Жанр: Классика
Эдинбургская темница
...е стану больше говорить об этом трудном деле. Если ты можешь,
Джини, с чистой совестью свидетельствовать за эту несчастную... - Тут голос его
прервался. - Ведь она тебе сестра, хоть и грешница, хоть и падшая... Она дочь
святой женщины, которая ныне на небесах. Покойница была тебе вместо матери,
Джини... Но если совесть тебе не позволяет - поступай по совести, и да будет над
нами воля Божья. - С этими словами он вышел, оставив дочь в горестном раздумье.
Какая новая тяжесть легла бы на душу старого Динса, уже и так согнувшегося
под бременем горя, если бы он знал, что дочь истолковала его казуистические
рассуждения не как дозволение следовать собственному разумению в мелочных
контроверзах пресвитерианства, но как совет нарушить одну из священных
заповедей, одинаково чтимых христианами всех сект.
- Возможно ли? - сказала себе Джини, когда дверь за отцом закрылась. - Он
ли говорил сейчас со мной или это бес принял его обличье, чтобы дать мне
погибельный совет? Сестра, осужденная на смерть, и отец, указующий мне путь к ее
спасению! Господи, избави меня от страшного искушения!
Теряясь в догадках, она на мгновение подумала, что отец толкует девятую
заповедь буквально, то есть как запрещение лжесвидетельствовать именно против
ближнего, но не в пользу его. Однако ее ясный и неиспорченный ум, всегда
различавший добро и зло, тотчас же отверг толкование, столь узкое и столь
недостойное божественного законодателя. Джини терзалась и не знала, на что
решиться. Боясь поговорить с отцом начистоту, чтобы не услышать совет, которому
она не могла следовать, страдая за сестру и особенно страдая от сознания, что
спасительное средство находится в ее руках, но совесть не позволяет ей применить
его, она металась, точно челн в бурном море, и, подобно челну, имела лишь один
якорь - веру в провидение и решимость исполнить свой долг.
Твердое благочестие Батлера и его привязанность были бы ей лучшей опорой в
эти тяжелые минуты; но ему все еще было запрещено отлучаться из Либбертона; а
она едва умела писать, и сомнения ее были такого свойства, что она не сумела бы
изложить их в письме. Ей пришлось поэтому всецело положиться на собственное
разумение.
Немало печалило Джини и то, что она не могла услышать из уст сестры
подтверждение ее невиновности, хотя и верила в нее всем сердцем.
Двойная игра, которую Рэтклиф вел во время облавы на Робертсона, не
помешала ему получить награду и должность, что, впрочем, нередко достается
именно тем, кто ведет двойную игру. Шарпитло, почуявший в нем родственную душу,
замолвил за него слово перед городскими властями; немало смягчило их и то
обстоятельство, что он добровольно остался в тюрьме, когда толпа взломала ворота
и он легко мог бы спастись. Таким образом, он получил полное прощение. И вскоре
Джеймс Рэтклиф, известный на всю Шотландию вор и взломщик, оправдал старую
пословицу и был приставлен стеречь других воров.
Заняв этот ответственный пост, Рэтклиф не раз выслушивал просьбы мудрого
Сэдлтри и других друзей семьи Динс о том, чтобы сестрам было разрешено свидание.
Но судебные власти, озабоченные поимкою Робертсона, строго запретили это,
надеясь таким образом скорее выведать у них что-либо о беглеце. Джини ничего не
могла о нем сказать. Она заявила мистеру Мидлбургу, что ничего не знала о
Робертсоне и только потому пришла в ту ночь на его зов, что он обещал указать ей
средство спасти сестру, а какое - о том знают лишь Бог да ее совесть. Его
намерения, местопребывание и планы, его прошлое, настоящее и будущее были ей
неизвестны, и сообщить ей было нечего.
Эффи хранила молчание по другой причине. Напрасно ей предлагали смягчение
наказания и даже помилование, лишь бы она дала сведения о своем возлюбленном.
Единственным ответом ее были слезы; а когда ее допрашивали чересчур настойчиво,
она отвечала непочтительно и дерзко.
Суд над ней откладывали несколько раз в надежде добиться от нее сведений
по делу, интересовавшему магистрат несравненно больше ее собственной вины или
невиновности. Наконец терпение судебных властей истощилось; даже Мидлбург не мог
больше добиваться для нее отсрочек, и день суда был назначен.
Только тогда Шарпитло, вспомнив обещание, данное им Эффи Динс, а скорее
всего уступив настояниям миссис Сэдлтри, которая на правах соседства не
переставала укорять его и называть язычником за то, что он мог так жестоко
разлучить бедных сестер, дал наконец разрешение на свидание.
Накануне страшного дня, назначенного для суда, Джини допустили к сестре;
тяжелая это была встреча! Но ей, как видно, суждено было испить всю чашу
страданий во искупление грехов и безумств, к которым она была непричастна. Ровно
в полдень, в назначенный для свидания час, Джини впервые за несколько месяцев
встретилась со своей несчастной, грешной и заблудшей сестрой в обители
несчастий, греха и заблуждений.
* ГЛАВА XX
О, милая сестра, оставь мне жизнь!
Все, что свершишь ты для спасенья брата,
Природа не сочтет за преступленье,
А в доблесть обратит.
"Мера за меру" (Перевод Ф.Миллера.)
Рэтклиф открыл ей дверь. Снимая тройные засовы, этот человек без стыда и
совести спросил ее с усмешкой, от которой она содрогнулась, помнит ли она его.
Ответом было едва слышное, робкое "нет".
- Вот те раз! Забыла Мусхетов кэрн, лунную ночь, Роба и Рэта? - сказал он
с той же усмешкой. - Короткая же у тебя память, красотка моя!
Если что-нибудь могло еще усилить горе Джини, это было сознание, что
сестра ее находится на попечении такого негодяя. Однако в этой испорченной
натуре были проблески человечности. Он всю жизнь воровал, но ни разу не пролил
крови и не проявил жестокости, а в теперешней должности показал, что не чужд
сострадания. Это, однако, не было известно Джини, которая, вспомнив сцену у
Мусхетова кэрна, едва решилась сказать ему, что имеет разрешение судьи Мидлбурга
на свидание с сестрой.
- Знаю, знаю, милая; мне даже особо приказано не оставлять вас одних.
- Неужели? - спросила Джини с мольбой в голосе.
- А ты как думала? - ответил тюремщик. - И что худого, если Джим Рэтклиф
послушает вас? Что бы вы ни сказали, я вас, женщин, и так знаю насквозь.
Говорите, что хотите, я ничего не передам; разве что будете совещаться, как бы
разнести тюрьму.
Говоря это, Рэтклиф ввел Джини в камеру, где содержалась Эффи.
Все утро, в ожидании этой встречи, стыд, страх и отчаяние попеременно
овладевали несчастной узницей. Но когда дверь открылась, все это сменилось одним
чувством - радостью; бросившись сестре на шею, она воскликнула: "О Джини, моя
Джини! Как долго мы не видались! " Джини прижала ее к груди с тем же восторгом;
но этот краткий миг промелькнул и угас, как нежданный луч солнца средь грозовых
туч. Сестры подошли к тюремной койке и сели рядом, держась за руки и не сводя
друг с друга глаз, но не произнося ни слова. Так оставались они целую минуту;
свет радости постепенно гас в их глазах, сменяясь грустью, затем отчаянием; они
снова бросились друг другу в объятия и горько зарыдали.
Даже черствый тюремщик, который повидал на своем веку немало зрелищ,
притупивших в нем и совесть и чувства, не мог остаться равнодушным. Это
выразилось у него в небольшом знаке внимания, казалось бы, совсем ему не
свойственном. Незастекленное окно камеры было открыто, и слепящие лучи солнца
падали прямо на койку, где сидели страдалицы. Тихо и почти благоговейно Рэтклиф
прикрыл ставень, как бы набрасывая покров на горестное зрелище.
- Ты больна, Эффи, - были первые слова Джини. - Ты тяжко больна.
- Пусть бы мне было в десять раз хуже! - был ответ. - Чего бы я ни дала,
чтоб умереть до завтрашнего утра! А что отец? Но я теперь не дочь ему... У меня
никого нет... Зачем я не лежу на кладбище Ньюбэтл рядом с матерью! ..
- Будет тебе! - сказал Рэтклиф, от души желая утешить ее. - Нечего уж такто
отчаиваться. Многих зайцев травят, да не всех убивают. Адвокат Лангтейл
выручал людей и не из таких бед. А стряпчему Нихилу Новиту тоже не впервой
добиваться отсрочек. Хорошо, у кого такие защитники! Повесят или не повесят,
можно быть спокойным, что все будет сделано как следует. Да еще такая красивая
девчонка! Причесалась бы немного - и будешь хоть куда. К такой красотке и судьи
не будут строги. Это вот меня, старого черта, они готовы вздернуть хоть за
блошиную шкурку, кровопийцы!
Сестры ничего не ответили на эти безыскусные утешения. Погруженные в свое
горе, они позабыли о самом присутствии Рэтклифа.
- О, Эффи! - говорила старшая. - Как могла ты скрывать от меня свое
положение? Неужели я это заслужила? Скажи ты хоть словечко - мы бы погоревали,
конечно, но такой беды не случилось бы!
- А какая была бы от этого польза? - спросила узница. - Нет, Джини, я
погибла, как только нарушила обет, для которого я заложила страницу в Библии.
Смотри, - сказала она, доставая священную книгу, - она сама открывается на этом
месте. О, Джини, какие грозные слова!
Взяв Библию сестры, Джини увидела, что роковая закладка отмечала
знаменательные слова книги Иова: "Он совлек с меня славу мою и снял венец с
головы моей. Кругом разорил меня, и я отхожу; и, как дерево, он исторг надежду
мою".
- Все так и есть, - сказала Эффи. - Я утратила венец - честь свою. Я
теперь - засохшее, вывороченное дерево, брошенное на дороге, под ноги людям.
Помнишь, отец прошлой весной выкорчевал у нас во дворе терновый куст в цвету?
Так он и лежал, пока скотина не затоптала в грязь все цветочки. Не думала я,
когда жалела тот кустик, что и сама буду такая же...
- Но зачем ты мне не открылась? - повторила Джини, рыдая. - Если б я с
чистой совестью могла присягнуть, что знала о твоей беде, тебе не грозила бы
казнь.
- Не грозила бы? - переспросила Эффи с некоторой живостью, ибо жизнь
дорога даже тем, кто ею тяготится. - Откуда ты это знаешь, Джини?
- От одного сведущего человека, - ответила Джини, которой не хотелось
называть соблазнителя сестры.
- Но кто же он? Скажи, заклинаю тебя! - сказала Эффи, приподымаясь. - Кому
до меня теперь дело? Скажи, Джини, уж не он ли?
- Да скажи ты ей, не мучь бедняжку! - вмешался Рэтклиф. - Готов спорить,
что это тебя научил Робертсон, когда говорил с тобой у Мусхетова кэрна.
- Это верно, Джини? - сказала Эффи, жадно хватаясь за эти слова. - Это он,
Джини? Вижу, что он! Бедный! А я еще укоряла его про себя за бессердечие, а ведь
ему самому грозит смерть - бедный Джордж!
Возмущенная этим проявлением нежности к виновнику несчастья, Джини
воскликнула:
- О, Эффи, как можешь ты так говорить об этом человеке?
- Мы должны прощать своим врагам, - сказала бедная Эффи, но тихо и
смущенно, ибо в глубине души сознавала, что чувства, которые она все еще
сохраняла к своему обольстителю, отнюдь не были похожи на христианское
милосердие, за которое она пыталась их выдать.
- Ты столько выстрадала из-за него и все еще его любишь? - спросила сестра
с укоризной и жалостью.
- Если б я не любила его так, как редко дано любить женщине, - ответила
Эффи, - я не была бы сейчас здесь. А такую любовь разве скоро вырвешь из сердца?
Только вместе с сердцем... Если хочешь меня порадовать, повтори мне все, слово в
слово. Скажи, он жалел бедную Эффи?
- К чему об этом говорить, - сказала Джини. - Ему самому надо было
спасаться и некогда было много разговаривать.
- Неправду ты говоришь, а еще святая! - сказала Эффи со слабой искоркой
своей прежней нетерпеливой живости. - Ты не знаешь, на что он пошел, чтобы
спасти меня. - Но тут, оглянувшись на Рэтклифа, она умолкла.
- Ишь, умница! - сказал с обычной своей усмешкой Рэтклиф. - Думает, что,
кроме нее, никто ничего не видел. Джентльмен Джорди вломился сюда не за одним
только Портеусом - знаю! Да только ты, как и я, не захотела бежать... Что ты на
меня так смотришь? Я, может, и еще кое-что знаю.
- Боже! - вскричала Эффи, вскакивая с места и бросаясь перед ним на
колени. - Значит, ты знаешь, что сделали с моим ребенком? Сыночек мой! Родимый
мой! Несчастный мой безвинный! Скажи, скажи! Господь тебе воздаст, а я вечно
буду за тебя молиться... Скажи, где мое дитя - плод моего греха, наследник моих
страданий? Кто его похитил, что с ним сделали?
- Ну вот еще! - проворчал тюремщик, стараясь высвободиться из крепко
вцепившихся в него рук. - Будто я и впрямь все знаю! Ребенок? Откуда мне знать
про твоего ребенка? Спросила бы у старухи Мардоксон, если сама не знаешь.
Ответ этот убил смутную и безумную надежду, внезапно вспыхнувшую в
несчастной; она упала ничком на каменный пол и забилась в сильных судорогах.
Джини Динс обладала не только ясным умом, но и неизменным присутствием
духа, не оставлявшим ее в самые тяжелые минуты.
Не давая воли своему горю, она поспешила на помощь сестре всеми доступными
ей средствами, которые Рэтклиф, надо сказать к его чести, охотно и проворно
помог ей раздобыть. Когда Эффи пришла в себя настолько, что могла продолжить
свою беседу с сестрой, он даже догадался отойти в дальний угол, чтобы не мешать
им.
Узница снова принялась жалобно умолять Джини пересказать ей все
подробности ее свидания с Робертсоном, и Джини не смогла отказать ей в этом.
- Помнишь, Эффи, - сказала она, - когда мы еще жили в "Вудэнде", ты
захворала лихорадкой, а твоя покойная мать рассердилась на меня - зачем я
напоила тебя молоком. Ты просила, а тебе было нельзя. Но тогда ты была ребенком,
а теперь взрослая женщина. Неужели ты и теперь станешь просить того, что тебе
вредно? Но будь что будет! Я не умею тебе отказать, когда ты о чем-нибудь молишь
со слезами.
Эффи снова кинулась в ее объятия и, осыпая ее поцелуями, зашептала:
- Ведь я так давно даже имени его не слышала! Если б ты только знала, как
мне хочется узнать, что он меня жалеет, помнит...
Джини вздохнула и начала рассказывать все, что произошло между нею и
Робертсоном, стараясь, однако, быть краткой. Эффи, не выпуская руки сестры из
своей и не сводя с нее глаз, с жадностью ловила каждое ее слово. "Бедный! Бедный
Джордж! " - вырывалось у нее время от времени. Когда Джини кончила, она долго
молчала.
- И это он тебе посоветовал? - были первые ее слова.
- Да; слово в слово, как я тебе говорю, - отвечала сестра.
- Он хочет, чтобы ты им что-то сказала и спасла мою молодую жизнь?
- Он хочет, чтобы я лжесвидетельствовала, - ответила Джини.
- А ты ему сказала, - продолжала Эффи, - что не хочешь отвести от меня
смерть... А мне еще нет восемнадцати лет!
- Я сказала, - ответила Джини, с ужасом видя, какое направление приняли
мысли ее сестры, - что не могу лгать под присягой.
- Какая же тут ложь! - воскликнула та, снова став на миг похожей на
прежнюю Эффи. - Неужели мать убьет своего ребенка? Убить? Да я отдала бы жизнь,
лишь бы взглянуть на него одним глазочком!
- Я верю, - сказала Джини, - что ты в этом так же неповинна, как сам
младенец.
- Спасибо и на том, - сказала Эффи холодно. - А то ведь праведницы вроде
тебя всегда подозревают нас, грешных, во всех мерзостях.
- Обидно мне это слышать от тебя, Эффи, - сказала Джини со слезами,
чувствуя и несправедливость укора и вместе с тем сострадание к душевному
состоянию, которое заставило Эффи произнести его.
- Может быть, - сказала Эффи, - а все-таки ты не можешь простить мне мою
любовь к Робертсону. А как мне его не любить? Он ведь тоже любит меня больше
собственной жизни и души. Он рискнул своей головой, он взломал тюремные ворота,
чтобы освободить меня. Будь он на твоем месте... - Тут она умолкла.
- Я тоже отдала бы за тебя жизнь, - сказала Джини.
- Что-то не верится, - сказала сестра. - Ведь тебе надо всего-навсего
сказать одно слово: если это и грех, так у тебя еще будет время покаяться.
- Это одно слово - тяжкий грех, особенно когда он совершен предумышленно.
- Ладно, Джини, - сказала Эффи. - Я и сама еще помню катехизис. Не будем
больше говорить об этом. Ты останешься безгрешной, успокойся. А я - я тоже скоро
успокоюсь навеки.
- А ведь верно, - вмешался Рэтклиф, - одно словечко - и ты спасешь ее от
виселицы. Что тут долго думать? Эх, взяли бы меня в свидетели! Я бы к какой
хочешь книге приложился, мне не привыкать. Ведь тут жизнь человеческая! Сколько
раз я давал эту самую присягу всего-навсего за бочонок бренди!
- Не надо, - сказала Эффи. - Будь что будет. Прощай, сестра. Не задерживай
мистера Рэтклифа. И зайди еще разок, прежде чем... - Тут она умолкла и страшно
побледнела.
- Неужели мы так расстанемся? - сказала Джини. - И неужели тебе придется
погибнуть? О Эффи, взгляни на меня и скажи, чего ты хочешь. Я, кажется, и тут не
сумею тебе отказать.
- Нет, Джини, - ответила ее сестра с усилием. - Я передумала. Я и раньше
была хуже тебя, а теперь я и вовсе пропащая. Зачем тебе грешить ради меня? Видит
Бог, когда я в своем уме, я никого бы не заставила согрешить ради своего
спасения. Я могла бежать из тюрьмы в ту страшную ночь; рядом был друг, он бежал
бы со мной на край света, он меня защитил бы от всех бед. А я сказала: на что
мне жизнь, когда погибла честь? Это тюрьма меня сломила. Бывает, что я готова
отдать все сокровища Индии, только бы остаться жить. Знаешь, Джини, у меня тут
тоже бывает бред, как тогда, в лихорадке. Тогда мне мерещились вокруг кровати
волки с огненными глазами и кабан вдовы Батлер. А теперь - высокая черная
виселица... Будто я стою под ней, а вокруг - толпа, и тысячи глаз смотрят на
бедную Эффи Динс, и все хохочут, и все говорят. "Так вот кого Джордж Робертсон
называл Лилией Сент-Леонарда! " И лезут, и строят мне гримасы, и куда ни
поглядишь - всюду лицо старухи Мардоксон. Вот точно так она хохотала, когда
сказала мне, что мне не видать больше моего ребеночка. Боже! Если б ты знала,
Джини, как страшно она на меня глядела! - Сказав это, она закрыла глаза руками,
словно пряталась от ужасного видения.
Джини Динс провела с сестрой два часа, стараясь узнать от нее что-либо,
что могло бы послужить к ее оправданию. Но Эффи ничего не прибавила к тому, что
отвечала на первом своем допросе и о чем читатель узнает в свое время. Ей не
поверили, сказала она, а больше ей говорить нечего.
Наконец Рэтклиф с сожалением сообщил сестрам, что им пора расставаться.
- Сейчас сюда придет мистер Новит, а может, даже и сам мистер Лангтейл.
Этот всегда не прочь поглядеть на пригожую девчонку, хоть бы и в тюрьме.
С трудом оторвавшись от сестры и много раз обняв ее, Джини вышла из
камеры. Тяжелые засовы вновь разлучили ее с дорогим ей существом. Несколько
освоившись со своим грубым провожатым, она предложила ему немного денег, прося
доставить сестре все возможные удобства. К ее удивлению, Рэтклиф не принял
подношения.
- Я на промысле не был жаден до крови, - сказал он. - А теперь, на покое,
не пристало мне и до серебра очень уж быть жадным. Не надо мне твоих денег. Я и
так для нее постараюсь. А ты, может, еще передумаешь? Ведь присяга-то дается
правительству, так что тут и греха никакого нет. Я знавал одного священника -
хороший был священник, хоть его за что-то там лишили сана, - так и тот однажды
взял грех на душу: присягнул за фунтовую пачку табака. Да ты и сама уж, верно,
передумала, только мне не говоришь. Что ж, не надо. А сестру твою я сейчас
накормлю, напою горячим и уговорю соснуть после обеда, а то ведь ночью она глаз
не сомкнет. Уж я-то эти дела знаю. Нынешняя ночь - хуже всего. Перед судом никто
не спит, а перед казнью, бывает, что спят как убитые. И ничего тут удивительного
нет: неизвестность хуже всего. Чем пальцу болеть, лучше его напрочь отрубить.
* ГЛАВА XXI
И если даже пригвоздят
Тебя к позорному столбу,
Ты знай, что верный друг с тобой
Разделит горькую судьбу.
Джимми Доусон
Проведя почти все утро в молитве (ибо сострадательные соседи взялись
сделать за него работу по хозяйству), Дэвид Динс вышел к завтраку. Глаза его
были опущены: он боялся взглянуть на Джини, не зная, решила ли она явиться в
суд, чтобы дать показания в пользу сестры. Наконец он робко взглянул на ее
платье, пытаясь таким образом заключить, собирается ли она в город. Джини была
одета опрятно и скромно, но по одежде нельзя было угадать, куда она собралась.
Она сняла свое обычное платье, но не оделась по-праздничному, как обычно
одевалась в церковь или в тех - крайне редких - случаях, когда шла в гости. Чтото
подсказывало ей, что надо одеться чистенько, но вместе с тем отложить даже те
скромные украшения, которые она разрешала себе по праздникам. Таким образом,
ничто в ее одежде не выдавало ее намерений.
Скромный завтрак остался в то утро нетронутым. Каждый из них делал вид,
что ест, когда другой смотрел на него, но с отвращением клал ложку, когда в этом
притворстве не было надобности.
Томительные минуты ожидания наконец прошли. Гулкий бой часов Сент-Джайлса
возвестил, что до начала судебного заседания остается час. Джини поднялась с
непонятным ей самой спокойствием, накинула плед и стала собираться в путь.
Твердость ее составляла странный контраст мучительным колебаниям, заметным в
каждом движении ее отца. Тому, кто не знал их обоих, трудно было бы поверить,
что первая была кроткой и несмелой деревенской девушкой, а второй - человеком
суровым, гордым и непреклонным, который некогда с величайшей стойкостью перенес
за свою веру самые тяжкие испытания. Эта перемена ролей объяснялась тем, что
Джини уже приняла твердое решение и знала все неизбежные его последствия, тогда
как отец ее ничего не знал о нем и терзался, стараясь угадать, что она покажет
на суде и как это может повлиять на приговор.
Он нерешительно следил глазами за дочерью, которая готовилась уходить и в
последнюю минуту оглянулась на него с невыразимой тоской.
- Доченька, я бы... - сказал он и поспешно стал отыскивать свою палку и
шерстяные рукавицы, показывая этим свое намерение сопровождать ее - намерение,
которое он не в силах был выразить словами.
- Отец, - сказала Джини, отвечая не на слова его, а на эти сборы, - может,
вам лучше не ходить?
- Господь мне поможет, - ответил Динс, стараясь говорить твердо. - Я
пойду.
Продев руку дочери в свою, он зашагал так быстро, что она с трудом
поспевала за ним. Но одно обстоятельство выдало его растерянность.
- А шапка-то? - сказала Джини, заметив, что он вышел с непокрытой головой.
Он вернулся, краснея за свою забывчивость и обнаруженное таким образом
душевное смятение, надел свой большой синий шотландский берет и пошел медленней
и спокойней, точно этот случай напомнил ему о необходимости овладеть собой и
призвать на помощь всю свою решимость. Снова взяв дочь под руку, он направился в
город.
В те времена, как и теперь, заседания суда происходили на Парламентской
площади. Прежде для этого служили здания шотландского парламента. Хотя и
несовершенные с архитектурной точки зрения, здания эти по крайней мере
соответствовали своему назначению и были почтенны своей стариной. Современный
вкус - как я обнаружил в свое последнее посещение шотландской столицы - заменил
эту почтенную старину дорогостоящим сооружением, которое до того неуместно на
фоне окружающих его старинных зданий и до того нелепо само по себе, что его
можно сравнить с носильщиком Томом Эррандом из "Поездки на юбилей", когда он
напялил на себя щегольской костюм Клинчера. Sed transeat cum coeteris erroribus
(Но да минует вместе с другими заблуждениями (лат.).).
На тесной площади уже делались приготовления к мрачной церемонии,
назначенной на этот день. Солдаты городской стражи были на своих постах, то
сдерживая, то грубо отталкивая прикладами мушкетов пеструю толпу, теснившуюся,
чтобы увидеть несчастную обвиняемую, которую должны были провести из соседнего
здания тюрьмы в суд, где решалась ее судьба. Всем нам доводилось с негодованием
видеть, как равнодушно толпа обычно взирает на подобные сцены; если не считать
редких и необычайных случаев, почему-либо вызывающих его сочувствие, народ не
выражает иных чувств, кроме суетливого и бездушного любопытства. Он толкается,
пересмеивается и переругивается с той же беззаботностью, с какой глядит на
праздничное шествие или иное зрелище. Иногда, однако, это поведение, присущее
развращенной черни большого города, сменяется вдруг сочувствием. Так было и на
этот раз.
Когда Динс с дочерью пришли на площадь и начали пробираться к дверям суда,
они оказались в гуще народа и не избегли некоторых неприятностей. Защищаясь от
грубых толчков, достававшихся ему со всех сторон, Динс своим старомодным
костюмом и всем своим видом привлек внимание толпы, которая зачастую метко
определяет человека по внешнему облику.
Да здравствуют виги
В Босуэл-бригге! -
пропел какой-то парень (эдинбургские простолюдины были в то время склонны
к якобитству, должно быть, назло существующему правительству).
Депутат Уильямсон
Взобрался на ступеньки,
А потом на амвон
И воспел Килликрэнки, -
пропела прелестница, ремесло которой легко угадывалось по ее виду.
Оборванный "кэди", или носильщик, которого Дэвид толкнул, пытаясь уйти от
насмешников, крикнул на северном диалекте:
- Чертов камеронец! Ослеп ты, что ли? Чего толкаешь порядочных людей?
- Дорогу церковному старейшине! - сказал другой. - Он идет посмотреть, как
сестра во Господе будет славить Бога на виселице.
- Стыдитесь! - громко крикнул кто-то и тихо, но явственно добавил: - Ведь
это ее отец и сестра.
Все расступились перед страдальцами; самые грубые устыдились и смолкли.
Идя по образовавшемуся проходу, Динс сжал руку дочери и произнес с глубоким
внутренним волнением:
- Ты теперь своими ушами слышишь и своими глазами видишь, над кем глумятся
насмешники и хулители. Не над одними лишь верующими, но и над церковью и над
самою невидимой и благословенной главою ее. Как же тут не сносить с терпением
свою долю насмешек?
Человек, пристыдивший толпу, был не кто иной, как наш старый знакомец
Дамбидайкс, который, подобно валаамовой ослице, отверзал уста лишь в особо
важных случаях. Присоединившись к Динсам, он обрел свою обычную молчаливость и
ввел их в здание суда, не говоря ни слова. Часовые и привратники пропустили их
беспрепятственно. Говорят даже, будто один из них отверг шиллинг, предложенный
Дам
...Закладка в соц.сетях
