Жанр: Классика
Эдинбургская темница
...амом деле увидела
дьявола.
Для объяснения ее ужаса нам, по-видимому, необходимо сообщить читателю,
что, по местному поверью, в дом Дамбидайкса давно уже повадился "брауни" - один
из тех духов шотландской народной мифологии, которые доделывают домашнюю работу
за нерадивых слуг,
работая метлою и цепом
Казалось бы, нигде сверхъестественная помощь не была так нужна, как в этом
доме, где слуги не имели охоты работать сами. Между тем служанка, вместо того
чтобы порадоваться, что нечистая сила выполняет за нее ненавистную работу,
которую ей давно уже следовало выполнить самолично, всполошила весь дом криками
ужаса, словно "брауни" сдирал с нее кожу. Джини тотчас оставила свое занятие и
поспешила за крикуньей во двор, чтобы успокоить ее и объяснить свое присутствие
на конюшне; но тут навстречу ей вышла миссис Дженет Болкристи, домоправительница
нынешнего лэрда и - как утверждали злые языки - фаворитка покойного. Эта
красивая и статная особа лет сорока пяти (какой мы видали ее у смертного одра
старого лэрда) превратилась теперь в толстую краснорожую старуху лет под
семьдесят, весьма ревниво оберегавшую свою должность и власть. Сознавая, что
власть эта покоится на менее прочной основе, чем при прежнем владельце,
предусмотрительная женщина приблизила к себе вышеупомянутую крикунью, которая,
помимо звонкого голоса, отличалась еще хорошеньким личиком и быстрыми глазами.
Однако ей не удалось покорить сердце лэрда, для которого, как видно, не
существовало женщин, кроме Джини Динс, и который даже к ней не пылал слишком
нетерпеливою страстью. Все же миссис Болкристи была крайне озабочена почти
ежедневными поездками лэрда в Сент-Леонард. Когда лэрд устремлял на нее
задумчивый взгляд, как он делал всегда, желая высказаться, она ждала, что он
скажет: "Дженет, а ведь мне пора жениться", и с облегчением слышала вместо
этого: "Дженет, а ведь мне пора сменить башмаки".
Тем не менее миссис Болкристи питала к Джини Динс ту злобу, которую люди,
подобные ей, испытывают ко всем, кого считают для себя опасными. Ту же ненависть
она испытывала ко всякой женщине, не слишком старой и хоть сколько-нибудь
пригожей, которая обнаруживала намерение приблизиться к поместью Дамбидайкс или
его владельцу. К тому же в то утро, подняв свое бренное тело с постели на два
часа раньше обычного, чтобы прийти на помощь своей крикливой племяннице, она
была в том расположении духа, которое Сэдлтри определил бы как inimicitiam
contra omnes mortales (враждебность ко всем смертным (лат.).).
- Ты кто такая, - спросила толстуха у бедной Джини, не сразу узнав ее, -
что ломишься в порядочный дом ни свет ни заря?
- Мне надо бы видеть лэрда, - сказала Джини, как всегда невольно робея
перед старой ведьмой, которую иногда встречала, бывая в Дамбидайксе с какимнибудь
поручением отца.
- Да что ты за птица и откуда взялась? .. Думаешь, лэрду только и есть
дела, что впускать к себе каждую бродяжку, когда он еще с постели не вставал?
- Милая миссис Болкристи, - смиренно промолвила Джини, - неужели вы не
помните меня? Я - Джини Динс.
- Джини Динс? - переспросила свирепая старуха, прикидываясь крайне
изумленной; подойдя ближе, она заглянула ей в лицо со злорадным любопытством. -
Джини Динс? Скажи лучше: Джини Дьявол! Нечего сказать, хорошими делами занялись
вы с сестрицей! Убили несчастного младенца! Теперь твою потаскуху сестру
вздернут за это, и поделом! Да как ты только посмела прийти в порядочный дом? Да
еще норовишь пробраться в спальню к холостому джентльмену, когда он еще не
вставал! Пошла прочь! Прочь пошла отсюда!
Джини сгорала со стыда при этом грубом нападении и не могла вымолвить
слова, чтобы объяснить свой приход, так гнусно истолкованный домоправительницей.
Пользуясь ее молчанием, миссис Болкристи продолжала тем же тоном:
- Ступай, ступай прочь, нечего тут! Кто тебя знает? Ты, может, еще одному
младенцу подыскиваешь папашу! .. Кабы не то, что отец твой как-никак был нашим
арендатором, я бы сейчас созвала парней и велела окунуть тебя в пруд, бесстыжую!
Джини повернулась и уже шла к воротам, так что миссис Болкристи пришлось
выкрикнуть эту последнюю угрозу во весь свой мощный голос. Но, чрезмерно
увлекшись преследованием противника, она проиграла сражение, как это бывало со
многими полководцами.
Крики миссис Болкристи, сами по себе привычные для лэрда, но редко
раздававшиеся в столь ранний час, потревожили утренний сон его. Сперва он
повернулся на другой бок, в надежде, что домашняя буря скоро промчится; но тут
старуха разразилась новым потоком яростной брани, и до ушей лэрда явственно
донеслось имя Динсов. Зная недобрые чувства, которые его домоправительница
питала к этой семье, лэрд сообразил, что гнев ее вызван какими-нибудь вестями от
них. Он вылез из постели, поспешно облачился в старый штофный халат и еще
некоторые необходимые части туалета, надел отцовскую шляпу с позументом (хотя он
редко с нею расставался, мы все же вынуждены опровергнуть слух, будто он спал в
ней, как Дон-Кихот в своем шлеме) и, открыв окно спальни, с удивлением увидел
знакомую фигуру Джини Динс, выходившей из ворот, и свою домоправительницу;
размахивая кулаком, упершись другим в бок и тряся головой от ярости, старуха
посылала ей вдогонку потоки отборной брани. Легко представить себе изумление и
гнев лэрда - особенно если вспомнить, что его разбудили не вовремя.
- Эй, ты! - крикнул он из окна. - Старая чертовка! Кто разрешил тебе так
обходиться с дочерью честного человека?
Миссис Болкристи опешила. По необычайному оживлению, с каким изъяснялся
лэрд, она увидела, что он разгневан не на шутку; ей было известно, что при всей
своей сонливости он мог выйти из себя и тогда становился страшен. Она поспешно
начала исправлять свою ошибку. Ведь это она так только, ради порядка в доме;
боялась потревожить его честь этакую рань; девушка могла ведь и подождать или
прийти еще раз. И надо же было случиться такому греху - спутала Джини с сестрой!
Ну, а ту в порядочный дом не пустишь.
- Замолчи, старая хрычовка! - сказал Дамбидайкс. - Если правду говорят
люди, так ты сама хуже последней потаскухи... Пройди в гостиную, Джини. Нет,
постой, там не прибрано. Я сейчас сам к тебе выйду. Не слушай ее, Джини!
- И верно! Чего меня слушать? - сказала Дженет с притворным добродушием. -
Ты, девушка, не бойся пса, который лает... Что же ты не сказала, что лэрд тебя
ожидает? Разве я зверь какой? Входи, входи, милости просим! - И она отомкнула
ключом входную дверь.
- Лэрд меня не ждал, - сказала Джини, отстраняясь. - Мне надо сказать ему
всего два слова, и лучше я подожду его здесь, миссис Болкристи.
- Во дворе? Нет, нет, так не годится! Кто же принимает гостей во дворе? А
как поживает твой почтенный отец?
Появление самого лэрда в дверях избавило Джини от неприятной необходимости
отвечать на этот лицемерный вопрос.
- Ступай, приготовь завтрак, - сказал он своей домоправительнице. - И ты
тоже будешь завтракать с нами, слышишь, а то я не слажу с чайниками. Да гляди,
чтобы огонь горел веселее. Входи, Джини, входи, голубушка, отдохни.
- Нет, лэрд, - ответила Джини, стараясь говорить спокойно, хотя еще
дрожала всем телом. - Мне сейчас недосуг, я ведь отправляюсь в дальний путь. Я
должна сегодня пройти пешком не меньше двадцати миль, если ноги не откажутся
служить.
- Боже милостивый! Двадцать миль! Пешком! - изумился Дамбидайкс,
совершавший свои прогулки в весьма ограниченном радиусе. - И думать не смей! Да
входи же, входи!
- Не могу, лэрд, - повторила Джини. - Мне надо сказать вам всего два
слова, и я могу сказать их здесь, хотя миссис Болкристи...
- Черт бы побрал миссис Болкристи, - сказал Дамбидайкс, - коли и черт от
нее не откажется! Слушай-ка, Джини! Я красно говорить не умею, но я господин у
себя в доме и всякую тварь в нем могу укротить, когда вздумаю, кроме разве Рори
Бина. Да только связываться неохота, вот и терплю.
- Я пришла сказать вам, лэрд, - молвила Джини, торопясь перейти к делу, -
что отправляюсь в дальний путь без ведома отца.
- Без ведома отца? А хорошо ли это, Джини? Ты бы подумала, - сказал
Дамбидайкс озабоченно.
- Мне бы только попасть в Лондон, - сказала Джини, как бы оправдываясь, -
а уж там я бы дошла до королевы и вымолила помилование моей сестре.
- В Лондон, к королеве, за помилованием? - Тут Дамбидайкс даже свистнул. -
Да ты рехнулась, не иначе!
- Нет, я в здравом уме, - сказала Джини, - и решила добраться до Лондона
во что бы то ни стало, хотя бы мне пришлось побираться всю дорогу. Так оно и
будет, если вы не ссудите мне немного денег. Много мне не надо. Отец, как вы
знаете, человек с достатком, и он не допустит, чтобы за нами пропали чужие
деньги - особенно ваши, лэрд.
Поняв наконец в чем дело, Дамбидайкс все еще отказывался верить своим ушам
и продолжал стоять, уставясь в землю.
- Я вижу, что вы не расположены мне помочь, лэрд, - сказала Джини. - Что
ж, прощайте. И прошу вас, навещайте почаще моего бедного отца, ведь он теперь
останется совсем один.
- Куда ты, глупая? - сказал Дамбидайкс и, взяв ее за руку, повел в дом. -
Я и сам собирался тебе предложить, только сказать не успел.
Введя Джини в комнату, убранную по-старинному, он закрыл за собою дверь и
запер ее на засов. Удивленная Джини старалась держаться как можно ближе к двери;
лэрд между тем, отпустив ее руку, нажал пружину, вделанную в дубовую обшивку
стены; часть обшивки сдвинулась, и в углублении стены обнаружился железный сейф.
Лэрд открыл в нем два-три ящика и показал их содержимое: множество кожаных
мешков, набитых золотыми и серебряными монетами.
- Вот мой банк, Джини, - сказал он, с удовольствием глядя то на нее, то на
свои сокровища. - Я не признаю разных этих ассигнаций. От них одно разорение.
Затем, переменив тон, он сказал решительно:
- Джини, хочешь сегодня же стать лэди Дамбидайкс? Тогда, коли нужно,
поедешь в Лондон в собственной карете.
- Нет, лэрд, - сказала Джини. - Это невозможно. Когда отец в таком горе, а
сестра так опозорена...
- Это уж моя забота, - сказал Дамбидайкс. - Тебе бы не поминать про это,
глупая. Но странное дело! Через эту глупость ты мне стала еще милее. Верно
говорят, что в супружестве и одного умного достаточно. Можно, конечно, и
подождать, если тебе сейчас не до того. Бери, сколько хочешь, серебра, а свадьбу
сыграем, когда вернешься, - не к спеху.
- Нет, лэрд, - сказала Джини, видя, что необходимо объясниться до конца с
этим необыкновенным поклонником. - Я люблю другого и поэтому не могу стать вашей
женой.
- Другого? - сказал Дамбидайкс. - Не может быть! Ты так давно меня
знаешь...
- Его я знаю еще дольше, - сказала Джини просто.
- Дольше? Не может этого быть! - воскликнул бедный лэрд. - Тут что-то не
так. Ведь ты родилась на нашей земле. Ты, верно, не разглядела как следует, ты и
половины еще не видела. - Он открыл еще один ящик. - Вот здесь одно только
золото, Джини, а вот долговые расписки на серебро. А вот запись доходов: триста
фунтов чистых! Никаких закладных. Ты взгляни! У меня ведь и все матушкины наряды
целы, и бабкины тоже. Шелковые платья, сплошь расшитые, так и стоят колом.
Кружева - тоньше паутины. А колец, а серег! Это все у меня в верхнем зале.
Пойдем наверх, Джини, взглянем на них!
Однако Джини устояла и против этого искушения, которое, как правильно
догадался лэрд Дамбидайкс, женщинам всего труднее преодолеть.
- Нет, лэрд, это невозможно; я обещалась ему и не нарушу слова, хоть бы
мне сулили все поместья Далкейта да еще и Лагтон в придачу.
- Да кому? - спросил лэрд с досадой. - Кто он такой? Ты все не хочешь его
назвать. Да ты, верно, просто морочишь меня, Джини, нет у тебя никого - так,
одно упрямство. Ну, кто ж он?
- Рубен Батлер, учитель в Либбертоне, - ответила Джини.
- Рубен Батлер? - повторил с презрением Дамбидайкс, расхаживая по комнате.
- Рубен Батлер, учитель в Либбертоне - нет, всего-навсего помощник учителя! Сын
моего арендатора! Ну что ж, Джини, женское упрямство известно. Рубен Батлер! Да
ведь у него в кармане ни гроша! Не на что новый сюртук купить. - Говоря так, он
с грохотом задвигал один за другим ящики своей сокровищницы. - Ну ладно, была бы
честь предложена, а ссориться из-за этого не станем. Насильно мил не будешь. Что
же касается до денег, то не такой я дурак, чтобы тратить их на чужие любовные
дела! ..
Последние слова задели Джини за живое.
- Я ничего не прошу у вашей чести, - сказала она. - И не о любовных делах
шла речь. Прощайте, сэр! Вы были добры к отцу, и я не могу на вас сердиться.
С этими словами она вышла из комнаты, не слушая, как лэрд бормотал: "Да
погоди, Джини, постой! " Быстрыми шагами перейдя двор, она пошла из усадьбы,
полная той горькой обиды, которую наносит честному человеку отказ, когда ему и
просить-то стоило немалого труда. Выйдя за пределы владений лэрда и оказавшись
на большой дороге, она замедлила шаг; гнев ее остыл, и она призадумалась над
последствиями своей непредвиденной неудачи. Неужели ей действительно придется
побираться в пути? А что же еще ей остается? Может быть, вернуться и попросить
денег у отца? Да, но при этом потерять немало драгоценного времени; к тому же,
он может запретить ей путешествие. Надо было выбирать, а она все еще не знала,
на что решиться, и, идя вперед, все порывалась вернуться.
Пока она раздумывала, послышался топот копыт и знакомый голос, звавший ее
по имени. Оглянувшись, она увидела, что за ней скачет на неоседланном пони, в
халате, туфлях и шляпе с позументом не кто иной, как сам Дамбидайкс. Всем
сердцем стремясь за Джини, он сумел на этот раз преодолеть даже шотландское
упрямство Рори Бина и заставил этого своенравного скакуна ехать непривычной
дорогой, что Рори, однако, делал весьма неохотно: он мотал головой и при каждом
скачке вперед косился на седока - словом, изъявлял крайнее желание повернуть
назад, так что лэрду приходилось непрерывно колотить его палкой и пятками.
Поравнявшись с Джини, лэрд первым делом вымолвил:
- Говорят, Джини, что у женщины первое слово не в счет.
- Однако ж моему слову вы можете верить, лэрд, - сказала Джини, не
останавливаясь и не подымая глаз. - Я словами не бросаюсь.
- Ну, тогда, - сказал Дамбидайкс, - ты хоть меня-то не лови на первом
слове. Нельзя тебе уходить без денег! - И он сунул ей кошелек. - Я бы тебе и
Рори дал, да он тоже упрямый, вроде тебя. Его не заставишь ехать новой дорогой.
Уж очень мы с ним привыкли ездить все одной и той же, а выходит, что зря ездили.
- Но послушайте, лэрд, - сказала Джини, - хоть я и знаю, что мой отец
вернет вам все до единого пенни, я не хочу занимать, если вы чего-то ждете от
меня, кроме уплаты.
- Вот тебе двадцать пять гиней, - сказал со вздохом Дамбидайкс. - Заплатит
твой отец или нет, я тебе их даю. Отправляйся куда хочешь, делай что хочешь,
выходи за своего Батлера - и прощай, Джини.
- Благослови вас Господь, лэрд! - сказала Джини, тронутая неожиданным
великодушием чудака больше, чем было бы приятно Батлеру, если б он мог в эту
минуту заглянуть в ее сердце. - Да ниспошлет Он мир вашей душе и вашему дому и
пошлет вам всякое благополучие!
Дамбидайкс обернулся и помахал рукой, но тут пони, обрадованный, что можно
ехать домой, пустился вскачь, и седоку без помощи седла, уздечки и стремян
стойле большого труда удержаться на нем; где уж тут было оборачиваться - даже
для того, чтобы бросить прощальный влюбленный взгляд!
Должен сказать, к стыду моей Джини, что вид влюбленного в халате, туфлях и
шляпе с позументом, уносимого мохнатым неоседланным шотландским пони, несколько
охладил в ней вспышку благодарной нежности. Фигура Дамбидайкса была столь
нелепа, что к Джини вернулось ее прежнее отношение к нему. "Хороший он человек,
- подумала она, - добрый человек! Жаль, что пони у него такой норовистый! "
Тут мысли ее приняли другое направление. Она стала думать о предстоящем ей
далеком путешествии, с удовольствием сознавая, что при своей выносливости и
скромных привычках она имеет больше чем достаточно для покрытия путевых издержек
до Лондона и обратно, а также и для других возможных расходов.
* ГЛАВА XXVII
Тоска мне сердце облегла,
Чуть только свет погас.
"Что, если Люси умерла? " -
Сказал я в первый раз.
Вордсворт (Перевод С.Маршака.)
Следуя в одиночестве дальше, наша героиня вскоре поднялась на небольшую
возвышенность неподалеку от усадьбы Дамбидайкса. Взглянув на восток, в сторону
говорливого ручейка, вившегося между разбросанными ивами и ольховыми деревьями,
она увидела памятные места своего детства: домики "Вудэнда" и "Вирсавии",
пастбища, на которых она так часто пасла овец, и изгибы ручья, где вместе с
Батлером собирала тростник и плела из него короны и скипетры для своей
трехлетней сестренки Эффи, тогда прелестного, но избалованного ребенка. Горечь
воспоминаний, навеянных на нее этой картиной, была столь велика, что она едва не
поддалась искушению сесть и облегчить свое горе в слезах.
- Но я знала, - говорила впоследствии Джини, рассказывая о своем
путешествии, - что печаль моя бесполезна и что мне следует лучше возблагодарить
Бога за милость, ниспосланную мне в лице человека, хоть и прозванного многими за
жадность Навалом, но поделившегося со мной своим богатством с такой же легкостью
и свободой, с какой поток катит свои воды. И я вспомнила, что сказано в
Священном писании о прегрешении израильтян в Мериве, когда они возроптали, хотя
Моисей и высек для своей паствы воду из голой скалы, напоив жаждущих и
умирающих. Поэтому я не стала больше смотреть на "Вудэнд", где даже голубой
дымок, что поднимался из трубы, напоминал мне о том, как все изменилось для нас.
Успокоив себя такими благочестивыми размышлениями, Джини продолжала свой путь,
пока наконец места, навеявшие на нее столь печальные воспоминания, не остались
далеко позади и она очутилась вблизи селения со старинной церковью и
колокольней: в этом селении, расположенном на лесистой возвышенности к югу от
Эдинбурга, жил Батлер. На расстоянии четверти мили от города высилось неуклюжее
квадратное здание - резиденция лэрда Либбертона, который, как говорят, причинял
в былые времена немало неприятностей Эдинбургу, совершая, согласно хищническим
обычаям немецких рыцарей, грабительские налеты на прибывавшие с юга обозы с
товарами.
Хотя селение с его церковью и колокольней было совсем не по пути Джини,
направлявшейся в Лондон, все же оно было недалеко от ее дороги, а кроме того,
там жил Батлер. Она решила увидеться с ним до того, как пойдет в Лондон, так как
считала, что Батлер, лучше чем кто-либо иной, сможет написать отцу о ее решении
и надеждах. А может быть, в ее любящей душе таилось еще и другое чувство. Джини
хорошо понимала все опасности предстоящего ей пути, и хотя решимость девушки от
этого сознания не ослабевала, все же, прежде чем отправиться в путь, ей хотелось
еще раз увидеть того, с кем ее связывали столь давние и теплые отношения.
Посещение возлюбленного молодой особой, занимавшей более высокое положение в
обществе, чем Джини, было бы поступком неосторожным и неприличным. Но сельской
простоте Джини были чужды условности света, и поэтому она не видела ничего
постыдного в своем желании проститься со старым другом, перед тем как
отправиться в такой долгий путь.
Однако еще одна мысль не давала Джини покоя, пока она приближалась к
селению. Она с нетерпением ожидала появления Батлера в суде, не сомневаясь, что
в этот чреватый событиями день он придет если не ради нее, то хотя бы для того,
чтобы по мере сил утешить своего верного друга и покровителя юности. Она,
конечно, знала, что он не пользуется еще полной свободой, но все же надеялась,
что ему удастся уйти хотя бы на один день. Словом, те мрачные и беспорядочные
мысли, которые по описанию Вордсворта возникают в разлуке с возлюбленным,
объясняли отсутствие Батлера лишь одной причиной - его тяжелой болезнью. Она так
уверовала в это, что, приближаясь к домику, где Батлер снимал комнату (его
указала ей девушка, несшая на голове ведро с молоком), вся трепетала при мысли о
том, что ей ответят, когда она спросит о Батлере.
И предчувствиям этим - увы! - суждено было сбыться. Батлер, человек
слабого от природы здоровья, не скоро оправился от физических мук и душевных
потрясений, вызванных трагическими событиями, с которых началось наше
повествование. Страдания Батлера усугублялись еще и удручающим сознанием того,
что его в чем-то подозревают.
Но тяжелее всего подействовало на молодого человека категорическое
запрещение городских властей видеться с кем-либо из семейства Динс. Членам
городского совета казалось, к сожалению, вполне вероятным, что Робертсон через
посредство Батлера попытается установить связь с семейством Динс, и они
стремились по возможности пресечь всякие попытки в этом направлении. В их
намерения вовсе не входило проявлять особую суровость или нетерпимость по
отношению к Батлеру, но он был крайне подавлен этим запрещением. Ему казалось,
что та, которой он дорожил более всего на свете, будет теперь считать себя
незаслуженно покинутой им, - поступок, на который он по самой своей природе был
вовсе не способен.
Эта мучительная мысль, подтачивая и без того ослабевший организм, вызвала
такие жестокие приступы затяжной лихорадки, что здоровье его сильно пошатнулось
и в конце концов он не смог выполнять даже самых несложных школьных
обязанностей, которые доставляли ему хлеб насущный. К счастью, старый мистер
Уэкберн, старший преподаватель приходской школы, был искренне привязан к
Батлеру. Он не только ценил его по заслугам и уважал, как помощника,
способствовавшего поднятию престижа маленькой школы, но, обладая сам сносным
образованием и имея склонность к произведениям классической литературы, этот
умудренный опытом педагог после скучных уроков охотно погружался вместе с
Батлером в чтение Горация или Ювенала. Сходство вкусов породило сочувствие: он с
состраданием относился к недугу Батлера, проводил вместо него утренние занятия в
школе, чтобы тот в это время отдыхал, и позаботился о прочих необходимых
больному удобствах, недоступных Батлеру из-за ограниченности средств.
В этом состоянии, когда его мучили всевозможные опасения за судьбу самых
дорогих ему в мире людей и он с трудом добирался до места, где в повседневном
труде добывал свой кусок хлеба, Батлер был окончательно сражен известием о суде
над Эффи Динс и вынесенном ей приговоре.
Ему подробно рассказал об этом товарищ по университету, который проживал в
одном с ним селении; он был на суде при раэборе этого печального дела и мог
представить его измученному воображению Батлера во всех мрачных подробностях.
Нечего было и думать, что после такого громоподобного известия он сможет спать.
Всю ночь его преследовали страшные видения, а утром он был выведен из состояния
этого кошмарного забытья обстоятельством, которое лишь увеличило его терзания:
посещением навязчивого осла.
Нежеланным гостем оказался не кто иной, как Бартолайн Сэдлтри. Этот
достойный и просвещенный муж в условленное с Пламдамасом и другими соседями
время явился к Мак-Кроски, чтобы обсудить речь герцога Аргайла, справедливость
вынесенного Эффи Динс приговора и невозможность отсрочки. Сей совет мудрейших
так ожесточенно дискутировал и столько пил, что на следующее утро в голове
Бартолайна, согласно его собственному выражению, было "хаотическое нашествие
судебных документов".
Чтобы придать своим спутанным мыслям присущую им обычно ясность, Сэдлтри
решил совершить утреннюю прогулку на лошади, которую он, Пламдамас и еще один
почтенный торговец содержали общими силами для редких выездов в интересах дела и
для отдыха. Так как Сэдлтри любил общество Батлера, о чем мы уже знаем, и так
как двое его детей были пансионерами Уэкберна, он направил свою лошадь в
Либбертон и, явившись, как мы уже сказали, к несчастному учителю, лишь усугубил
его мучения, так прочувствованно выраженные Имодженой:
Словно дух, дурак
Меня преследует, пугает, сердит.
(Перевод А.Курошевой.)
Если на свете существовала тема, которая могла бы усилить горечь страданий
Батлера, то именно ее и выбрал Сэдлтри для своих нудных разглагольствований: суд
над Эффи Динс и вероятность ее казни. Каждое его слово звучало в ушах Батлера,
как похоронный звон или зловещий крик совы.
Джини, подойдя к двери скромного жилища своего возлюбленного и услышав
доносившиеся из комнаты громкие, напыщенные речи Сэдлтри, остановилась.
- Не сомневайтесь, мистер Батлер: как я говорю, так оно и будет. Спасти ее
невозможно. Придется ей, видно, пройтись по помосту в сопровождении парня в
сорочьем облачении (Острые языки из простонародья прозвали палача сорокой за его
черный или темно-серый кафтан с серебряным шитьем. (Прим. автора.)). Разумеется,
мне жаль девицу, но закон превыше всего.
* Vivat Rex,
Currat Lex
(Да здравствует король, Пусть бежит закон (лат.).),
как сказал поэт Гораций, но что-то сейчас не припомню, в какой именно оде.
Тут Батлер застонал, не в силах стерпеть бесчувствия и невежества, которые
Бартолайн умудрился соединить в одном предложении. Но Сэдлтри, как, впрочем, и
все болтуны, обладал счастливой способностью не замечать неблагоприятного
впечатления, которое он производит на слушателей. Он, не останавливаясь,
продолжал излагать обрывки подхваченных им юридических знаний и наконец
самодовольно спросил у Батлера:
- Не прискорбно ли, что отец не послал меня в Утрехт? Из меня бы, наверно,
получился прекрасный clarissimus ictus, не хуже самого старика Грюнвингина. Чего
это вы молчите, мистер Батлер? Неужто вы полагаете, из меня не вышел бы
clarissimus ictus? А, сударь?
- Я не совсем понимаю вас, мистер Сэдлтри, - сказал Батлер, вынужденный
что-то отвечать. Его тихие, еле слышные слова были сейчас же заглушены зычным,
блеющим голосом Бартолайна.
- Не понимаете, сударь? Ictus по-латыни адвокат, разве не так?
- Никогда не слышал об этом, - ответил Батлер тем же слабым голосом.
- То есть как это не слышали, сударь? Это слово попалось мне нынче утром в
воспоминаниях мист
...Закладка в соц.сетях
