Жанр: Классика
Старый валаам
... а к моему собрату, с просьбой передать
мне некоторые, может быть, небезынтересные для меня сведения. И правда: сведения
оказались не только интересными, но - для меня - значительности великой и
бодрящей.
После поездки на Валаам я написал первую свою книжку, юную, наивную немножко,
пожалуй, и задорную, - студент ведь был! - задержанную цензурой, - пришлось из
отпечатанной уже книжки изъять более 30 страниц и заменить их, с поправками -
написал книжку - "На скалах Валаама". Давным-давно разлетелась она по всей
России. Еще перед войной не мог я найти ни одного экземпляра даже у букинистов.
Одну книжку послал я на Валаам игумену Гавриилу, принимавшему нас когда-то в
своих покоях. В книжке была описана и поездка к часовне Андрея Первозванного,
бойкость рыжего певчего и встреча с иноками, принявшими послушание в далекую
Сибирь. Некто из хорошо знавших Валаам, читавший мою книжку, и прислал письмо,
полагая, что для меня небезынтересно будет узнать судьбу описанных мною лиц. Я
глубоко признателен автору письма, напомнившему мне забытое. И что же! Давно
забытые - сорок ведь лет прошло с той поры! - оказались и по сей день живыми.
Жизнь их поистине удивительная. Вот что пишет мой доброхот.
"Как мною уже сообщалось Вам ранее о рыжем послушнике Георгии, которого И. С.
Шмелев так неподражаемо представил в своем сочинении и который впоследствии
настолько остепенился, что принял монашество, священство и даже великую схиму, и
теперь в великом смирении совершает свой великосхимнический подвиг; так мне
хотелось бы сообщить о двух иноках, упоминаемых И. С., которые одновременно с
рыжим послушником совершали свою последнюю поездку по скитам родной обители, так
как на другой день этим двум инокам предстояло навсегда расстаться с родным для
них Валаамом. В эту памятную поездку И. С. с ними беседовал и добрым словом
помянул их в своей книге. Эти два инока - Сергий и Герман - на другой же день
после встречи их с И. С. отправились на Дальний Восток на святое послушание. Там
они основали Новый Валаам, святую обитель, под наименованием "Уссурийский СвятоТроицкий
Николаевский монастырь". Эти два валаамских инока, Сергий и Герман,
настолько идеально поставили дело устройства новой обители, что, по созидании
ее, обитель эта славилась не только в Сибири, но даже и в России своей примерной
монашеской дисциплиной, строгостью своего устава и своим благотворным влиянием
на все окружающее. В некоторых отношениях обитель эта даже превзошла свою
духовную матерь - Старый Валаам. Именно, оборудованием собственной типографии,
которая печатными произведениями снабжала не только весь Уссурийский край и
Сибирь, но даже делилась со Старым Валаамом.
Упомянутые иноки Сергий и Герман доселе живы, пребывают они в России, в
Ростовском крае.
Старейший из них, о. игумен Сергий, святостью своего подвижнического жития
снискал к себе такое уважение, что ему митр. Сергий предлагал сан епископа, но
о. Сергий умолил владыку, по своему глубочайшему смирению, оставить его в сущем
сане.
Уссурийская обитель не избежала общей страдальческой участи: все ее братство
большевики разогнали, большой книжный и иконный склад монастыря сожгли,
деревянные храмы тоже сожгли, а в братских корпусах устроили свой пресловутый
"совхоз".
Так на бывшем месте святе - стала ныне мерзость запустения! Преподобнейший о.
игумен Сергий, в течение четверти века неусыпными, сверхчеловеческими трудами
создавший идеальную иноческую обитель, сам видел все ее разрушение и все
сатанинское издевательство над ее святынями... Теперь, горькими слезами
оплакивая общее крушение и разорение своего детища, он ждет смерти от Господа,
как желанного успокоения от всего жизненного подвига его. В монастырской
библиотеке есть портрет сих двух иноков - Сергия и Германа".
Эти строки многое мне открыли. Что говорю я, - многое! Огромное мне открыли,
чего и предполагать не мог автор письма того. Открыли таинство человеческой
судьбы, неисследимую духовную глубину и силу человеческой личности. Раскрылась
завеса прошлого, почти полувекового, и что же я увидел! Жизнь творящуюся увидел
и жизнь - творящую. За эти сорок лет, неведомыми чудесными путями, создавался
"духовный человек", возрастал из заурядного парня-молодчика в послушнической
ряске - в великосхимника-подвижника и смиренного служителя Господня.
Взрастил его Старый Валаам - русского молитвенника-старца. Подвиги его неведомы,
и если нельзя нам пока учесть, что он дал малым сим, приходившим на Валаам за
духовным хлебом, ясен для нас его личный подвиг: совершенствованья духовного -
во имя Господа.
А те два инока... За эти десятилетия, изо дня в день, несли они великое
послушание, творили высокий подвиг духовного просветительства, выполняли завет
Христов: "шедше убо научите вся языки..." - "возьмите иго Мое на себе..."
Крестьянские парни русские, пошли они с Валаама в далекий и дикий край и понесли
туда Свет Христов. Сколько тягот и лишений приняли, жизни свои отдали Свету,
стали историческими русскими подвижниками, продолжателями дела Святителей
российских. И в этих подвигах и страданиях сохранили святое, и это святое в них,
видимое народу, среди мерзости духовного опустошения, какой же пример и сдержка
для окружающих, ободрение и упование для алчущих и жаждущих Правды. Такими жива
и будет жива Россия. Таких взрастил и посылал в мир Старый Валаам.
Многое мне открылось, великое. И еще, важное. Закрыты человеческие судьбы; в
явлениях жизни, случайных и незначительных, таятся, порой, великие содержания:
будь осторожен в оценках; в трудную пору испытаний не падай духом, верь в душу
человека: Господний она сосуд.
Подумать только... четыре десятилетия! Сколько всего ты видел, получил радости -
и страданий тоже, - и жил большею частью д л я себя. А эти, трое "случайных
встречных"... Их жизнь - вся в подвигах: в подвигах возрастания духовного,
служения "малым сим"... до полного отвержения себя. И еще, радостное, бодрящее:
это - родное, от твоего народа.
Мы - в глубоком Никоновом заливе; глубина его, говорят, до сорока саженей. На
угловом утесе белый фонарь-маяк. Когда на озере буря, фонарь призывает плавающих
в спокойный залив. Деревянная пристанька, домик для рыбаков. Тишь и глушь.
Говоря: а "куда укрылся, поглядели бы скит Александра Свирского, вот где глушьто!
а высота... воистину с Господом беседа". Глухая тишина залива, лесов и камня
действует на душу. Певчие умолкают. Держатся еще в памяти строки "валаамской
песни":
Андрей Апостол - есть преданье -
Крестом рассеял мрак греха,
Предрекши веры процветанье,
Поста, молитвы и труда.
Начинается настоящий дождь. Бежим в гору, к часовне. О. Николай поет молебен.
Богомольцы прячутся от дождя под лапами старых елей. С высоты видно озеро,
мутное за дождем, сумрачные леса, утесы, крестик заброшенного в леса скита.
Возле часовни стоит деревянный крест, знаменуя тот, древний Крест, поставленный,
по преданию, Апостолом Андреем. Дождь переходит в ливень. Бежим с горы по
тропинке, раскатываясь на скользких иглах. Народ набивается в каюту, давка. О.
Николая притиснули, но он кроткий, не скажет слова. Говорят опасливые: "сколько
набилось-то... ну, пароходишка затонет!" Этого быть не может: нельзя потонуть на
Валааме, Угодники не допустят, никогда такого не случалось.
Певчие в ободрение поют: "Волною морско-о-о-ю-у..." Подхватывают все радостно,
уповая: "Го-о-нителя, му-у-чи-теля... под землею скры-ы-и-и-ша-а"...
Вступаем в узкую канаву. На камне врезано: "сооружена сия канава 1865 года".
- Стоп, машина-а!.. Го-тово дело!..- весело кричат с лодок. Дно пароходика
скребет, пароходик дрожит и хряпает. Мальчик-монашонок свешивает за борт голову.
- Что, брат ты мой... сели на мель! - весело говорит он мне и хлопает по плечу:
доволен.
И все богомольцы рады. Кричат: "поддай пару, машинист!" - "чего там пару, будем
зимовать!.. Эх, хорошо, братцы... пропадай, Питер"!
- Братия, слезай на луду, пароходик облегчить! - кричит машинист, - корма села!
Богомольцы прыгают на островки, принимаются собирать бруснику. Монахи-кормщики
недвижно стоят на лодках. Машинист с кочегаром отпихиваются шестами, повисли в
воздухе над водой. Монашенки шмыгают с кормы на нос.
- Брат Пётра, налега-ай! - кричат с лодок. - Угоднички, выручайте!..
Советуют спеть "Дубинушку", но постарше - остерегают: она к святым местам не
подходит, тут молитва верх берет. Наконец, после общих усилий богомольцев,
монахов и машины, после тропаря и "Дубинушки", которую все-таки затянули на
лодках не очень громко, пароходик высвободился, - и опять вереница заливов
тихих, громад гранитных, проливчиков, островков, старый сосновый бор,
таинственный, безмолвный. Вон уж и монастырь. Воцаряется благочиние. Монашонки
опять смиренны. Певчие зачинают тропарь Преображению. На лодках крестятся -
кресты золотые видно! - и подхватывают раздольно-весело: "Преобразился еси на
горе-э..."
IX. - Святости. - В большом скиту. - Вразумление
Под сводами ворот, в заломе, - монастырская лавка "святостей". Строгий монаххозяин
не предлагает богомольцам свои товары: не умеет, что ли, - или грехом
считает. Ответит только, сколько стоит. Скажет - и стоит в раздумье. Все -
только для богомольца из народа. Валаам не угождает случайному туристу, нет ему
дела до туристов: лучше бы их и не было, соблазна меньше. Старый Валаам - суров.
Богомолец его - по нем, простецкий, трудовый, духовно-постный: требует крестики
и образочки, "из жития", картинки-притчи. Слышишь только:
- Для святого угла бы... за полтинник.
- Из божественного... наставительного чего бы. Или, редко: "Библию бы, настоящую
большую, самую... чтобы уж и внукам проникалось, сколько годов все собирался, со
святого места..." Нам хочется чего-нибудь из местного.
- Нет ли у вас валаамского чего-нибудь, художественного? Монах не понимает.
Смотрит недоверчиво, как будто: "эти питерские, из чистых... развлекатели, все
бы им для забавки..." - думает так, пожалуй:
- Это чего, худо-ственного... как разуметь? Стараюсь объяснить, попроще: ну,
поделок из валаамского гранита... ну, пресс-папье, каких-нибудь фигурок... на
письменный бы стол... Он не понимает, что за пресс-папье! Стоит - молчит.
- Может быть, ларчик для колец... такой, изящный? на Урале делают, такие... Нет,
молчит.
- Тут для богомольцев, "святости"... поделок нету. Фи-гурки..? из валаамского
гранита? игру-шки..?!
- В Питере... там всякие безделки. Тут - "святости". На Валааме не тратят время
на безделки. Рыбу на удочку не ловят: баловство. В проливе не купаются: грех,
вода святая. По грибы, по ягоды ходить для развлеченья - прихоть: ходят в
послушание, во благовремении, для обихода.
Есть только деревянные изделия - святыньки: крестики из можжевелки, из кипарисадерева,
свято-афонского, да ложки с видом Валаама и "благословеньем" на черенке:
станешь вкушать - о Валааме вспомнишь. Мы выбираем ложки.
Древний старичок, совсем слепой, что-то ковыряет за прилавком - нанизывает
большой иглой оливковые косточки, свято-афонские, для четок. При каждом новом
покупателе он еле подымается с отлакированной годами табуретки и не голосом, а
выдыханьем - до того он слаб, - смиренно предлагает свое изделие: "на святую
обитель, пожертвуйте... тридцать хоть копеечек, щедрость ваша..." Мы покупаем
четки. Старичок светится улыбкой, поверяет угрюмому монаху, как ребенок: "дал
Господь-то... вот и еще четочки приняли... сла-ва Тебе, Создателю..." Он детски
счастлив, что еще может послужить обители во славу Господа. Вспоминаю и корю
себя: зачем не взял у него еще, еще, все четки, какие только были. Вот бы
доставил радость! Ведь труд для него - святое, подвиг, как молитва. На Валааме
все - в трудах: от самого игумена, от столетнего схимонаха - до мальчуганамонашенка,
привезенного отцом "на выправку", - по обещанию, "для Бога". Здесь
все в работе - и душа, и тело. И все - во имя. С зари до зари. А ночь? Да есть
ли ночь на Валааме! Чуть забылись, а в половине 2-го ночи очередной "будильщик"
призывает: "вре...мя пе-нию... мо...ли-тве ча...а-а-ас..!" И все звонит, звонит.
А вот и схимонахи, на фотографии. Это купить необходимо: это уж - "валаамское",
туземное. Десять их, в схимах-колпаках, с крестами, костями, черепами. Стоят
рядком, потупясь, смиренные. Должно быть - непривычно было. Но - надо было. Во
главе - игумен. Надо было: требовал народ, "из святостей", под образа, украсить
"святой угол". Это - свет Валаама, его слава. Какие лики! Святые старцы, из
древности, - отцы. Самый высокий - схимонах Иоанн, молчальник, четырнадцать лет
молчал. А вот, с краю, схимонах Сергий, смиреннейший. Долгие годы мучительно
страдал в болезнях и, несмотря на боли, ни единой службы не опустил. Мне про
него рассказывали на Валааме.
Сильный духом был смиренный Сергий. Болезнь "заживо его съедала". Какая -
неизвестно. Болел он долго, таял. Может быть, и рак. Однажды, за долгой службой,
не смог и он преодолеть ужасной боли. Подошел - подполз к своему старцудуховнику,
в слезах, - может быть, в слезах стыда за немощность, - и стал
просить: "отпусти, отче, в келью... помираю... благослови отойти..." Но строг
был старец. Мотнул головой, сказал: "а кто канон будет стоять за тебя! правило
кто слушать будет?" - "Невмоготу, отче, силы нет стоять..." - "Не можешь стоять
- сиди". - "Ох, не могу уж и сидеть, отче..." - "Не можешь сидеть - лежи. Лучше
во храме Божием отойти, на молитве стоя". И не отпустил. И выстоял смиренный
Сергий. Рассказывал мне о его кончине инок Серафим:
- При храме нес я послушание. Помню, кончилась обедня. Подходит ко мне схимонах
Сергий - чуть шепчет, как дуновение от ветерка: "прощай, отец Серафим...
прощай..." А сам так-то светло плачет, обильными слезами. А я раньше еще
приметил, как он во всю святую литургию плакал... так-то плакал! И вопрошаю его:
"чего ты, отче Сергие, так плачешь?" А он мне, как бы дуновением, чу-уть
слыхать, во сне уж будто: "ах, отче Серафиме... кабы всегда так пели, как
нонче... век бы не ушел... как ангельские гласы... и уж так мне хорошосладостно,
оттого и плачу... будто я был на небесах..." И вся мантия у него
заплакана... вся мокрая-мокрая, от слез. - "И причастился я Св. Христовых
Тайн... и так-то теперь легко мне... и боли мои не мучают, уснули..."
Полобызались мы в плечико. А как стали звонить к вечерне, он и преставился. А
это уж дух его тленное попрал, боль и уснула... заранее одухотворился. Вот был
смиренный..!
Нам понравился образ угодника: светлый проникновенный лик. Спрашиваю угрюмого
монаха: чья работа.
- Отца Алипия. Иконописной ведает. Алипия... Я вспомнил. Говорили мне про него.
- Когда-то в высокой академии учился, медали золотые получал за свои картинки...
"мир" писал.
Теперь не пишет "мира": иконы только. Когда-то не совладал с бореньем, оставил
Валаам.
- Духа не смог смирить... Перестал спать, мутился. И вернулся - покорился
Валааму. Не стал уходить в леса, на острова, писать в безмолвии природу Божью.
Принял постриг. Пишет святые лики только. Я возмущался таким порабощением:
вытравил из него Валаам живую душу! Мне говорили:
- Нет, не так все это. Наш Валаам освободил ему живую душу, а не поработил.
Святые лики ниже, что ли, по-вашему, земной красы, которая прахом распадается?
Святой лик есть отображение Господня Света. Ну-ка, напишите кистью Господень
Свет..? Тут уж не живописное искусство, а благодать Господня. Вот наш о. Алипий
теперь и прозирает духом, ищет в ликах Господень Свет... подвиг высокий принял.
Никакое не порабощение, а воодушевление. Нетленное пишет, небесно-вечную
красоту.
Теперь я знаю: высокое искусство в вечном.
Шестой час вечера. Солнце совсем над лесом, скоро за Валаам укроется. Надо бы в
Большой Скит, неподалеку; завтра в Коневский едем, а там - отъезд. Не поздно ли?
О. Антипа советует, даже понуждает мягко:
- Ножки у вас молоденькие, чего вам - поздно! поглядите наш Большой Скит,
строгие там подвижники, и строение богатое, храм какой. Только супругу-то не
впустят, женский пол только на Престол пускают, в день Всех Святых. Ну что же,
проводите супруга, за воротами обождете. Ишь, дружные вы какие, все-то вместе. А
то и на лошадке вас свезут...
Не надо нам лошадки, пробежим, - в лесу чудесно.
Быстро идем, бежим: надо вернуться к трапезе, не огорчить о. Антипу; строгий он,
порядок любит.
Мимо пустынной пристани, проливом. Солнце зашло за Валаам. Померкло, засвежело.
На берегу монашек-старичок складывает щепу - для пароходика. Рыбаки-монахи
растягивают на держалках сети; только что осмолили: крепкий запах, до сердца
проникает. Пахнет щепой еловой, смолой, водой и... ладаном? Валаамом пахнет. Это
запах вечерней свежести, сетей смоленых и - святости? - запах Валаама, обители
"за гранью мира", - называл я так, - впитался в память, и доселе слышу. Трудники
все еще копошатся, рубят гранит, чеканят, пилят... проволочной пилой! - как
странно. Хочется смотреть, а надо к трапезе вернуться. Бежим. Молотки
гранильщиков постукивают реже, трудники устали, посиживают на гранитных глыбах.
Вот и лес. Дрема и тишина ползут из чащи. Скоро доползут и до собора, служка
ударит в колокол, и день закончится. Кончится день на Валааме, а там, на Ладоге,
еще заря: там еще огненное солнце.
Рука с рукой, бежим мы глушью. На дороге еще светло. Видно, как прорыжело чтото...
белка! Смотрим, как вьется в елях. Под ними уже сумрак гуще. Пахнет теплом
еловым, пряным. Дорога в гору. Видно с холма, как извивается дорога, на
поворотах дремлют сосны. Вот где глушь-то! Что-то шуршит над ними, мягко,
рыхло...- большая птица, потонула в чаще. В зеленоватом небе уже белеют звездыточки.
Смотрим в небо. Белые кисейки-облачка, недвижны. Слушаем...- ни звука.
Вот она, тишина глухая. И почему-то грустно. Бежим.
По каменному мосту, над водой. Черная вода, глухая. Заглядываем, в жути:
верхушки елей, небо - тьма и свет. Как жутко опрокинуто в бездонность! Бежим...
Часовня! Нет, не одни мы здесь. Лик Богоматери, взирает. Лента, венчик, светится
подсвечник. Смотрим... Ладаном как будто пахнет. Войти? Не входим, поздно. А
хорошо молиться в дебрях. Ну, успеем...
Лужайка, звон колокольца, треск сушняка... Что это... лошадь! Выходит на дорогу,
протягивает губы, просит хлеба. Жаль, нет с нами хлеба. Монахи приучили, носят
хлеб. Ласкаем, треплем по губам. Кроткая какая, нежные какие губы... бархат.
Бежим, оглядываемся: все стоит, ждет хлебца, смотрит.
Высокий крест, гранитный, черный. Странно - крест в лесу! Стоит - и смотрит.
Оглядываемся - он смотрит. Нет, не жутко, а легко теперь: стоит, благословляет.
Вон что-то забелелось, - стены башни, - скит Всех Святых. Где-то вода блестит в
деревьях. Пруд? Рощица, там... холмик? Могила чья-то, крест. Нам грустно.
Проходим мимо огорода. Ворота на запоре. А вот калитка. Тут предел: женщинам
нельзя. В калитку видно: двор, трава, густая, темная. Башня на углу - как
крепость. Надо расставаться. Жена робеет, просит - поскорей, недолго... Садится
у ворот на травку. Вот странно - женщинам нельзя! Только почему-то - в праздник.
Жалею, зачем пошли сюда. Глухое царство, мрак.
Иду по травке - и шагов не слышно. Тишина, глухая, как... в могиле. Храм, тихий,
в пустоте. Вон казармы словно... низенькие - кельи? Холодный отблеск в окнах,
неуют.
Досадую, зачем зашли сюда, "в могилу". Думаю - вернуться, и слышу кашель,
глухой, тягучий. Оглядываюсь. Темный кто-то, чуть надвигается, от храма.
Схимонах? Прямо ко мне, ползет. Мне жутко.
- Кто там..? не вижу... кха-а-а...
Ползет. Вспоминаю "Вия", - "подымите мне ве-ки". Жуть берет. Говорю, робея, и
слышу, как четко отзывается от келий:
- Я, богомолец... скит посмотреть... И чувствую, что говорю неправду: теперь мне
нечего смотреть здесь, скорей бы выйти на свободу. Но поздно: о н надвигается.
- Кха-а... поздненько, уже трапезуем, ночь. Ну, кто такой?.. - смотрит на меня
из-под куколя, с крестами, - из ученых, что ли? А, студент... вот кто... это
какие всех умней... слыхал. Сдалече? Голос у схимника глухой, "могильный".
- Из Москвы.
- Из Москвы... далече. От нас все далеко. От земли дальше - к небу ближе...-
показывает в небо пальцем. - Ну, пойдем... покажу наш храм. Вот, только псалтырь
читал. Псалтырь-то разумеешь? Хорошо. День и ночь читаем по отшедшим отцам и
братиям. Все отойдем в свой срок... нас будут поминать. Человек, яко трава дние
его... разумеешь? Ну, пойдем.
Иду безвольно в сумрак храма. Мерцает одинокая лампада. Ладанный, душный воздух.
На сводах - иноки, тенями. Темный иконостас чуть золотится, смутно. Старый
псалтырь на аналое. Схимонах затепливает свечку. Я различаю под куколем с
крестами мертвый нос, мохнатые седые брови, - строгий лик, бородка клинушком,
как пакля. Вспоминаю такие же бородки у наших плотников и штукатуров, в детстве
видел. Думаю: все тут, на Валааме, из народа. Черный покров на аналое, в
серебряном глазете, - поминальный. Подвижник тычет по аналою свечкой, нащупывает
вставочку. Говорит "загробно":
- День и ночь читаем по два часа, очередное. По-церковному-то разумеешь? Ну,
чти... послушаю, как ты разумеешь... мы-то мало учены... послушаю.
Я в смущенье: экзаменует, этого недоставало. Знает, что слаб я по-церковному? И
почему я должен ему читать? что я ему, мальчишка? вот попал-то. И ничего не
видно: желтый лист, весь в воске, в пятнах, титла эти... кто тут разберет!
- Ну, чти... вот, кончил я... чти...- в лист, тощим пальцем.
Мне тесно. И не могу ослушаться, неловко как-то. И стыдно, что осрамлюсь.
Мелькает в мыслях: "может быть, он провидец... знает, что пришли "из
любопытства"... и нарочно, чтобы пристыдить, экзаменует?.. святому это не
подходит, это уже издевательство..." И не могу ослушаться: попался. А он все
тянет:
- Ну, чти... ка-к ты разумеешь..?
Захлопнуть книгу, повернуться, и..? Нет, непристойно. В волненье вглядываюсь в
строки - поразобраться в титлах... и - радость! Знакомое... с детства помню, из
"Шестопсалмия"! С Горкиным читали, от всенощных осталось крепко. Читаю твердо,
не глядя на титла, -
..."скажи мне Господи, путь, в оньже пойду, яко к Тебе взях душу мою..."
"Что, слышишь? - думаю, - что, лихо? вот тебе и "из ученых"!" ..."Научи мя
творити волю Твою, яко Ты сей Бог мой: Дух Твой благий наставит мя на землю
праву".
- Ишь, хорошо разумеешь... во-ка-ак...- хвалит схимонах, а я-то думаю: "нет, не
поймаешь, не провидец..." - А разумеешь ли, что сказано... тебе? Враз ведь ты
попал... какое слово-то! а, разуме-ешь?..
- Разумею...- отвечаю я, н е разумея. Выдержал экзамен. Выходим. Мне легко. И
схимонах приятный. Пахнет лесом, волей. Гляжу на башни.
- В крепости живете? - говорю-шучу: легко мне.
- С кем нам воевать, от греха оплот. В лесу живем, по чапыге ползем, неприметно,
тихо... ай к могиле-то и подполз, и зары-ли... вся и жизнь тленная, земная.
Вся жизнь ползти к могиле! Не понимаю. Кто-то у Шекспира... про бренность
жизни... да, в "Гамлете", "бедный Йорик", над черепом смеялись, а этот так
спокойно, страшно... Валаам вдруг представляется могилой... все ползут,
накрывшись мантиями, с крестами, черепами... "непристойно, тихо" подползают и...
- День отжил - к могиле пододвинулся...- вздыхает схимонах, спокойно.
- Чем вы питаетесь? - спрашиваю я зачем-то.
- А капусткой, водицей, хлебцем... Все едино червю могильному на пожрание
приуготовляемся тленною плотию. А душа-то... т у д а! - показывает он в небо.
В зеленоватом небе - звезды. Ночь. Прощаемся. Старец плетется к кельям -
"приуготовляться". Бегу к воротам.
- Как ты до-лго...- слышу я милый голос - облегченный вздох.
Беремся за руки, бежим во мраке. Из чащи веется жутью. Глушь, мрак. И вот,
радость, - колокол, вдали. Это в монастыре, "повестка": к трапезе. Теплом
пахнуло. Берег, сети. Старичок плетется в гору, к монастырю.
- Трапезовать, батюшка, пора... кончился денек, слава Всевышнему... помилуй нас,
Исусе-Спасе... - ласково говорит он нам.
Мы рады, идем с ним, говорим. Так славно - "Исусе-Спасе", - с лаской.
С горы все царство Валаама видно. Свет за нами: на озаренном небе - четкие
верхушки елей. Восходит месяц, золотится в елях. Свет и впереди: белый собор,
кресты сияют, видят месяц.
О. Антипа спрашивает, понравился ли скит. Говорю - да... только грустно там... и
страшно. Он не понимает:
- Ка-ак... страшно? Да что ж там страшного... святое место, самый главный скит
наш, подвижники приуготовляются... чего же вам страшного там показалось?..
Говорит с укором. Мне досадно, что я смутил его. Стараюсь объяснить, чтобы он
понял наше настроение:
- Не знаю, батюшка... настроение...
- Че-го... не-строение? Нет, не понимает.
- Да как вам объяснить, не знаю... такое наше настроение... все только о смерти
да о смерти, все приуготовляются, всю жизнь! И все кресты там, и могилы... и
ночь еще... вот и показалось страшно. Он смотрел с сокрушением.
- А, ка-кие вы... пу-ганые! Чего же это вы крестиков страшитесь? Это бесы только
креста страшатся. А мы, православные христиане, крестом живы. А могилок чего
пугаться! За могилкой-то и отворится... жизнь вечная, во Христе... духовному-то
человеку. А бесчувственнику, не-строение у кого, - чего же может отвориться..!
А, какие несмысленные, а-а-а... Ну, Господь направит. Небось устали? Ну, скажу
уж, принесут вам в келью. Господь с вами. Не-строение..!
Легко от вразумления о. Антипы, от кроткого его журенья. Есть хочется. Хватаем
свежий просфорный хлеб, крутой, душистый, валаамский. Окно открыто. Веет
прохладой. Ладогой. Жуем и смотрим. Месяц уж над лесами. Жизнь чудесна! И все
чудесно. Так и будет - все дни и дни, все завтра, завтра... бесконечно. Не
считаем дней, не думаем. Жуем и смотрим.
Х. - "Строитель Валаама". - Николай Смиренный. - Странник
Все величавое, крепкое, что видите на Валааме, связано с именем Дамаскина. Это
был замечательный хозяин, строитель, строгий подвижник, железный характер.
Часовни, кресты, дороги, каналы, скиты, гранитные лестницы, водопровод, корпуса,
колодцы, сады, храм великолепный, мастерские, фермы...- все
...Закладка в соц.сетях
