Жанр: Классика
Эдинбургская темница
...ый всегда внемлет мольбе страждущих и обездоленных. Она
опустилась на колени и горячо и искренне помолилась, чтобы Господь указал ей
верный выход из трудного положения.
Согласно верованиям своего времени и своей секты, она полагала, что в
тяжелую минуту молящийся может получить прямой ответ и ощутить как бы
вдохновение свыше. Не вдаваясь в богословские прения, мы можем сказать, что одно
тут, во всяком случае, верно: искренне излагая терзающие его сомнения, молящийся
тем самым очищает душу от накипи земных страстей и корысти и приводит ее в то
состояние, когда решение подсказывается прежде всего чувством долга, а не
низменными побуждениями. Помолившись, Джини ощутила в себе больше стойкости и
готовности подвергнуться опасностям и испытаниям.
- Надо повидаться с этим несчастным, - сказала она себе, - несчастным, ибо
я подозреваю в нем виновника несчастья бедной Эффи. Будь что будет, а я с ним
увижусь. Иначе я вечно буду упрекать себя, что из себялюбивого страха не все
сделала для ее спасения.
Приняв это решение и почувствовав себя гораздо спокойнее, она пошла
помогать отцу. Верный принципам, усвоенным с юности, старик не допускал, по
крайней мере внешне, чтобы семейное несчастье нарушало его обычное суровое
спокойствие. Он даже попенял дочери на некоторые упущения в хозяйстве.
- Что ж это, Джини? - сказал старик. - Молоко от бурой четырехлетки не
процежено, крынки не высушены... Если горе заставляет тебя пренебречь
ежедневными обязанностями хозяйства, как могу я надеяться, что ты позаботишься о
спасении души? Ведь все эти крынки, да горшки, да сливки, да хлебы - увы! -
дороже нам, чем пища духовная.
Довольная тем, что мысли отца отвлеклись от его несчастья, Джини
повиновалась и принялась за хозяйственные хлопоты. Старый Дэвид тоже взялся за
обычные дела и ничем не выдавал своего тяжкого горя - разве только изредка
подавлял судорожный вздох и не мог долго оставаться на одном месте.
Наступил полдень; отец и дочь сели за свою скромную трапезу. Произнося
предобеденную молитву, бедный старик добавил к ней мольбу, чтобы хлеб, вкушаемый
в скорбях, и горькая вода Мары напитали их так же, как чаша благодарения.
Призвав благословение на пищу и снова надев головной убор, который он перед тем
почтительно снял, он стал убеждать дочь поесть, хотя сам не мог подать ей
пример.
- Богу угодно, - сказал он, - чтобы человек и в горести совершал омовения
и вкушал пищу, показывая тем свое смирение перед ниспосланным испытанием.
Христианину и христианке не пристало ради привязанностей к спутнику жизни или
детям, - тут голос его прервался, - забывать о первом своем долге: смирении
перед волей Господней.
Чтобы показать пример, он положил кусок себе на тарелку, но есть не мог:
природа взяла верх над принципами, которыми он пытался обуздать ее. Устыдившись
своей слабости, он встал и вышел из дому с поспешностью, весьма непохожей на его
обычные размеренные движения. Спустя несколько минут он усилием воли обрел
присущее ему спокойствие, вернулся и попытался оправдать свое бегство,
пробормотав, что ему послышалось, будто "бычок сорвался с привязи".
Он не решился более вернуться к предмету их разговора, и дочь с
облегчением увидела, что он избегает касаться мучительной для него темы. Между
тем часы текли, как они текут всегда - окрыленные счастьем или отягощенные
горем. Солнце село за темной громадой крепости и грядой западных холмов, и Дэвид
Динс с дочерью приготовились к вечерней молитве. Джини с горечью вспомнила, как
часто при приближении этого часа она выходила на порог, поджидая сестру. Увы!
Вот к чему привели беззаботность и праздные прогулки! И разве нет тут доли ее
вины? Заметив, что Эффи пристрастилась к развлечениям, зачем не прибегла она к
отцовской власти и не удержала ее? "Но мне казалось, что так лучше, - подумала
она. - Кто мог ожидать, чтоб от одного плевела, зароненного в эту чистую и
невинную душу, могло произрасти столько зла? "
Готовясь приступить к "духовным упражнениям", как это называется у
пресвитериан, Динс увидел, что глаза дочери остановились на пустом стуле, где
обычно сидела Эффи, и налились слезами. Он нетерпеливо отодвинул стул, как бы
отстраняя все земные помыслы, прежде чем обратиться к Богу. Они прочли главу из
Писания, пропели псалом, произнесли молитву; при этом старик избегал всех мест,
столь многочисленных в Писании, которые могли относиться к их горю. Он, видимо,
щадил чувства дочери, а кроме того, стремился сохранить, хотя бы внешне,
стоическое равнодушие к земным горестям, обязательное по его понятиям, для того,
кто знал ничтожность всего земного.
По окончании вечерней молитвы он подошел к дочери, пожелал ей покойной
ночи и задержал ее руки в своих; затем привлек ее к себе, поцеловал в лоб и
произнес:
- Бог Израиля да благословит тебя благословением обетования, милое дитя
мое!
Отеческая нежность была не в характере и не в обычаях Дэвида Динса, он не
часто испытывал и, во всяком случае, не часто обнаруживал, даже к самым близким
ему людям, ту полноту чувств, которая ищет выражения в нежных словах и ласках.
Напротив, он порицал подобные излияния, как слабость. Особенно доставалось от
него за это бедной вдове Батлер. Но именно потому, что порывы нежности были
крайне редки у этого сурового и сдержанного человека, дети его особенно ценили
скупые похвалы и ласки отца, справедливо видя в них знаки сильных, переполняющих
его чувств.
Вот почему Джини с глубоким умилением приняла взволнованное родительское
благословение и ласку. "А тебе, милый отец, - воскликнула она, когда дверь за
почтенным стариком закрылась, - да ниспошлет Господь благодать; да пошлет он
покой высокому духу твоему! Ты и в миру живешь словно не от мира сего, и все
мирское для тебя - не более чем мошки-однодневки, которых уносит вечерним
ветром".
Она начала готовиться к своему ночному походу.
Отец ее спал в другой части дома и, верный своим привычкам, никогда почти
не выходил оттуда с вечера до утра. Поэтому ей легко было в назначенный час
выйти из дома незамеченной. Но, не боясь вмешательства отца, Джини все же
дрожала перед шагом, который собиралась предпринять. Жизнь ее в этом строгом и
мирном доме текла до тех пор уединенно, спокойно и размеренно. Самый час,
который для многих нынешних девиц - как, впрочем, и для ее современниц из
высшего круга - означал начало обычных вечерних забав, для нее был полон
устрашающей торжественности. Теперь, когда близился час его осуществления,
решение ее казалось ей безрассудным. Она дрожащими руками перевязала свои
светлые волосы лентой - единственным украшением и головным убором тогдашних
девушек - и накинула красный плед, в который шотландские женщины кутались на
манер черных шелковых мантилий, до сих пор принятых у женщин Нидерландов.
Отодвигая засов, она чувствовала, что, уходя из отцовского дома в такой час,
одна и без ведома своего законного покровителя, она решается на нечто не только
опасное, но и неподобающее ее скромности.
Выйдя в открытое поле, она испытала новые страхи. Смутно видимые утесы и
разбросанные по зеленому лугу обломки скал, между которых лежал ее путь в эту
светлую осеннюю ночь, вызвали в ее памяти многие кровавые дела, совершенные, по
преданию, в этих самых местах. Некогда они служили приютом разбойникам, как
видно из указов магистрата и даже шотландского парламента, которые неоднократно
постановляли истребить разбойничьи шайки, угрожавшие мирным жителям под самыми
стенами столицы. Имена этих разбойников и повести об их злодеяниях еще хранились
в памяти окрестного населения. Позднее, как уже говорилось, эта безлюдная
местность, изобиловавшая укромными уголками, стала излюбленным местом встречи
дуэлянтов. С тех пор, как Динсы поселились в Сент-Леонарде, таких дуэлей
состоялось уже несколько, и одна - со смертельным исходом. Мысли Джини были
полны этими ужасами, а каждый шаг по пустынной, едва приметной тропе уводил ее
все дальше от людей, в глубь этих зловещих мест.
Когда они озарились неверным, зыбким и таинственным светом луны, мысли
Джини приняли иное направление, столь характерное для тогдашних нравов, что мы
решаемся посвятить этому особую главу.
* ГЛАВА XV
Дух, представший мне,
Быть может, был и дьявол; дьявол властен
Облечься в милый образ.
"Гамлет" (Перевод М.Лозинского.)
Как мы уже говорили, вера в колдунов, ведьм и нечистую силу была в ту пору
чрезвычайно распространена во всех сословиях общества, но особенно среди строгих
пресвитериан, которые во время своего пребывания у власти запятнали себя
преследованиями этих мнимых преступлений. В этом отношении утесы Сент-Леонарда и
прилегавшая к ним роща также пользовались дурной славой. Некогда ведьмы
справляли здесь свой шабаш, а еще совсем недавно фантазер или шарлатан,
упоминаемый в "Пандемониуме" Ричарда Бовета, джентльмена, отыскал в этих
романтических скалах расселину, через которую проник в подземное обиталище фей.
Со всеми этими поверьями Джини Динс была так хорошо знакома, что они
оставили глубокий след в ее воображении. Она знала их с детства, ибо они были
единственной темой, которой отец ее разнообразил богословские споры и мрачные
повествования о непреклонности и бесстрашии, о поимках и побегах, пытках и
казнях мучеников ковенанта, чьей дружбой он так гордился. В горных ущельях,
пещерах и лесных чащобах, где приверженцы ковенанта спасались от безжалостных
гонителей, им часто являлся в зримом образе враг рода человеческого, с которым
им приходилось биться, как в городах они бились с войсками правительства. Кто-то
из этих праведников, пробыв некоторое время один в пещере Сорн в Гэллоуэе,
сказал подоспевшему спутнику своих скитаний: "Трудно жить на этом свете. Дьяволы
в образе человеческом преследуют нас на земле, и дьяволы - под землею. Сейчас
здесь побывал сам сатана, но я от него отбился. Сегодня он нас больше не
потревожит". Об этой и о многих других победах над духом тьмы Дэвид рассказывал
со слов ансаров, учеников изгнанных пророков. Сам он этого помнить не мог. Но он
часто рассказывал, с должным трепетом и вместе с явным снисхождением к
неопытности слушателей, о другом случае, которого сам был очевидцем: как однажды
во время молитвенного собрания в Крохмейде, происходившего на лугу, какой-то
высокий черномазый человек захотел перейти реку вброд, по-видимому, чтобы
присоединиться к молящимся, но оступился и был увлечен течением. Все кинулись к
нему на помощь, но - удивительное дело - десяток дюжих мужчин, тянувших за
веревку, которую они бросили утопающему, сами едва не свалились в воду. "Тут
славный Джон Семпл из Карсфарна, - восторженно рассказывал Дэвид, - разгадал в
чем дело. "Отпустите веревку! - крикнул он нам (я тогда был мальчишкой, но тоже
тянул вместе с другими). - Ведь это враг рода человеческого! Он горит, а в воде
не тонет. Это он хочет смутить вас и отвлечь от молитвы". Мы отпустили веревку,
и черномазый поплыл по течению и при этом ревел, точно бык васанский, как он
назван в Святом писании".
Наслушавшись подобных рассказов, Джини со смутным страхом думала теперь не
только о демонах, которые могли преградить ей путь, но и о том, кто назначил ей
свидание в столь страшном месте, в таинственный ночной час, да еще в ту пору,
когда она предавалась греховной печали и отчаянию, - а это, как ей было
известно, всегда на руку искусителю. Если даже просвещенный ум Батлера был на
мгновение смущен подобной мыслью, то Джини она овладела совершенно. Но даже
твердо веря в возможность ужасной встречи, Джини продолжала свой путь с отвагой,
которую в наш скептический век трудно оценить по достоинству; она решила сделать
все возможное для спасения сестры, хотя бы ей пришлось при этом подвергнуться
всем опасностям, устрашавшим ее воображение. Подобно Христиане в "Странствиях
паломника", которая, преодолевая страх, решительными шагами пересекала ужасную
долину смертных теней, она шла мимо утесов, порой скрываясь в тени, порой выходя
в полосу лунного света, и боролась со своими страхами, вызывая в воображении
страдания сестры и свой долг в отношении нее, а чаще - моля о защите того, для
кого ночь светлее ясного дня.
Итак, то заглушая свой страх мыслями о том, что сейчас было для нее самым
важным предметом, то успокаивая себя надеждами на покровительство неба, она
добралась наконец до места таинственной встречи.
Оно находилось в глубине долины, позади Солсберийских утесов, у северозападного
склона горы, называемой Артуровым Седлом, на которой еще сохранились
развалины часовни или обители, воздвигнутой в честь святого Антония Пустынника.
Трудно было бы найти лучшее место для этой цели: среди суровых и неприступных
скал обитель стояла, точно в пустыне, несмотря на близкое соседство богатой,
многолюдной и шумной столицы; гул столичной суеты мог доноситься до монахов, но
значил для них не более, чем дальний шум океанского прибоя. Под крутым обрывом,
над которым виднеются развалины часовни, приезжим показывали, а может быть,
показывают и до сих пор, место, где уже упоминавшийся нами злодей Никол Мусхет
зверски убил свою несчастную жену, которую перед тем долго истязал. Всеобщее
отвращение к этому злодеянию распространилось и на место, где оно было
совершено; место это было отмечено небольшим кэрном, то есть грудой камней,
образовавшейся оттого, что каждый прохожий в знак своего негодования бросал сюда
камень. Недаром существует старинное английское проклятие: "Чтоб тебе лежать под
кэрном! "
Подойдя к этому зловещему месту, наша героиня остановилась и взглянула на
луну, которая уже высоко поднялась на северо-западе и светила теперь ярче, чем
когда Джини отправилась в путь. Наконец отважилась она медленно и робко
перевести взгляд на кэрн. В первую минуту она была разочарована: около серого
каменного холмика, озаренного луной, никого не было видно. Множество сомнений
тотчас овладело ею. Что, если автор письма обманул ее и не придет на свидание?
Или опоздал? Или на пути его встало какое-нибудь роковое препятствие? Или, как
она втайне опасалась, это действительно адский дух, заманивший ее сюда тщетными
надеждами, подвергший напрасным страхам и терзаниям, как это любят делать
демоны? Что, если он хочет поразить ее ужасом и внезапно предстанет перед ней в
каком-нибудь чудовищном обличье, когда она подойдет ближе к месту встречи? Эти
тревожные размышления не помешали ей медленным, но решительным шагом подойти к
кэрну.
Не дойдя ярдов двух до каменного холмика, Джини увидела, как из-за него
поднялась человеческая фигура, и едва не вскрикнула от ужаса при этом
осуществлении ее худших опасений. Однако она сдержалась и молча стала ждать,
чтобы он заговорил первым. Неизвестный так и сделал, спросив прерывающимся и
глухим от волнения голосом:
- Ты сестра этой несчастной девушки?
- Да, я сестра Эффи Динс, - ответила Джини. - Научи меня, если можешь, как
спасти ее, и Господь тебя не оставит, когда ты сам будешь иметь в этом нужду.
- Господь меня давно оставил, - послышался неожиданный ответ. - Я заслужил
это и ничего иного от него не жду.
Эти отчаянные слова незнакомец произнес более спокойно. Очевидно, ему
труднее всего дались первые слова, обращенные к ней. Джини оцепенела от ужаса,
услышав речи, столь непривычные для нее, что они показались ей скорее словами
злого духа, чем человека. Не замечая ее ужаса, незнакомец продолжал:
- Ты видишь перед собою несчастного, обреченного адским мукам и на том и
на этом свете.
- Ради Господа, который нас видит и слышит, - сказала Джини, - не
произноси этих отчаянных слов. Евангелие обещает милосердие и прощение даже
худшему грешнику - последнему из последних.
- Если последнему - тогда, пожалуй, останется и на мою долю, - сказал
незнакомец. - Я погубил родную мать, погубил своего лучшего друга, погубил
девушку, которая мне доверилась, и невинного ребенка, которого она мне родила.
Это ли не грехи? А остаться в живых после всего этого - это ли не худшее из
несчастий?
- Так это ты погубил мою сестру? - вырвалось с негодованием у Джини.
- Можешь проклясть меня, - сказал незнакомец. - Я это заслужил.
- Мне больше подобает молить у Бога прощения для тебя, - сказала Джини.
- Делай что хочешь и как хочешь, - сказал нетерпеливо незнакомец, - но
обещай следовать моим указаниям и спасти сестру.
- Мне надо прежде знать, - сказала Джини, - какие средства ты для этого
предлагаешь.
- Нет! Прежде поклянись, торжественно поклянись, что все исполнишь, тогда
скажу.
- Нужно ли клясться, что для спасения сестры я готова на все, дозволенное
христианке?
- Никаких оговорок! - гневно вскричал незнакомец. - Дозволенное или
недозволенное, христианское или языческое, - сейчас же поклянись выполнить мои
указания или бойся моей ярости!
- Я подумаю, - сказала Джини, встревоженная его исступлением и опасаясь,
что имеет дело если не с демоном, то с безумцем. - Я подумаю и дам тебе знать
завтра.
- Завтра! - воскликнул он с презрительным смехом. - Кто знает, где я буду
завтра! И где будешь ты сама еще нынче ночью, если не подчинишься мне? На этом
месте уже свершилось однажды страшное дело. Берегись, как бы не свершилось
второе! Сейчас же клянись повиноваться мне во всем!
Он направил на несчастную девушку дуло своего пистолета. Но она не
бросилась бежать и не лишилась чувств. Она опустилась на колени, прося пощадить
ее жизнь.
- Это все, что ты можешь сказать? - спросил безжалостный злодей.
- Не обагряй рук кровью беззащитной женщины, которая тебе доверилась, -
сказала Джини, не поднимаясь с колен.
- И это все? Ты ничего не хочешь обещать? Неужели ты дашь погибнуть сестре
и заставишь меня пролить еще и твою кровь?
- Я не могу обещать ничего, - сказала Джини, - что будет против Бога и
совести.
Он взвел курок.
- Да простит тебе Бог! - сказала она, зажимая глаза руками.
- Проклятие! - пробормотал незнакомец и, отвернувшись, спустил курок и
спрятал пистолет в карман. - Я негодяй, но не настолько, чтобы поднять на тебя
руку. Я хотел только напугать тебя... Не слышит! Лишилась чувств! О, я
несчастный!
Джини, уже простившаяся с жизнью, пришла между тем в себя и быстро
овладела собою, поняв, что он не намерен убивать ее.
- Нет! - повторил он. - У меня на совести - гибель твоей сестры и ее
младенца; могу ли я прибавить к ним еще и твою? Я безумен, я преступен, я чужд
сожаления и страха, я отдан во власть злого духа и навеки потерян для добра, но
тебе я не причиню зла за все блага мира! Ради всего, что тебе дорого, клянись
следовать моему совету! Хочешь, возьми мой пистолет, убей меня и собственной
рукой отомсти за обиду сестры, но прежде выслушай меня: я укажу тебе
единственное средство спасти ее.
- О, скажи, виновна она или нет?
- Она невиновна! Вся вина ее в том, что она доверилась негодяю. И все же,
не будь на свете негодяев еще худших, да, худших, чем я, этой беды не случилось
бы.
- А ребенок? Ребенок жив? - спросила Джини.
- Нет, он убит, злодейски убит, - произнес он тихо и мрачно. - Но без
ведома матери, - добавил он поспешно.
- Почему же нельзя предать суду виновных и освободить невинную?
- Не терзай меня бесполезными вопросами, - сказал он сурово. -
Преступникам удалось скрыться, и они сейчас далеко. Никто не может спасти Эффи,
кроме тебя.
- Увы! Что я могу? - спросила печально Джини.
- Слушай! Ты разумна и поймешь меня. Я готов тебе довериться. Сестра твоя
невиновна в преступлении, в котором ее обвиняют.
- Слава Создателю! - воскликнула Джини.
- Молчи и слушай! Женщина, принимавшая у нее ребенка, убила его, но мать
ничего об этом не знала. Она невинна, как ее несчастный младенец, который прожил
лишь несколько мгновений в этом мире несчастий - тем лучше для него, быть может!
Она невинна, как ее младенец, и все же должна умереть, ибо доказать ее
невиновность невозможно.
- Неужели нельзя разыскать преступников? - спросила Джини.
- Ты думаешь, что можно убедить закоренелых злодеев отдаться в руки
правосудия ради спасения своего ближнего? Стоит ли хвататься за эту соломинку?
- Но ты говоришь, что есть средство, - сказала испуганная девушка.
- Средство есть, - ответил незнакомец, - и оно в твоих руках. Мы не в
силах отвратить от нее удар, но можно помочь ей уклониться от него. Ты виделась
с сестрой, когда она ожидала ребенка, и она, конечно, говорила тебе о своем
положении. А если говорила, это меняет дело. Оно тогда не подходит под статут,
потому что сокрытия не было. Я, к несчастью, слишком хорошо знаком с судейской
тарабарщиной: сокрытие беременности есть главное основание для обвинения в
детоубийстве. Но ведь Эффи наверняка посвятила тебя в свою тайну. Подумай,
вспомни... Я в этом убежден.
- Увы! - сказала Джини, - она ничего мне не говорила, только плакала,
когда я спрашивала, отчего она так изменилась телесно и душевно.
- Значит, у вас заходила об этом речь? - спросил он с живостью. - Тогда ты
должна вспомнить и ее ответ: что она обманута негодяем, да, да, так и говори,
гнусным негодяем, а другого имени ему не надо; что она носит под сердцем плод
его вины и своего легковерия, но что он обещал позаботиться о ней во время
родов. Нечего сказать - хорошо он сдержал обещание! - Последние слова он
произнес как бы про себя, с горьким укором, а затем продолжал спокойнее: - Так
ты запомнила? Это все, что надо показать на суде.
- Но я не могу помнить, - сказала наивно Джини, - то, чего Эффи мне не
говорила...
- Неужели ты так тупа и непонятлива? - вскричал он, схватив ее за плечо и
крепко сжимая. - Говорят тебе, - продолжал он тихо и сквозь зубы, - ты должна
вспомнить, хотя бы она и не говорила тебе ни слова. Ты должна повторить все это,
а это все правда, если даже она не сказала ее тебе, ты должна повторить все это
судьям, - или как там зовутся эти кровожадные псы? - и не допустить, чтобы они
казнили невинную. Не раздумывай! Клянусь жизнью и спасением души - все это
чистая правда!
- Но ведь меня приведут к присяге, - сказала Джини, своим ясным умом
тотчас заметив софизм в его рассуждениях, - как раз насчет сокрытия. Значит, мне
придется солгать?
- Вижу, - сказал он, - что недаром сомневался в тебе. Ты допустишь, чтобы
сестра твоя - прекрасная и невинная, только слишком доверчивая - была казнена,
как убийца, когда достаточно одного твоего слова...
- Я готова отдать за нее всю кровь свою, - сказала Джини, горько рыдая, -
но как могу я превратить ложь в правду?
- Глупая, бессердечная девчонка! - вскричал незнакомец. - Неужели ты их
так боишься? Говорят тебе, что даже слуги закона, которые охотятся на людей, как
собаки на зайцев, и те порадуются спасению этого юного и прелестного существа.
Они не усомнятся в твоих словах, а если и усомнятся, то сочтут твой поступок не
только простительным, но и похвальным.
- Я боюсь не людей, - сказала Джини, подымая глаза к небу. - Я боюсь Бога,
которого мне придется призывать в свидетели; а он отличит правду от лжи.
- Ему будут известны и твои побуждения, - с жаром возразил незнакомец. -
Он будет знать, что ты делаешь это не из корысти, а только ради спасения
невинной, ради предотвращения убийства, куда более страшного, чем то, за которое
ее хотят покарать.
- Нам дан закон, - сказала Джини, - который указует нам путь. Отступая от
него, мы грешим. Ведь сказано: не сотвори зла даже во имя блага. Но ты - раз ты
знаешь, что она невинна, раз ты обещал ей помощь - почему ты не хочешь сам
свидетельствовать в ее пользу? Ведь ты это можешь с чистой совестью...
- Кому ты толкуешь о чистой совести! - вскричал он с внезапной яростью,
вновь пробудившей ее страх. - Мне? Я давно ее утратил. Свидетельствовать в ее
пользу? Хорош свидетель, который даже с тобой вынужден встретиться под покровом
ночи! Скорее летучие мыши и совы взлетят к солнцу, как жаворонки, чем я смогу
явиться открыто среди людей! Тсс! Слышишь?
Вдали раздался один из тех протяжных напевов, на которые поются в
Шотландии старинные баллады. Напев смолк, затем послышался вновь, уже ближе.
Незнакомец прислушался, все еще крепко держа за руку потрясенную Джини, словно
для того, чтобы помешать ей спугнуть певицу. Теперь можно было различить и
слова:
Когда стервятник в облаках -
Не слышен жаворонок звонкий;
Собаки носятся в лесах -
Олени держатся в сторонке.
Певица пела во всю мочь сильного голоса, явно стараясь, чтобы ее было
слышно издалека. Когда она смолкла, послышались приглушенные голоса. Затем пение
возобновилось, но на другой мотив:
Ты крепко спишь, сэр Джеймс! Вставай!
Теперь не время спать.
Двенадцать дюжих молодцов
Хотят тебя поймать!
- Мне нельзя оставаться здесь дольше, - сказал незнакомец. - А ты ступай
домой или жди их здесь - тебе бояться нечего. Не говори только, что виделась со
мною. И помни: участь сестры в твоих руках. - С этими словами он быстро, но
осторожно и бесшумно отступил в темноту, в сторону, противоположную той, откуда
доносилось пение, и мгновенно скрылся из вида. Джини, скованная ужасом, осталась
у каменной могилы, не зная, бежать ли со всех ног домой или дожидаться
неизвестных. Колебания ее длились так долго, что они успели приблизиться; двое
или трое были уже так близко от нее, что бегство было бы теперь и бесцельно и
неосторожно.
* ГЛАВА XVI
...в ее речах
Лишь полусмысл; ее слова - ничто,
Но слушателей их бессвязный строй
Склоняет к размышленью; их толкуют
И к собственным прилаживают мыслям.
"Гамлет" (Перевод М.Лозинского.)
Подобно Ариосто, любителю отступлений, я вынужден наконец свести в моей
повести концы с концами, а для этого - вернуться к другим своим героям и
проследить их действия вплоть до того часа, в который мы покинули Джини Динс.
Это, быть может, не самый искусный способ вести рассказ, зато при этом не
требуется "поднимать спущенные петли", - как выразилась бы вязальщица, если бы
все они не были вытеснены у нас чулочными машинами, - а это для автора труд
кропотливый и неблагодарный.
- Готов спорить, - сказал секретарь судье, - что этот негодяй Рэтклиф,
если мы добьемся его помилования, поможет нам в деле Портеуса бо
...Закладка в соц.сетях
