Жанр: Классика
Старый валаам
...ло! - больше я не слыхал такого звона, звонкого гомона
тревоги, радостно-будоражной спешки. Все во мне взбило и перепутало криком этим.
Я глядел в небо за елками, ждал тревожно, с волнением и болью.
И вот, как тогда, - они. Тот же косяк, углом, с неровными краями, тот же... как
там, на Валааме, когда вся жизнь была еще впереди - самое радостное и светлое, -
не было сомнений, ни томлений, ни тревожных вопросов - куда определиться, чего
искать. Звонкий, сверкающий косяк птиц, хорошо знающих свою дорогу, влекущий,
радостно-будоражный и торжествующий. Все позабыв, мыслью я уносился с ними в
голубизну. Затихли крики, угасло последнее сверканье - потонуло за елками. А я
все провожал его, все следил: во что-то смотрел, не видя, - только голубизна,
влекущая. Не думая, не сознав, - нашел. Эти две "встречи" слились в одно. С того
и началось писательство.
В тот же вечер написал я первый, после десятилетнего ожидания, рассказ, детский
рассказ - "К солнцу". Послал в "Детское чтение". Его напечатали охотно и просили
прислать еще. Забыв службу, я писал радостно и легко, не видя, - "в голубизне".
Жил и не жил, не сознавая. Не задавал вопроса - куда идти? Скоро почувствовал я
силу сказать жене: "кажется, я нашел, что надо... надо бросить службу". Она
сказала спокойно, твердо: "я на все готова, лишь бы тебе было хорошо". Не зная,
что ожидает нас, она с верою приняла открывшийся неизвестный путь, трудный путь.
И ободряла меня на нем всю жизнь.
Думал ли я тогда, у лесной часовни, что все это как-то отзовется в жизни, как-то
в нее вольется и определится? И вот, определилось. Связал меня Валаам с собой.
Вспоминается слово, сказанное нам схимником о. Сысоем, в скиту Коневском,
неосознанное тогда, теперь, для меня, раскрывшееся: "дай вам Господь получить
то, зачем приехали". Тогда подумалось - а за чем мы приехали? Так приехали, ни
за чем... проехаться. И вот, определилось, что - за чем-то, что было надо, что
стало целью и содержанием всей жизни, что поглотило, закрыло жизнь, - нашу
жизнь.
Будоражный, зовущий крик журавлей оставил в нас смутно-грустное, неясный порыв
куда-то, мечту о чем-то. О чем...- этого мы не сознавали. Мы долго тогда сидели
у часовни, в лесной тиши. Верхушки елей тронуло чуть багрянцем, густившимся
золотом заката.
- В монастырь пора, чаек-то уж пропустили... - сказал странник, - скоро и к
трапезе покличка будет.
И мы пошли, задумчивые, из этого лесного царства, где освящаются дебри часовнями
и крестами, где покоятся останки великих духов, где звери смотрят доверчиво, без
зла и страха.
XII. В скиту Коневском. - Прощанье. - Валаамский дар
Мы едем в Коневский скит, - во имя Божией Матери Коневской, верстах в шести от
монастыря. К крыльцу гостиницы подан тарантас, запряженный сивой лошадкой. За
кучера - монашонок-карел, "молчальник". Он всегда возит о. игумена и сидит на
козлах по уставу: со страхом и трепетом. Во всю дорогу он не произнес ни звука.
Лошадка неторопливая, ленивая, могла бы и походчей идти, но кнуток Валааму
неизвестен: "блажен иже и скоты милуяй".
Погода серенькая, дождливая: унесли лето журавли. Едем лесом. Остро пахнет
грибами, осеннею горьковинкой хвои. Намокшие лапы елей цепляют нас за шляпы и
осыпают дождем. Неуютно теперь в лесах. А как пойдут настоящие осенние дожди да
бури, леса зашумят-завоют, повалят лесные буреломы, - жутко тогда в лесах. А
отшельники по глухим скитам будут выстаивать ночи на молитве, а днями колоть
дрова и собирать валежник. А рыбаки-монахи на своих древних ладьях выйдут на
бурную Ладогу закидывать свои сети-мрежи; на кирпичном заводе трудники будут
мять мокрую глину на кирпичи, каменотесы - ломать на горах гранит; машинистмонах
пойдет на качливом "Валааме" за многие версты на дальние острова. Бури,
ливни, метели, - все едино: Валаам не остановит своей работы - служения "во
имя": подвижнических трудов, молитв. К полунощнице - движутся старцы по
сугробам, лесам, проливам. Светит им Свет Христов.
Едем орешником. Осенняя на нем ржавчина. Под колесами жвакает, сочится. Что это
там краснеет? А, рябина. Мокрые кисти виснут. Скука и неуют. Вон болотце: унылая
осока, шатаются камыши под ветром. Мокрый монашек повстречался, несет розовые
грибы - рыжики, молоденькие, промытые. Весело нам кивает, словно и нет дождя.
Опять часовня, плачет осенними слезами черный гранитный крест. Белки теперь по
дуплам, и лисичка подремывает где-то. Вон, над полем с гнилым сараем, тряпками
носятся вороны в ветре - какие-то у них дела. Гремят по "луде" колеса тарантаса.
Прокатили: мягко, опять по иглам. От игол тянет душною скипидарной сыростью. Ну
вот, приехали. Поперек дороги мокрый плетень из хвороста, - дальше и нет пути:
тупик, скит.
Монашенок молча остановил лошадку и остался сидеть, как мумия, - так и не
обернулся к нам. Стало быть, выходить. Отыскиваем в плетне проходик. Видим с
холма озерки, кусты и церковку. Сеет дождик, скучно шуршит по листьям. Идем мимо
черных огородов, доходим до деревянной церковки, - ни души. Воистину - скит,
пустыня. Церковка заперта. За огородом, на холмике, две смежные избушки. Это
кельи пустынников, связанные сенями. Плачут в дожде оконца, дымок курится и
стелется, дождь надолго. В каменистой горке выбита криво лесенка. Мы, скользя,
поднимаемся к избушкам. Да где же скитники? Заглядываем в сени и видим: вот они,
жители пустыньки. На полу сидят трое: седенький, тощий старичок в скуфейке,
приятный такой лицом, мертвенно-восковым, бескровным; черноватый монах, лет
сорока, кряжистый, с горячими глазами, и юный послушник, светлоликий, с тонкими
чертами, в золотистых локонах, как пишут ангелов. Сидят молча и старательно
чистят лук, режут ботву с головок.
- Бог в помощь, здравствуйте!
Возглас пугает их. Так они были заняты работой - а может быть, и мысленной
молитвой, - что не слыхали, как мы вошли.
- А, Господи помилуй...- сказал старичок-схимник, и я понял, что это о. Сысой, о
котором говорил нам странник. - Лучок вот режем, Господи помилуй.
Прочие только поклонились и продолжали резать. Не вовремя мы, видно, попали.
Стоим, молчим. А они продолжают резать, будто нас здесь и нет. Наконец схимонах
говорит опять, будто с самим собой:
- Лучок вот режем, Господи помилуй.
Я думаю: они разучились говорить и молчат от смущения. Прошу показать нам
церковку и келью о. Дамаскина.
- Возьми ключи да покажи им... все обскажи про батюшку...- говорит старичок
мальчику в локонах. - А угостить-то вас и нечем... Господи помилуй...
Мальчик ведет нас к церковке, скребет огромными сапогами по камням. Церковка
небогатая, бревенчатые тесаные стены, скромный иконостас; дощатый, в сучочках,
пол. Пахнет сосной и ладаном. Я спрашиваю мальчика, давно ли он на Валааме.
- Год скоро. А здесь, в пустыньке, шесть месяцев. Из Питера он, служил в
экспедиции государственных бумаг.
- Что привело вас на Валаам?
- Не знаю... Читал про Валаам, и понравилось, как живут тут. Богу служат.
- Но ведь тут трудно, в такой неуютной обстановке... особенно после Петербурга?
- Святые отцы жили...- говорит он. Я смотрю на его локоны ангела. Может быть, и
он "отсеянный"? Таким, должно быть, и юный Дамиан был. Есть такие, особенные,
родятся как-то, чуждые "сему миру".
Идем к озеркам. Соединяет их деревянный мостик, над проточком. Берега заросли
осокой.
- Говорят, много у вас рыбы?
- Уха живая. Ловим только на монастырь, а здесь рыбку не позволяется и в великие
праздники вкушать. Ручная у нас рыба, черпать корзиной можно. Сейчас хмуро, а
солнышко когда, так спинки и синеют, перышками играют. У нас в обители там рыбу
из икры разводят, завод такой есть. И форель разводят, и сигов, и лосиков...
Чего-чего только не делает братия у нас. У нас прямо целое государство, только
духовное, конечно. И свечной завод, и кожи мочим, и скипидар гоним, и
переплетная у нас есть, и лекарственные травы растим, и сукна валяем, и посуду
обжигаем, скудельный заводик есть... и лесопильная, и конный завод, и граниты
шлифуют, и мрамор полируют. Господь умудрил, и мастера-рабочие тянут к нам, с
питерских заводов да и совсюду. Ведь разные люди на свете... есть и озорники,
рабочий-то народ, а есть и в рабочем народе "зернышко Господне", на слово Божие
идут. Вот и живем, как царство. Мальчик удивил меня разумной речью.
- Вы где учились?
- Городское окончил, а потом меня папаша к себе в экспедицию устроил, краски
мешать-тереть. Я там рисовать стал... У нас там граверы тонкие, первые граверы
во всем свете.
- А жалованье вам платили?
- Конечно. Я получал 24 рубля на месяц, подростковое, как ученик. У нас там
особое жалованье, там люди отборные берутся, верные, от отца к сыну, даже
дедушки служили. Ведь там и деньги заготовляют, и надо держать секреты, там все
крепкие люди, верные.
И он - ушел! Значит, тоже крепкий, "отсеянный". Юный совсем - и такое жалованье,
театры, всякие соблазны, лакомства в магазинах, семья, очевидно, зажиточная...-
и ушел в глушь сюда, в скит, в пустыньку, лучок режет, гремит в таких сапогах -
ноги, небось натерло...- "понравилось, святые отцы жили"!
- Вы читаете здесь какие-нибудь книги?
- А как же, отцов Церкви... Исаака Сириянина, Макария Египетского... что
"старец" укажет, о. Сысой. Он тоже зна-ет Писание. Простой он с виду и очень
смиренный духом, а твердый в искусе. Он руководит хорошо, толкует мне. Только
он, конечно, меня жалеет, добрый очень... Строже бы надо, а он что же... за
искушение сто поклончиков, а больше и не возвестит.
К нам подходит схимонах Сысой.
- А вот здесь, - показывает он на камень у воды, - птицы-гагары гнездо вьют и
птенцов выводят... и нас не боятся. Гагара - птица нелюдимая, самая строгая,
любит самую даль-крепь... глухие, значит, места. А вот, еще при о. Дамаскине,
когда молодой он был, больше полсотни годов все ведутся гагарки-то. И каждый год
только одна пара прилетает.
- И сегодня прилетали?
- Нет, ноньче что-то не воротились, первый год так. Малоптенцовые они, больше
парочки не выводят. И вот первый год не прилетели, а то всегда. Это их в миру
злой человек, может, напугал... пострелил, может.
- Вы давно здесь в скиту?
- Два годика. А то все дозорщиком был в Никольском скиту, на островке. До схимы
о. Стефаном звали.
- А это что такое - "дозорщик"?.. на Никольском островке служили?
- Монастырь берег, от приходящих. Зимой по льду к нам бредут... ну и стерег,
обыскивал. Дело Божье, нельзя пропускать... искушение несут нам, есть такие
озорники. Грех протащить хотят, запретное. Слабые есть из братии. Ну, я табачок
в озеро, и еще чего, похуже... об камушек. И огорчения бывали... били меня лихие
люди. Потрудился я, а вот теперь на отдыхе - грядки копаю, лучок сажаю.
Молиться-то?! И молюсь по малости... Господи помилуй. Ну, дай вам Бог получить,
за чем приехали. Проводи их, сынок, покажь келейку батюшки Дамаскина...- сказал
о. Сысой послушнику. - А я уж пойду, лучок режем. Ну, спаси вас Бог, Царица
Небесная.
Он заковылял к своей келье, а мы перешли мостик и поднялись на горку, где под
дубками, кленами и липками стояла пустая теперь келья игумена Дамаскина.
На стене сруба прибит четырехаршинный крест, работы Дамаскина.
Мы вошли в келью-клеть. Эта клеть, простая изба, разгорожена на четыре клетушки.
В одной он работал, - а и повернуться негде; в другой молился, в третьей
переписывал священные книги, в четвертой почивал.
- Вот его моленная.
Клетушка шириной в аршин, длиной в два. Аналойчик, икона, стул. В крохотное
оконце виден краешек озерка, холмик, поросший лесом. Здесь искушали его бесы,
устрашали, осенними бурными ночами, в этой живой могиле. А он молился. И
продолжалось это семь долгих лет, до главного подвига - строительства царства
валаамского.
- А вот его постель.
В клетушке, под оконцем, дощатый гроб на полу и в нем рогожка.
Мы вышли. Дождь перестал. Всюду висели на листьях капли, сверкали живыми
алмазами на солнце. Выглянуло оно из тучи, сияло в мелкой волне озерка холодным
блеском. Кораллами горели обвисшие рябины. За озерком о. Сысой - на огороде,
копает лук.
- Прощайте, о. Сысой! - подошел я к нему.
- Бог простит. Бог простит... простите нас грешных... Я пожал с грустным
чувством его восковую руку - ручку. Было мне почему-то его жалко, думалось,
старенький, не долго ему пожить осталось. И еще подумал: "а ему, может быть,
э т о радостно... ведь он верит в вечное, небесное..."
- Прощайте... больше уж не увидимся... з д е с ь...- сказал он, словно на мои
мысли, и посмотрел мне в глаза. Было в его глазах что-то... чего он не высказал
словами: "т а м свидимся"? Я прошел в сени келий. Черноватый монах все еще
обрезал лук.
- А, уходите... Вы уйдете, а мы останемся. А скажите... слыхал я, немцы, будто,
войну воевать хотят... не слышно? - таинственно спросил он.
- Не слышно.
- Ну, а как у вас там, в России, ничего?
- Ничего.
- А мне вот богомолец один сказывал... будто у России с Францией дружба
завязалась... правда?
- Правда.
- Ну... неладно это. Француз, - он хитрый. Напрасно Россия с ними связывается. А
что... голод будто недавно был?
Этот был обыкновенный, до мира жадный, с живыми, даже горячими глазами, -
"неотсеянный": так и останется "в решете".
- На будущее лето, может, заглянете, новенького чего расскажете. В лесу живем,
птица пролетит - не скажет, хоть и много видит.
Этот не "отсеется" никогда.
Мы сели в тарантас. Недвижный, насквозь промокший мальчик-карел сонно повел
вожжами. Бойко пошла продрогшая лошадка, посыпало крупным дождем с орешника.
В сенях гостиницы стоит у дверей о. Антипа с блюдом. Мы кладем нещедрую жертву
нашу за щедрое гостеприимство. О. Антипа кланяется в пояс.
- Маловато погостили, маловато...- жалея говорит он, - хорошо себя вели, и
привык я к вам, милые. Скажете о нас доброе словечко т а м. Мы обнялись и
поцеловались.
- Скажу, батюшка... есть что сказать. Много видел я доброго, чего и не ожидал
увидеть.
- Вот и не забывайте нас, добрых-то. Хоть и отбились мы от мира, а все люди...
не забывайте нас, проведайте. Сейчас вы к о. игумену, проститесь... да к
угодникам прежде сходите поклониться, к Сергию-Герману, батюшкам нашим. Они вас
в пути сохранят. А поклажу вашу мы на пристань доставим. Ну, с Господом.
Мы поклонились угодникам и поднялись в покои о. игумена - получить, по
валаамскому обычаю, благословение в путь.
- Ну, как вам у нас показалось? - спросил о. игумен. Я сказал - что сердце
велело мне. Он видимо был доволен.
- Далеко нам до высоты подвижнической... тщимся, сколь можем, в меру духовной
скудости нашей...- сказал он просто, благословляя нас. - Всегда вам рады будем.
Скорбеть будете - приезжайте помолиться. Молитва - все и богатство наше.
Сходим по гранитным ступенькам к пристани. Грустно нам уезжать - привыкли?
Пароход "Петр" привез новых богомольцев, на праздник Успения, послезавтра;
тянутся они в гору к гостинице. Говорят, что на 28 июня, день памяти преп.
Сергия и Германа, бывает до пяти тысяч богомольцев. Всходим на палубу. Внизу
монахи поют "Достойно". О. Николай грустно смотрит на отъезжающих. Мне жаль его.
Кричу - "прощайте, о. Николай!" Он подходит нервными быстрыми шагами к борту,
растерянно моргает, силится не заплакать. Голова поникла, руки заложены за
спину, - приговоренный будто.
- Прощайте...- уныло говорит он. - Туда, на родину вы... к своим... Вытирает
красным платком лицо и задерживает платок у глаз.
- Ведь четыре года я здесь... и никакого распоряжения! Забыли, не дают прихода.
А как же мне без прихода-то... семье на шею. Бедные мы, бессильные... У кого
связи, а у нас - ничего.
Я с грустью думаю, что и у меня нет связей, ничем не могу помочь. Жаль только.
- Истомился...- шепчет старик, чуть слышно, - чувствую, скоро и совсем обсижусь
тут, не будет и тянуть туда. Прощайте, голубчики мои.
Впоследствии я узнал, что опасения о. Николая оправдались, он навсегда остался в
монастыре.
По сходням идет монах, машет нам чем-то, завернутым в белую бумагу.
- Обители благословение на путь вам. Я беру с поклоном, развертываю и вижу -
хлеб! Чудесный хлеб валаамский, ржаной, душистый, с тонкой корочкой, пахнет и
пряником, и медом. Отрезок длинной ковриги, фунтов на пять. Тут же мы и едим
его, крестясь на золотые кресты и синие купола собора. И с этим валаамским
хлебом вкушаем в последний раз, впитываем в себя, в сердце кладем себе
благостное, что видели и вняли, что осветило нас, первые шаги нашей жизни. Мы
едим валаамский хлеб, тесно у нас в груди. Глаза смотрят на все прощально,
жадно. Никогда больше не увидим? Никогда. В грезах увидим, в снах.
Гудок. Прощай, Валаам, чудесный, светлый. Мы говорим друг другу - говорим
взглядами и понимаем: как хорошо мы сделали, что выбрали - почему-то - Валаам
целью поездки нашей, первого в жизни путешествия. Говорим глазами:
- Правда ведь хорошо?
- Правда, хорошо.
Второй гудок. Матросы закрыли борт. Певчие-монашонки звонкими дискантами
зачинают: "Преобразился еси на горе-э...!" Послушники поддерживают басами. На
пароходе подхватывают тропарь. Катится по Монастырскому проливу, в камнях
отзывается, в лесах.
Третий гудок. Пароход отваливает от Валаама. Богомольцы снимают картузы,
крестятся на собор. За решеткой, на высоте у монастыря, одинокие черные фигуры
смотрят, - не разобрать: иноки провожают прощальным взглядом. Ползет за ним
пенистый хвост воды, расходится длинными косами, катится к каменистым берегам,
шлепает белой пеной. Мимо скита Никольского, - Ладога там блестит.
- Прощай, Валаам... до будущего года! - слышатся голоса на палубе.
На гранитных утесах лес островерхих елей. Над ними золотится крестик скита Всех
Святых.
Вот и вольная Ладога играет. Пролив - за нами. Виден весь Валаам, весь в солнце,
зубья его утесов. Где-то на высоте, за соснами - деревянная церковка-игрушка:
дальний скит, Александра Свирского. Снежно сияет светило Валаама - великолепный
собор с великой свечою-колокольней. Дремлет. Лазоревые его главы начинают
вливаться в небо, лазоревое тоже. Белеют стены в зеленой кайме лесов. Снежная
колокольня долго горит свечой - блистающим золотом креста. Мерцает. Гаснет.
Закладка в соц.сетях
