Жанр: Классика
Эдинбургская темница
...ера Кроссмайлуфа. Вот, прошу вас взглянуть: ictus clorissimus
et perti... peritissimus - и все это, должно быть, по-латыни, потому что
напечатано курсивом.
- О, вы имеете в виду juris-consultus! Ведь Ictus - это сокращенное
обозначение для juris-consultus (юрисконсульт (лат.).).
- Вы не правы, сударь, - продолжал настаивать Сэдлтри, - ведь сокращения
употребляются только в судебных решениях. А здесь говорится о водяных каплях в
соборе королевы Марии, что на Хай-стрит, то есть tillicidian (Очевидно, он имеет
в виду stillicidium. (Прим. автора.)). Вы еще скажете, что и это не по-латыни?
- Может быть, может быть, - сказал бедный мистер Батлер, подавленный
шумной настойчивостью своего гостя. - Я не в состоянии спорить с вами.
- Да почти никто не в состоянии, почти никто, мистер Батлер, хотя мне,
может быть, и не подобает говорить об этом, - ответил восторженно Бартолайн. -
Ну, а теперь, так как до школы у вас осталось еще целых два часа, а вам, я вижу,
неможется, я посижу тут у вас, чтобы вы не скучали, и объясню вам суть слова
tillicidian. Вы, как я полагаю, знаете истицу миссис Кромби, весьма почтенную
женщину и моего друга к тому же. Так вот, я ей весьма удружил в одном судебном
дельце и нисколько не сомневаюсь, что в положенное время она из него с честью
выйдет, даже если и проиграет. Понимаете ли, наш дом стоит ниже соседнего, а
потому мы должны принимать на себя tillicide, то есть естественные дождевые
капли, когда они падают с небес на крышу соседнего высокого дома, а оттуда по
канавам и желобам стекают на наш дом, что стоит пониже. Но недавно какая-то
негодная девчонка, приехавшая с гор, выплеснула из восточного окна дома миссис
Мак-Фейл, то есть из высокого дома, черт знает какую пакость. Может быть, обе
старухи и помирились бы, потому что миссис Мак-Фейл прислала ту девчонку
извиняться и сказать моей приятельнице миссис Кромби, что из уважения к двум
джентльменам из Верхней Шотландии, стоявшим внизу под окном и говорившим погэльски,
жидкость выплеснули из другого окна, а не оттуда, откуда полагается.
Но, к счастью для миссис Кромби, я подоспел как раз вовремя, чтобы помешать
соглашению, потому что просто обидно, коли такое дельце не попадет в суд. Мы
вызвали миссис Мак-Фейл в суд, эта девчонка с гор пыталась вывернуться, но тут
уж вмешался я и сказал...
Подробное изложение этой серьезной тяжбы заняло бы все время, отведенное
мистеру Батлеру для отдыха, если бы голоса у двери не прервали Сэдлтри.
Квартирная хозяйка Батлера, возвращаясь с кувшином от колодца, где она брала
обычно воду для своей семьи, обнаружила у двери нашу героиню, Джини Динс,
которая, не желая войти, пока не уйдет Сэдлтри, с нетерпением ждала, когда он
закончит свои многословные разглагольствования.
Добрая женщина положила конец ее колебаниям, спросив:
- Вам, девушка, меня или того сударя?
- Я хотела бы поговорить с мистером Батлером, если он не занят.
- Тогда ступайте в дом, моя милая, - сказала славная женщина и, открыв
дверь комнаты, доложила о новом посетителе:
- Мистер Батлер, к вам тут какая-то девушка.
Удивлению Батлера не было границ, когда после этих слов в комнату вошла
Джини, не удалявшаяся обычно от дома больше чем на полмили.
- Боже мой, - проговорил он, пытаясь встать с кресла; щеки его,
обескровленные болезнью, вспыхнули от волнения. - Неужели еще какое-нибудь
несчастье случилось?
- Никакого, мистер Рубен, кроме того, о котором вы уже, должно быть,
знаете. Но какой же у вас больной вид! - воскликнула Джини, ибо румянец,
вызванный минутным возбуждением, не скрыл от любящих глаз девушки, как подкосили
ее возлюбленного затянувшаяся болезнь и тревоги.
- Нет, я здоров, совсем здоров, - порывисто ответил Батлер. - Но не могу
ли я помочь тебе чем-нибудь, Джини, тебе или твоему отцу?
- Совершенно верно, - вмешался Сэдлтри, - в семье их теперь только они
двое и остались, бедняжку Эффи можно уже в счет не принимать. Но, Джини,
голубушка, чего это ради ты пришла спозаранку в Либбертон, а больного оставила в
Лакенбуте?
- У меня поручение от отца к мистеру Батлеру, - ответила смущенная Джини,
но, устыдившись лжи, к которой прибегла, сейчас же поправилась, ибо любила и
почитала правду почти с квакерской страстностью: - То есть я хочу поговорить с
мистером Батлером об одном деле, которое касается моего отца и бедной Эффи.
- Не юридическое ли это дело? - спросил Бартолайн. - Потому что по
юридическим вопросам тебе лучше обратиться ко мне, чем к нему.
- Это не юридическое дело, - сказала Джини, которая не сомневалась, что
если посвятить мистера Сэдлтри в истинную цель ее путешествия, то возникнет
целый ряд осложнений. - Я хочу, чтобы мистер Батлер написал для меня письмо.
- Вот и хорошо, - сказал мистер Сэдлтри, - расскажи-ка мне, о чем надо
писать, а я продиктую все, что потребуется, мистеру Батлеру, вроде как мистер
Кроссмайлуф диктует своему клерку. Живо давайте сюда перо и чернила in
initialibus (букв. - в первоначальных (лат.).), мистер Батлер.
Джини посмотрела на Батлера, ломая руки от нетерпения и досады.
- Я думаю, мистер Сэдлтри, - промолвил Батлер, поняв, что от него надо
избавиться во что бы то ни стало, - мистер Уэкберн будет до некоторой степени
обижен, если вы не послушаете, как ваши мальчики отвечают на уроках.
- И верно, мистер Батлер, ваша правда, я ведь пообещал ребятишкам взять их
на полдня из школы, чтобы они посмотрели, как станут вешать. Для их молодых
умишек это будет весьма поучительное зрелище, - ведь кто знает, что с ними
самими в дальнейшем может стрястись! Фу ты, я и забыл о твоем присутствии, Джини
Динс... Ну, да тебе уже пора привыкать к таким разговорам. Мистер Батлер, пусть
Джини подождет, пока я вернусь, я там не задержусь и десяти минут.
И, уверив собеседников в скором возвращении, совсем для них нежелательном,
он избавил молодых людей от своего стеснительного присутствия.
- Рубен, - сказала Джини, торопясь воспользоваться уходом Сэдлтри, чтобы
рассказать о причинах, приведших ее в Либбертон, - я отправляюсь в дальний путь:
я иду в Лондон, чтобы просить короля и королеву спасти Эффи.
- Джини! Ты не отдаешь себе отчета в своих словах, - ответил пораженный
Батлер. - Ты идешь в Лондон, ты хочешь обратиться к королю и королеве!
- А что ж тут такого, Рубен? - спросила Джини со свойственной ей спокойной
уверенностью. - Ведь если подумать, то они такие же смертные, как и все. И
сердца у них из плоти и крови, как и у других людей, а ведь история Эффи
смягчила бы и каменное сердце! И потом я слышала, что они вовсе не такие дурные
люди, как эти якобиты говорят про них.
- Все это так, Джини, - сказал Батлер, - но их великолепие, их свита,
трудность получения аудиенции?
- Я все обдумала, Рубен, и меня это не страшит. Конечно, у них
великолепная одежда, на головах короны, а в руках скипетры - совсем как у
великого царя Агасфера из Священного писания, когда он сидит на своем царском
троне перед вратами замка. Но цель, ради которой я иду, поддержит меня, и я
почти уверена, что найду в себе силы рассказать обо всем.
- Увы, увы! - воскликнул Батлер. - В наши дни короли не сидят у врат
замка, творя справедливость, как в патриархальные времена. Мой личный опыт в
отношении придворных обычаев так же ограничен, как и твой, Джини, но из книг и
по слухам я знаю, что король Англии решает дела только через министров.
- Если эти министры честные и богобоязненные люди, - ответила Джини, - то
тем лучше для Эффи и для меня.
- Но ты же не знаешь даже самых обычных слов, употребляемых при дворе, -
сказал Батлер. - Ведь министры - это не священники, а придворные слуги короля.
- Ну, конечно, - возразила Джини, - у него, наверно, очень много слуг,
думаю, что даже больше, чем у герцогини в Далкейте. А слуги важных господ всегда
заносчивее своих хозяев. Но я оденусь поприличней и предложу им немного серебра,
словно пришла посмотреть дворец. А если они все-таки не пустят меня, я скажу им,
что пришла по такому делу, от которого зависит жизнь человека, и тогда они уж
наверняка разрешат мне увидеть короля и королеву.
Но Батлер покачал головой.
- О Джини, это просто несбыточная мечта. Если их и можно увидеть, то разве
лишь через посредство какого-нибудь высокопоставленного лорда. Да и то вряд ли.
- Ну что же, такой путь тоже возможен, если только вы немножко поможете
мне.
- Я? Да чем же я могу помочь, Джини? Вот уж поистине сумасбродное
предположение!
- И вовсе нет, Рубен. Разве вы не рассказывали нам, что ваш дед, которого
всегда недолюбливал мой отец, в давние времена чем-то очень помог предку этого
Мак-Каллумора, который звался тогда лордом Лорн?
- Помог, - взволнованно ответил Батлер, - и я могу доказать это. Я напишу
герцогу Аргайлу, - по слухам, он очень добрый человек, храбрый солдат и истинный
патриот, - и буду умолять его спасти твою сестру от жестокой участи. Шансов на
успех очень мало, но мы должны использовать все.
- Мы должны использовать все, - ответила Джини, - но писать не нужно:
разве может письмо смотреть, и молить, и упрашивать, и заклинать, как может
человеческий голос, трогающий самое сердце? Письмо похоже на ноты, которые леди
имеют для своих спинетов: это всего-навсего черные значки, и их никак нельзя
сравнить с мелодией когда ее поют или играют. Нет, Рубен, только слова,
сорвавшиеся прямо с уст, могут помочь нам, все другое - бесполезно.
- Ты права, - сказал Рубен с пробудившейся решимостью. - И я надеюсь, что
небеса внушили твоему доброму и мужественному сердцу то единственное средство,
которое может спасти жизнь несчастной девушки. Но, Джини, ты не должна
отправляться в это опасное путешествие одна. Ты значишь для меня так много, что
я не соглашусь, чтобы моя Джини поступила опрометчиво. И раз уж так сложилось,
ты должна теперь же дать мне права мужа защищать тебя; мы отправимся вместе, и я
помогу тебе выполнить твой долг в отношении твоей семьи.
- Увы, Рубен! - ответила Джини. - Это невозможно. Помилование не вернет
моей сестре доброго имени, а меня не сделает подходящей женой для честного
человека и уважаемого пастора. Кто станет слушать его проповеди, если он женат
на женщине, чья сестра осуждена за такое позорное дело?
- Но, Джини, - умоляюще сказал ее возлюбленный, - я не верю, не могу
поверить, чтобы Эффи совершила этот поступок.
- Благослови вас небо за эти слова, Рубен! - воскликнула Джини. - Но вина
все равно на ней.
- Но ведь эта вина, если даже все это и правда, не падает на тебя.
- Ах, Рубен, Рубен, - ответила молодая девушка, - вы же знаете, такое
пятно ложится на всю семью. Ихабод, как говорит мой бедный отец, отошла слава
Божья от нашего дома. Ибо славится даже лачуга самого жалкого бедняка, если
только у него трудолюбивые руки, благочестивое сердце и честное имя... А где
теперь наше честное имя?
- Но, Джини, ты же дала мне слово, ведь мы помолвлены. И ты хочешь
отправиться в такое путешествие без мужчины, который оберегал бы тебя? А кому же
и оберегать тебя, как не твоему мужу!
- Вы добрый и хороший человек, Рубен, и, наверно, женились бы на мне,
несмотря на мой позор. Но вы ведь понимаете - сейчас не время жениться или
выходить замуж. Нет, уж если этому и суждено быть, то в другое, лучшее время. И
потом, дорогой Рубен, вы вот говорите, что меня надо оберегать. Но кто будет
оберегать вас и заботиться о вас? Вы простояли на ногах только десять минут и
весь дрожите: как же вы дойдете до Лондона?
- Но я хорошо, я гораздо лучше себя чувствую, - продолжал Батлер,
опускаясь в кресло совершенно обессиленный, - во всяком случае, мне будет совсем
хорошо завтра.
- Вы же видите и понимаете, что должны меня отпустить, - сказала после
паузы Джини; взяв его за руку и ласково глядя ему в лицо, она добавила: - Мне
стало еще горше оттого, что вам так плохо. Но вы должны крепиться ради Джини,
потому что, если она вам и не жена, то не будет женой никому другому. А теперь
дайте мне ту бумагу для Мак-Каллумора и молите Бога помочь мне.
В отважном решении Джини было что-то романтичное; но, поразмыслив и поняв,
что переубедить ее нельзя, а помочь ей можно лишь советом, Батлер, сделав еще
несколько попыток удержать девушку, отдал ей требуемый документ, завернутый в
список личного состава роты, - единственные памятки, оставленные стойким и
предприимчивым Батлером Книжником своему внуку. Пока Батлер разыскивал их, Джини
взяла в руки его карманную Библию.
- Я пометила там одну заповедь вашим карандашом, - сказала она, положив
книгу на место, - о которой нам обоим не следует забывать. И пожалуйста, Рубен,
напишите обо всем моему отцу; Богу известно, я никогда не была мастером на
длинные письма, а теперь тем паче. Я поручаю отца вам: наверно, вы скоро
получите разрешение увидеться с ним. И потом, Рубен, когда вы станете
разговаривать с ним, то ради Джини не обращайте внимания на его повадки и не
произносите при нем латинских и английских слов, потому что он старый человек и
не признает их, хотя, может быть, он и не прав. И вы сами говорите поменьше -
пусть уж он выговорится, у него тогда станет легче на душе. И еще, Рубен, не
забывайте про мою бедную девочку в той страшной темнице. Вы так добры, что мне
нет нужды просить вас быть к ней поласковей. Утешайте ее как только можете,
скажите ей... Но нет, больше невмоготу говорить о ней, потому что тогда я уйду
отсюда в слезах, а это дурная примета. Благослови вас Бог, Рубен!
И, чтобы избежать дурного предзнаменования, Джини поспешно вышла из
комнаты, сохраняя на лице ту печальную и нежную улыбку, которой она старалась
вселить бодрость в Батлера.
Уход Джини, появившейся и исчезнувшей, словно видение, казалось, лишил
Батлера способности видеть, говорить, рассуждать. Сэдлтри, вскоре вернувшийся,
забросал его вопросами, на которые тот отвечал что-то невразумительное, и
юридическими цитатами, смысл которых Батлер никак не мог уловить. Наконец сей
ученый муж вспомнил, что в Лоунхеде должен в этот день состояться местный суд, и
хотя ничего интересного там не ожидалось, "все же ему следовало быть в курсе
дела, ибо он был знаком с председателем суда - весьма приличным человеком,
нуждавшимся, несомненно, в юридических советах".
Как только он ушел, Батлер схватил Библию - последнее, чего касались руки
Джини. К его великому удивлению, оттуда выпала бумажка с завернутыми в нее
несколькими золотыми монетами. Черным карандашом она пометила шестнадцатый и
двадцать пятый стихи тридцать седьмого псалма: "Малое у праведника лучше
богатства многих нечестивых. Я был молод, и состарился, и не видал праведника
оставленным, и потомков его - просящими хлеба".
Глубоко тронутый этой чуткой заботливостью, скрывавшей щедрость под маской
судьбы, позаботившейся о его благополучии, он прижал золотые монеты к губам с
таким пылом, какого не проявил бы даже самый заядлый скупец. Быть достойным ее
непоколебимой решимости и доверия стало пределом его мечтаний, и поэтому он
прежде всего приступил к составлению письма Дэвиду Динсу, где изложил причины,
побудившие его дочь отправиться на юг. Он тщательно обдумывал каждую мысль и
даже отдельные предложения, которые должны были примирить старика с ее
необыкновенным решением. О том, какое впечатление произвело это послание на отца
Джини, будет рассказано ниже. Батлер вручил его честному простаку, обычно
закупавшему у Динса молочные продукты, который с готовностью отправился в
Эдинбург, чтобы вручить письмо лично адресату.(После тщательных изысканий мне
удалось установить, что этого человека звали Сондерс Броадфут и что он занимался
продажей весьма полезного продукта, называемого пахтанье. (Прим. автора.))
* ГЛАВА XXVIII
Мой край родной, прощай!
Лорд Байрон
В наши дни путешествие из Эдинбурга в Лондон - дело безопасное, быстрое и
простое даже для неопытного и беззащитного путника. Множество карет и пароходов
совершают беспрестанные рейсы между столицами Англии и ее северной сестры, так
что даже робкий и ленивый человек, отдав необходимые распоряжения за несколько
часов до отъезда, может проделать весь путь совершенно беспрепятственно из конца
в конец за доступную плату. Но все было по-другому в 1737 году. Связь между
Лондоном и Эдинбургом была так неопределенна и случайна, что люди, которые еще
помнят те времена, рассказывают, как однажды почта из Лондона прибыла в Главное
почтовое управление Шотландии только с одним письмом (Установленный факт.
Единственное письмо было адресовано директору Британской льняной корпорации.
(Прим. автора.)). Переезд совершался обычно на почтовых лошадях, причем
путешественник ехал на одной лошади, а его проводник - на другой; при условии
смены лошадей на каждом перегоне и выносливости всадников можно было проделать
все путешествие за удивительно короткий срок. Тряска на беспрестанно сменяющихся
лошадях, не оставлявшая на всадниках живого места, все же была роскошью,
доступной лишь богачам; бедняки были вынуждены довольствоваться способами
передвижения, данными им природой.
Джини, мужественная сердцем и легко переносившая усталость, шла со
скоростью двадцать миль в день, а иногда и больше, и, пройдя южную часть
Шотландии, добралась до Дархема.
До сих пор она находилась среди своих соотечественников или тех, кого не
удивляли ее босые ноги и клетчатый плед: и то и другое было вполне обычно для
Шотландии. Но чем дальше Джини продвигалась вперед, тем чаще эти два
обстоятельства делали ее предметом насмешек и язвительных замечаний, которых в
других условиях она могла бы избежать, и хотя в глубине души она считала, что
издеваться над незнакомым путником из-за фасона его одежды жестоко и
негостеприимно, она благоразумно решила изменить кое-какие части своего туалета,
служившие причиной столь недоброжелательного внимания. Она аккуратно сложила
клетчатый плед в свой узел, надела чулки и башмаки и, следуя расточительным
местным обычаям, не снимала их весь день. Впоследствии она призналась, что, не
говоря уже о расходах, ей было гораздо удобнее идти без башмаков, - к счастью,
вдоль дороги местами рос мягкий вереск и там идти было совсем не трудно.
Плед, прикрывавший голову Джини наподобие вуали, был ею заменен на bongras
- так она называла большую соломенную шляпу, которую надевают в Англии
крестьянки, когда работают в полях.
- Но мне было очень совестно, - рассказывала она, - что я, девушка,
посмела надеть такую шляпу, какую у нас, в Шотландии, носят только замужние.
Изменив таким образом свой внешний вид, Джини, по ее словам, "стала совсем
незаметной, особенно если не разговаривала", - потому что ее произношение и
интонации вызывали столько шуток и острот, скандировавшихся с подчеркнутопреувеличенным
шотландским акцентом, что она старалась разговаривать как можно
меньше и реже. Поэтому на вежливые приветствия случайных прохожих она отвечала
только вежливым поклоном, а для отдыха старалась выбирать такие места, которые,
будучи вполне благонадежны, не отличались в то же время многолюдностью. Однако
она пришла к выводу, что простой народ Англии, хоть и не такой любезный с
путниками, как у нее на родине, где незнакомцы попадались значительно реже, все
же не нарушал основных законов гостеприимства. Никто не отказывал Джини в крове,
пище и помощи, причем за очень скромную плату, а иногда великодушный хозяин
гостиницы, отказываясь наотрез от денег, говорил ей с грубоватым добродушием:
- Далеко тебе еще идти, девушка! Я и гроша не возьму у одинокой женщины, а
тебе эти деньги в дороге верную службу сослужат.
Часто случалось и так, что добродушная хозяйка, пленившись "чистенькой,
славной шотландочкой", находила для нее провожатого, или обеспечивала ей место в
фургоне на часть пути, или давала полезные советы и указания в отношении мест
отдыха.
В Йорке наша странница задержалась почти на весь день: отчасти для того,
чтобы отдохнуть, - поскольку ей удалось получить комнату в гостинице,
принадлежавшей соотечественнице, - а также потому, что она хотела написать
письма отцу и Батлеру; последняя задача представляла для нее известные
затруднения, ибо она никогда не отличалась литературными склонностями. Письмо к
отцу было такого содержания:
Мой дорогой отец! Странствие, в которое я пустилась, особенно тягостно для
меня потому, что я не испросила на то вашего разрешения; но Богу известно, как
такое непослушание противно моему сердцу. Ведь в Священном писании сказано, что
дочь да подчинится воле отца своего, и поэтому, наверно, на мне лежит грех за
то, что я отправилась в этот тяжкий путь без вашего ведома. Но мне казалось, что
я должна послужить орудием спасения моей несчастной сестры в постигшем ее
страшном бедствии. Если бы не это, то ни за какое мирское богатство и роскошь,
ни за все земли Далкейта и Лагтона не преступила бы я в чем-либо вашу волю. О
дорогой мой отец, если вы не отказываете в благословении мне на моем пути и
всему нашему семейству, не откажите и в добром слове или строчке утешения нашей
бедной узнице. Если она и согрешила, то претерпела страдания и муки, а вы же
знаете лучше меня, что мы должны прощать других, ибо сами молим о прошении
грехов наших. Дорогой отец, простите меня, что я осмеливаюсь так писать, ибо не
годится молодому уму поучать старца с седой головой; но я так далеко от вас, и
сердце мое рвется к вам и жаждет услышать, что вы простили ее проступок, -
только поэтому я и осмелилась сказать больше, чем мне надлежит. Люди здесь
вежливы и, подобно варварам, признавшим святого апостола, относятся ко мне с
большой добротой. Есть тут и избранники Божьи, потому что церкви у них, как и
наши, без органов и называются молельнями, а священники в них проповедуют без
риз. Но почти вся страна здесь подвластна епископам, о чем даже страшно
подумать. И я видела двух священников, которые без всякого стыда вели двух
охотничьих собак, совсем как молодые лэрды Рослин и Драйден из Лупдайка или
другие бессовестные щеголи в Лотиане. Поистине печальное зрелище! О дорогой
отец, да будет с вами благословение Божье и при пробуждении и при отходе ко сну;
не забывайте помянуть в своих молитвах любящую вас дочь
Джини Динс.
В постскриптуме она добавила:
Я узнала от одной славной женщины, вдовы скотовода, что в Камберленде
умеют лечить луговую лихорадку скота. Для этого надо взять одну пинту пива, -
хотя то, что они здесь называют пинтой, есть сущий пустяк по сравнению с нашей,
- и вскипятить вместе с мылом и настойкой из оленьих рогов, а потом влить всю
эту смесь в горло животному. Мы можем испытать это на годовалой телке со
звездочкой на лбу; если лекарство и не поможет, то вреда от него, во всяком
случае, не будет. Эта женщина очень добрая и много всего знает о скоте. В
Лондоне я остановлюсь у нашей двоюродной сестры, миссис Гласс, что торгует
табаком в лавке под названием "Чертополох"; она так любезна, что каждый год
присылает вам кисет табаку. В Лондоне ее, наверно, все знают, и я думаю, что
найду ее без труда.
Хотя мы и обманули доверие нашей героини, поддавшись искушению
опубликовать это письмо, однако позволим себе зайти еще дальше и познакомим
читателя с посланием Джини своему возлюбленному.
Мистер Рубен Батлер, надеюсь, что мое письмо найдет вас в добром здоровье.
Я хочу сообщить вам, что добралась до этого большого города благополучно, а
оттого, что я шла пешком, я нисколько не устала, а, наоборот, чувствую себя
очень хорошо. Я видела множество разных вещей, о которых надеюсь рассказать вам
когда-нибудь после - и о здешней большой церкви и о мельницах вокруг всего
города, у которых нет ни колес, ни плотин, а пускает их в ход ветер - очень
странно видеть это. Один мельник предложил мне зайти посмотреть, как она
работает, но я не пошла - не для того я явилась сюда, на юг, чтобы заводить
знакомства с чужими! Я иду все время по прямой дороге и на вежливые речи отвечаю
только поклоном, а разговариваю лишь с женщинами одной со мной веры. Я хотела
бы, мистер Батлер, узнать здесь такое лекарство, от которого вы бы поправились,
потому что в этом Йорке так много лекарств, что можно вылечить всю Шотландию, и
какое-нибудь из них, наверно, и вам бы помогло. Если бы я только знала, что
около вас есть какая-нибудь добрая душа, которая ухаживает за вами и не дает вам
тратить своих сил на чтение, - вы и так читаете сверх всякой меры с ребятишками
в школе, - а по утрам поит вас теплым молоком, я была бы спокойней за вас.
Дорогой мистер Батлер, не унывайте, ведь все мы в руках того, кто умеет
заботиться о нас лучше, чем мы сами. Я не сомневаюсь, что выполню то, из-за чего
пошла, я не хочу сомневаться, не имею на то права, потому что если потеряю
уверенность, то как я смогу обратиться с мольбами к великим людям? Но когда
сознаешь, что правда на твоей стороне, в сердце крепнет решимость, и тогда любое
дело не кажется страшным. В детском стишке говорится, что самые лютые морозы
долговых дней (Три последние дня марта месяца по старому стилю называются
долговыми днями: они отличаются обычно сильными метелями, и в народе говорят,
что март взял эти три дня в долг у апреля, чтобы продлить свою суровую власть
над природой. Упомянутое здесь стихотворение напечатано в лейденском издании
"Жалоб Шотландии". (Прим. автора.))не могут убить трех глупеньких маленьких
овечек. И если богу будет угодно, то хоть мы расстались в печали, но встретимся
в радости еще по сю сторону Иордана. Не стану напоминать вам то, что при нашем
расставании сказала о моем бедном отце и той несчастной девушке, ибо знаю, что
ваше христианское сострадание напомнит вам о них еще скорее, чем мольбы
преданной вам
Джини Динс.
В этом письме тоже был постскриптум:
Дорогой Рубен, если мое письмо покажется вам слишком коротким и не очень
ласковым, то считайте, будто все, что вам хотелось бы от меня услышать, я
написала, ибо желаю вам только добра и счастья. Вы, наверно, подумали бы, что я
стала расточительной, потому что я теперь каждый день ношу чулки и башмаки, но
такой здесь обычай у всех порядочных людей, а ведь в каждой стране свои законы.
...Закладка в соц.сетях
