принял у нас лошадей; его, как сообщил он мисс Вернон, прислал мистер Рэшли,
наказав подождать нас и проводить до дому. Мы ехали некоторое время молча.
Сказать по правде, я был так ошеломлен событиями этого дня, что не решался
первый прервать молчание. Наконец мисс Вернон заговорила, как будто высказывая
вслух свои мысли:
- Да, Рэшли может внушать страх, удивление - что угодно, только не любовь.
Он делает что пожелает и превращает всех в своих марионеток. Есть у него актеры,
готовые исполнить любую роль, какую он для них придумает, есть изобретательность
и присутствие духа, благодаря которым он находит выход в самых трудных
положениях.
- Значит, вы думаете, - сказал я, отвечая скорее на ее мысль, чем на
высказанные слова, - что мистер Кэмбел, явившийся так удивительно кстати и
унесший моего обвинителя, как сокол куропатку, был агентом мистера Рэшли
Осбалдистона?
- Так я предполагаю, - ответила Диана. - Мало того - я сильно подозреваю,
что едва ли ваш сокол прилетел бы вовремя, если бы я не встретила случайно Рэшли
в прихожей судьи.
- В таком случае я обязан благодарностью главным образом вам, моя
прелестная покровительница?
- Да, пожалуй, - был ответ Дианы. - И прошу вас, считайте, что вы уже
принесли мне свою благодарность и я ее приняла с благосклонной улыбкой, потому
что не люблю выслушивать всерьез докучные слова и, чего доброго, отвечу зевком,
а не пристойными случаю любезностями. Словом, мистер Фрэнк, я захотела вам
помочь, и, к счастью, это оказалось в моих силах; и со своей стороны я прошу вас
об одной только милости - больше об этом не вспоминать. Но кто ж это едет нам
навстречу?
Летит, румянцем огненным горя,
В коня кровавые вонзая шпоры!
Неужели сам усерднейший служитель закона? Не кто иной, как мистер Джозеф
Джобсон?
Так и оказалось: навстречу нам скакал в отчаянной спешке и, как тотчас
выяснилось, в крайне дурном расположении духа мистер Джозеф Джобсон. Он подлетел
к нам и осадил коня, когда мы уже хотели с легким поклоном проскакать мимо.
- Так, сэр, мисс Вернон... Гм! Гм! Вижу, вижу, - поручительство принято в
мое отсутствие. Понимаю. Но я хотел бы знать, кто составил бумагу, только и
всего. Если его милость намерен часто прибегать к такой форме судопроизводства,
советую ему подыскать другого секретаря, потому что я, разумеется, подам в
отставку.
- Но разве нет другого выхода, мистер Джобсон? - сказала Диана. - Судья
мог бы предложить своему теперешнему секретарю не отлучаться ни на час. Кстати,
мистер Джобсон, как вы нашли фермера Рутледжа? Надеюсь, он был в силах
подписаться, приложить печать и передать вам завещание из рук в руки?
Этот вопрос, казалось, еще больше разжег бешенство законника. Он глядел на
мисс Вернон с таким возмущением, с такой злобой, что я чуть не поддался
искушению ударом хлыста выбить его из седла, и только мысль о его ничтожестве
удержала меня.
- Фермер Рутледж, сударыня? - отозвался служитель закона, как только
негодование позволило ему издать членораздельные звуки. - Фермер Рутледж
находится в столь же добром здравии, как и вы. Его болезнь, сударыня, - обман,
сплошной обман и подвох; и если вы не знали этого раньше, так знайте теперь.
- Вот тебе и на! - отозвалась мисс Вернон с видом крайнего и простодушного
изумления. - Нет, вы шутите, мистер Джобсон!
- Отнюдь не шучу, сударыня, - возразил разгневанный писец, - мало того:
доложу вам, что этот жалкий старый дуралей обозвал меня кляузником - кляузником,
сударыня! - и сказал, что я пришел вынюхивать работу, сударыня, когда я имею не
больше оснований выслушивать о себе такие вещи, сударыня, чем всякий другой
джентльмен моей профессии, особенно ежели вспомнить, что я секретарь мирового
суда и утвержден в этой должности согласно Trigesimo Septimo Henrici Octavi, а
также Primo Gulielmi (Тридцать седьмому параграфу статутов Генриха VIII и
первому - Вильгельма (лат.).) - по первой статье статутов короля Вильгельма,
сударыня, вечной памяти короля Вильгельма, бессмертного нашего избавителя от
папистов и лженаследников, от деревянных башмаков и грелок, мисс Вернон.
- Да, скучная штука - деревянные башмаки, а грелка еще того скучнее, -
ответила девушка, которой явно доставляло удовольствие распалять его ярость. -
Приятно, что вы сейчас, по-видимому, не нуждаетесь в грелке, мистер Джобсон.
Боюсь, дедушка Рутледж в своей неучтивости не ограничился руганью. Вы уверены,
что он вас не побил?
- Побил, сударыня? Никто, - вскричал он запальчиво, - никто на свете меня
не побьет, смею вас уверить, сударыня!
- Бьют, сэр, по заслугам, - сказал я, - ваша манера разговаривать с
молодою леди так непристойна, что, если вы не измените тона, я не поленюсь
собственноручно вас проучить!
- Проучить, сэр? .. И кого - меня, сэр? Вы знаете, кому вы это говорите,
сэр?
- Да, сэр, - ответил я. - По вашим словам, вы секретарь здешнего мирового
суда, а по разъяснению дедушки Рутледжа - кляузник. Ни то, ни другое не дает вам
права дерзить молодой и знатной леди.
Мисс Вернон, положив руку мне на плечо, воскликнула:
- Оставьте, мистер Осбалдистон, я не допущу избиения мистера Джобсона. Я
не настолько к нему благосклонна, чтоб разрешать вам коснуться его особы хотя бы
кончиком хлыста: он на это ведь жил бы по крайней мере три месяца. К тому же вы
и так достаточно задели его самолюбие - вы его назвали дерзким.
- Я не придаю значения его словам, мисс, - сказал секретарь, немного
присмирев. - К тому же, "дерзкий" такое слово, за которое едва ли можно привлечь
к ответу. Но "кляузник" - это злейшая клевета, и старик Рутледж поплатится за
нее, как и все те, кто злорадно ее повторяет, нарушая тем самым общественное
спокойствие, а лично меня лишая доброго имени.
- Не тревожьтесь, мистер Джобсон, - сказала мисс Вернон, - вы же знаете:
где нет улик, там, как признает ваш собственный закон, сам король бессилен. Что
же касается вашего доброго имени - право, я от всей души желаю вам счастья его
утратить и жалею того бедняка, которому оно достанется в добычу.
- Превосх
...Закладка в соц.сетях
