Жанр: Классика
Старый валаам
Иван Сергеевич Шмелев
Старый Валаам
Введение
В поминальном очерке - "У старца Варнавы" - рассказано, как, сорок лет тому, я,
юный, двадцатилетний студент, "шатнувшийся от Церкви", избрал для свадебной
поездки - случайно или неслучайно - древнюю обитель, Валаамский монастырь. Эта
поездка не прошла бесследно: я вынес много впечатлений, ощущений - и вышла
книжка. Эта первая моя книжка, принесшая мне и радость, и тревоги, давно
разошлась по русским городам и весям. Есть ли она за рубежом - не знаю; вряд ли.
Перед войной мне предлагали переиздать ее, - я отказался: слишком она юна,
легка. Ныне я не писал бы так; но суть осталась и доныне: светлый Валаам. За это
время многое переменилось: и во мне, и - вне. Россия, православная Россия - где?
какая?! Да и весь мир переменился. Вспомнишь...- а Троице-Сергиевская лавра? а
Оптина пустынь? а Саров? а Соловки?!. Валаам остался, уцелел. Все тот же?
Говорят, все тот же. Слава Богу. Ну, конечно, кое в чем переменился, - время,
новая судьба. Говорят, - туристов принимает, европейцев. Это не плохо, и для
него не страшно: "да светит миру". Как-то я читал в "Матэн" о Валааме.
Журналист-француз, конечно, многого не понял "в Валааме", но - уважением
проникся. Помню, писал: "своей идее служат... мужики-монахи". Не плохо, если
"мужики" - идее служат. Сколько перевидал французский журналист, что может
удивить его? А Валааму удивлялся. Не плохо это. Да, стал другой немножко Валаам.
Но жив и ныне. Раньше - жил Россией, душой народной. Ныне - Россия не слышна,
Россия не приходит, не приносит своих молитв, труда, копеек, умиленья. Но он
стоит и ныне, Светлый. Его не разрушают, не оскверняют, не - взрывают. Суровая
Финляндия к нему привыкла. Ведь и в прошлом он был в ее границах: природа их
объединила. Помню, сорок лет тому, "полицейский надзор" над ним держали те же
финны. Валаам чужим им не был: такой же, как и они - суровый, молчаливый,
стойкий, крепкий, трудовой, - крестьянский. Валаам остался на своем граните, "на
луде", как говорят на Валааме, - на островах, в лесах, в проливах; с колоколами,
со скитами, с гранитными крестами на лесных дорогах, с великой тишиной в
затишье, с гулом леса и воли в ненастье, с трудом - для Господа, "во Имя". Как и
св. Афон, Валаам, поныне, - светит. Афон - на юге, Валаам - на севере. В
сумеречное наше время, в надвинувшуюся "ночь мира", - нужны маяки.
Я вспомнил светлую страницу - в прошлом. Недавно, как бы в укрепление себе,
узнал, что два послушника, кого я мимоходом повстречал на Валааме, пометил в
книжке, совершили за эти годы подвиг. Узнал, что стали "светом миру", что они
живут. Валаам дал им послушание. И вот, живые нити протянулись от "ныне" - к
прошлому, и это прошлое мне светит. В этом свете - тот Валаам, далекий. И я
подумал, что полезно будет вспомнить и рассказать о нем: он все такой же,
светлый.
I. - К Валааму
...В половине 3-го часа утра разбудил меня звонок в коридоре гостиницы. Было еще
совсем темно. Видно только, как бегут в небе тучи, то открывая, то заслоняя
звезды. Очертания собора высятся над березами. Озеро гремит, шумят березы. На
колокольне ударили к полунощнице. Стучат сапоги монахов по каменной дорожке -
тянутся иноки к собору.
- Во имя Отца и Сына и Святого Духа...
- Аминь.
-"Александр" через час отходит, - говорит брат Тихон, послушник, - с вечера еще
пришел, волны берегся.
- Неспокойно озеро?
- Да не так чтобы... волнисто. Большой бури не будет, а покачает.
Опять это "покачает". Из Шлиссельбурга вышли на "Петре Первом" - так трепало,
что мы сошли на Коневце, отсиживались, приготовлялись к Валааму. И вот, теперь,
и на "Александре" покачает.
- Это ничего-с,- успокаивает нас брат Тихон, - для испытания вам, наше озеро дух
смиряет, а потопления вам не будет, преподобный Арсений сохранит.
Я смотрю на его простоватое лицо: нет, он не шутит, он твердо верит, что
"потопления не будет". Вспоминаю шутливые слова гостинника - "а потому вас и
раскачало, чтобы мимо Преподобного не проезжали... вот и привелось к нему
заехать... а теперь хорошо вам будет". Да будет ли? Я слышу, как накатывает
море.
Идем в собор - проститься. Охватывает сырость и особый, глубинный, запах
разбушевавшейся Ладоги. В небе бегут разорванные тучи. У святых ворот преп.
Арсений, в схиме, благословляет нас из полутемного залома. В двери собора видны
редкие огоньки свечей. Мы входим в пустынный храм и слышим проникновенный
возглас служащего иеромонаха: "Услыши ны, Боже Спасителю наш, упование всех
концев земли, и сущих в мори далече..." - и я вспоминаю о бурном море, - ..."и
милостив, милостив буди, Владыко..." И я молюсь о милости и вспоминаю, как
петербургский извозчик-хозяин, ехавший на Валаам на "Петре I", приговаривал:
"кто в море не бывал - тот Богу не молился".
Разноцветные лампады над ракой преп. Арсения Коневского мерцают сонно. Над ними,
в красивых сборах, малиновая бархатная сень. Старенький, едва двигающийся монах,
разинув от слабости рот, ставит обеими руками дрожащую в них свечку. Накрытый
складчатой мантией, неподвижно простерся перед ракой монах в молитве. Под
сводами мрак, в темноте алтаря цветными огоньками теплится седьмисвечник, а
кажется мне, что стою за полунощницей на Светлый День: только тогда бывает такая
тишина и сумрак. И вдруг, с озера, загудел грозно пароход, - звал в путь. Бросив
прощальный взгляд на тихие лампады над серебряной ракой Преподобного, я пошел к
выходу. "Доброго пути..." - сказал мне кто-то. Я оглянулся. На дощатом полу
чернела мантия, складки закрыли голову. "Спасибо", - сказал я с чувством
невидимому иноку.
Начинало светать. Старичок-гостинник уже отправил на пристань наши вещи. Мы
сердечно простились с ним, расцеловались даже. - "На Валаам съездите - нас и
забудете... далеко нам до Валаама". И я вспомнил, как он рассказывал с
сокрушением, что не стало у них нынче схимонахов. - "А каждому желательно
схимонаха видеть... всякому хоть поближе быть к высокому подвигу желается". Мне
жаль было этого старичка, обиженного за свою обитель, полного веры, что захочет
Господь - и покажет славу обители: дарует и им подвижника.
Второй гудок. Мы сбегаем под гору, к пристани. Монашек сбрасывает причал и
смотрит вслед. Дальше и дальше уходит лесом поросший Коневец. На неспокойных
водах поднимается огненное солнце, огромное в тумане. "Сартанлакс!" - кричит
штурман. Перед нами - "Чертов залив" - "Сартанлакс" по-фински, куда опустилась
некогда черная стая воронов, изгнанных Преподобным из-под страшного "Конякамня",
где было капище. Это глубокий залив, окаймленный лесом. Видны домики,
пристань, бочки, белый маяк-игрушка на косе. Небо ясно, солнце уже в полнеба, и
видно, как на водах лежит, весь освещенный солнцем, покинутый нами Коневец.
Бросив на пристани ящики и бочки, "Александр" идет финским берегом. Березки,
елки, каменистые косы с белыми маячками у воды. Озеро не бушует. Говорят - камни
не допускают, а вот как свернем в открытое - молись Богу!
- На Валаам изволите ехать? - спрашивает краснощекий парень в лаковых сапогах и
пиджаке. - Молиться... это хорошо-с. Я вот десятый раз подвизаюсь. По железной
части. Великие мастерские у монахов, мы и скупаем которое железо остается,
оковку из кузниц ихних, пудиков по триста. По опасному месту едем, камни
невидимые, чуть прошибся капитан - прощай. Но только они не прошибаются. И потом
- по священному делу едут, не для гулянок.
Я спрашивал себя - а я, по какому делу? И - не знаю. Плывем в тихих проливах,
среди целой щетины "шхер". Это надводные камни, гряды, поросшие тощей елкой. В
береговых утесах виднеются деревни, крытые светлой дранью, желтые тощие полоски
- овес, ячмень. "Кронобор!" - кричит штурман. Деревянная "лютерова" церковь с
тонким шпилем. Сумрачные финны, в куртках и крепких, тяжелых сапогах, курят
трубки: ни улыбки под их разухими шляпами. Кончились остановки. "Александр"
поворачивает в озеро - к Валааму. До него, говорят, верст семьдесят.
Прибегают матросы, крепят паруса потуже: ветер! Черные волны будто маслом
подернуты, кажутся мне расплавленным графитом. Паруса щелкают. Пароход теперь
мчится, склонившись набок. Нас качает и бортом, и килем, руль взлетает и падает
с треском, и вспоминаются мне качели. Старик финн, шкипер, обходит борт, что-то
тревожно смотрит. Говорят - следит, как бы цепь не порвало, рулевую, - "тогда -
куда затащит, на камушки выкинет - сушись". Паруса рвет и щелкает. Матросы бегут
крепить.
- Не Валаам ли? - спрашиваю я шкипера, что-то как будто видя.
- Нэйт Валямо... трисать вэрстэ.
Капитан высматривает в трубу. Налетает туча, сечет дождем. Теперь ничего не
видно. Говорят - как бы туманом не хватило, тогда - прощай. Вон, матросы уж
слушать стали - не позывает ли? Что позывает? А колокола валаамские: как
видимость пропадает, монахи позывают, "сюда, в тихую пристань, к Преподобным!"
Серебряный звон, хороший, ясный. Нет, не слышно серебряного звона, не синеют
острова валаамские. Томительные часы проходят. Дождь переходит в ливень, визжит
ветер, хлопают паруса. Богомольцы, в кучке, поют - "Не имамы иные по-мощи... не
имамы иные наде-э-жды... разве Тебе, Влады-чице..."
"Валаам видать!.." - слышу я. Слава Создателю... показался! Перед нами высокий
темно-зеленый остров. Пеной кипит округ него озеро-море. На гранитную стену
бежит "Александр", вот ударит! Ближе - остров дробится на острова. Видно
проливы, камни, леса. Древностью веет от темных лесов и камней. Из-за скалистого
мыса открылся Монастырский пролив, великолепный. Слева, совсем на отлете,
каменный островок, на нем белая церковка, крест гранитный, позади - темный бор.
Это маяк и скит, страж Валаама и ограда - Никольский скит. Чтимый Святитель
бодрствует на водах, благословляет входящих в тихие воды монастырские, указывает
путь "и сущим в мори далече".
Входим в пролив, двигаемся в отвесных скалах. На них, высоко, леса. Воздух
смолистый, вязкий. И - тишина. Чувствуются лесные недра. Покой. Богомольцы как
бы передают охватывающие их чувства. Поют - "Свете тихий, святы-ые- славы...
Бессме-э-ртного Отца-а Небесного..." Сердце дрожит во мне. "В раю вот так-то...-
слышится чей-то возглас. - Лучше и быть нельзя". Острый гудок катится по
проливу. Отвечают ему леса и скалы. Влево, на отвесной скале, высоко, - собор.
На голубых куполах, без солнца, кресты сверкают - червонным золотом. По
высоченной скале лепятся клены, висят над фруктовым садом. - "Са-ды у них...
нигде таких нет садов!" На скале черная ниточка - решетка. Точками смотрят на
пароход монахи. На соборе благовестят к вечерне. Спускается по горе повозка. На
деревянной пристани встречают богомольцы. Монахи-певчие выступили вперед и ждут.
"Воскресение Христово ви-девше, поклонимся Святому Господу Иису-усу..." - поют
на пароходе и крестятся на кресты Собора.
"Единому безгре-ешному..." - вливаются с пристани монахи и огромная масса
богомольцев.
Я вижу слезы, блистающие глаза, новые лица, просветленные. Стискивает в груди
восторгом. Какая сила, какой разливающийся восторг! И - чувствуется - какая
связанность. Всех связала и всех ведет, и поднимает, и уносит это единое - эта
общая песнь - признанье - "Единому безгрешному". Все грешные, все одинаки, все
притекаем, все приклоняемся. Такого не испытывалось ни от Штирнеров, ни от
Спенсеров, ни от Штраусов, ни от Шекспира даже. Я чувствую - мой народ. И какой
же светлый народ, какой же добрый и благостный. Не предчувствую ничего.
- Потрепало маленько, - говорит встречающий знакомец, питерский извозчик, - а мы
на "Петре" чисто как по стеклу доехали. Намаялись, теперь будет утешение душе.
На пристани гранитная часовня. Перед иконой Богоматери служат благодарственный
молебен. Небо дождливое. На всем - серая пелена ненастья. Но - благодатное на
душе. Крепкая низкорослая лошадка быстро несет нас в гору, к величественному
зданию гостиницы. На этих скалах, в лесах - такое! Не ждал, не думал. И я
вспоминаю - дорогой говорили: "такие чудеса увидите!.. И все - они... все,
своими трудами, и все сами, до последнего гвоздика!.."
II. - Новый мир
Навстречу, с горы, спускаются к пароходу богомольцы. Валаам вчера праздновал
Преображение Господне, было большое стечение народа: новый собор, сияющий нам
крестами, - во имя Преображения. На пароходе говорили, что весь Валаам
полнехонек, народу со всех краев. Я спрашиваю возницу, подростка в скуфейке, -
много ли богомольцев. Он не отвечает. Я спрашиваю громче; уши его краснеют,
плечи чуть ежатся, но он не оборачивается, молчит. Спрашиваю еще громче, почти
кричу. Уши его краснеют еще больше. Я понимаю, что он слышит... и вспоминаю, -
рассказывали нам на пароходе: "там все на послушании... не благословлено кому -
от того слова не добьешься". Пожалуй и наш возница не благословен разговаривать.
Ему, видимо, хочется ответить, но он несет послушание и потому, от скромности,
краснеет. Да и вид наш, пожалуй, его смущает. Мы совсем не похожи на
богомольцев. Встречные больше простой народ, с котомками и мешками, или мещанегорожане,
с узелками и саквояжами, народ положительный, "сурьезный", а мы -
"ветром подбиты", как назвала нас на пароходе одна пожилая женщина, питерская,
сказавшая про себя: "у меня сынки по торговой части, большая у нас рыбная лавка
в Апраксином". И определила метко: поклажи у нас только чемоданчик, и одеты мы
налегке, словно вышли "пройтись для воздуха". Жена, девочка совсем, - в летней
шляпке с вишенками и в "живой" тальмочке, по локоть, модной: тальмочка в круглых
дырках, и через эти дырки сквозит серебристая подкладка. Я одет несколько
солидней, в студенческом кителе, шинель внакидку, фуражка на - ухо. Выехали из
Москвы в жаркую погоду, а тут, на озере-море, "на севере", вдруг завернули
холода. Женщина нас жалела: "Да как же это вас так пустили! у нас тут, милые, в
августе и снежок бывает... ишь вы какие несмысленные". И всю дорогу укутывала
жену платком.
Встречные богомольцы смотрят во все глаза, - кажется, говорят: "богомо-льцы,
тоже... гулять приехали!" Я думаю смущенно: и монашенок не отвечает, и уши у
него краснеют, - от непристойности.
Подъезжаем к белой величественной гостинице. На ее вышке, в "гнезде", написана
икона валаамских чудотворцев, преподобных Сергия и Германа. Преподобные стоят, в
золотых венчиках, и держат свитки с писанием. Юные глаза остро видят, и мы
читаем: на левом свитке - "Братие, покоряйтеся благоверному царю...", а на
правом, у преп. Германа, - "Три-Солнечный свет Правосла..." У ног Преподобных -
озеро; над ними, в лазурном небе, - Преображение; за ними - между ними - белая
Валаамская обитель, пониже их.
На широком каменном крыльце встречают несколько человек гостиных служек, в
белобумажных подрясниках, стянутых кожаными поясами, и во главе их коренастый,
низенький старичок, - в потертой камилавке, испытующе вглядывается в нас: видно
- не ожидал таких. Это "хозяин" гостиницы, о. Антипа. Взгляд его серых глаз
смущает: я вспоминаю, как та женщина опасливо говорила нам: "Вот и Бог соединил,
а как бы не разлучили вас! вас в одну келейку, а супружечку в другую. Лет
тридцать тому были мы тут с покойным мужем, нас разлучили... такой уставный
закон у них, старца Назария, Саровского, очень строго". Жена измучена морской
болезнью, я тоже едва держусь, как же ее оставить? Это меня пугает, и я даю
слово, если это случится - с первым же отсюда пароходом!
- Благослови, Господи, доброе пребывание... Дело хорошее, Преподобные радуются
на вас... - ласково, но с сомнением, встречает о. Антипа, а глаза смотрят
строго. - Из Питера изволите?..
Взгляд испытующий. Я ожидаю в тревоге, что "разлучит". Почтительно ожидают
служки.
- Нет, из Москвы... - отвечаю я и вижу общее удивление.
- Из Мо-сквы-ы?! - с сомнением говорит о. Антипа, - сда-лё-ка вы... - в голосе
нерешительное что-то.
Надо сказать, что московские богомольцы на Валааме редки; большинство - питерцы,
псковичи, новгородцы, олончане, финны. А теперь - какие?..
Ответ не удовлетворяет мудрого о. Антипу. Пронизывая взглядом, он задает
"роковой" вопрос:
- Вы кто же... братец и сестрица?..
- Нет, муж и жена!
Мой, несколько вызывающий, ответ, - о, юность! - производит сильное впечатление.
О. Антипа озадачен, даже поправляет камилавку. Послушники - как изваяния.
- Вон кто-о..! из Москвы, сдалека... Он смотрит на нас над нашими головами,
вдаль. Что думает? Думает ли о юных, кто перед ним, о далекой Москве, где не
был, о строгом ли уставе старца Назария... или вспомнил слова молитвы - "яже Бог
сопряже, человек да не разлучает"? Видно, как он колеблется. Мы растерянно
смотрим и ждем решения. Но он не решает сразу.
- Минутку обождите, милые... - говорит он не строго, и в широкие двери видно,
как он поспешно идет по лестнице, на второй этаж. С кем-то советоваться будет?..
Мы остаемся с немыми служками. Они смотрят на наши ноги, мы на их рыжие сапоги с
гвоздями. Играют часы на колокольне, кричат стрижи. Рыжие сапоги переступают.
Слышится бег шагов: это о. Антипа. Он спускается с лестницы, подбирая под
камилавку седые пряди, скрывается за дверью, гремит ключами... и - приказывает
вести нас в келью №27, в первом этаже, подать самоварчик, "с далекой дорожки
упокоить". Чудесный, светленький старичок. Мне хочется рассказать ему... кого-то
он мне напоминает, кого уже нет на свете.
Послушник берет наш чемоданчик, ведет по исхоженным беловатым плитам.
- Пожалуйте, Господи благослови... в келейку. Чудесная келейка. Белая, светлая,
узковата немножко, правда, - но как чудесно! Две чистые постели. В углу икона
знакомых Преподобных. Теплится розоватая лампадка. Окно - в цветник. Там
георгины, астры, золотисто-малиновые бархатцы, петуньи. И - тишина. Направо -
собор, над монастырскими кровлями, за корпусами. Прямо - дикие скалы за
проливом, на них леса. Новый, чудесный мир, который встречал я в детстве, - на
образах, - стелющийся у ног Угодников: голубые реки, синеющие моря, пригорки,
белые городки, озерки, плоские и кривые сосны, похожие на исполинские зонтики, и
все - под белыми облачками-кудерьками... мир, в котором живут подвижники,
преподобные, неземные... - мир Ангелов и небесных человеков. И этот забытый мир,
отшедший куда-то с детством, - пришел, живой. Помните, в раннем детстве видали в
церквах иконы с "пейзажами"? На первом плане - большой Святой, и свиток в его
руке белеет над синим морем, над бурыми холмами, над городком? Таинственный мир,
чудесный, детскому глазу видимый, детскому сердцу близкий.
Нам очень нравится. В келейке пахнет елеем от лампадки, свежевымытым еловым
полом, чем-то душисто-постным, черными сухарями богомолья. Вызванивают часы на
колокольне и потом отбивают мерно - четыре раза.
- Молитвами Святых Отец, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй на-ас!..
Смотрю на дверь: почему же никто не входит? Опять кто-то позывает:
- Молитвами Святых Отец... Господи Иисусе Христе Боже наш?..
Дверь тихо подается, просовывается большая книга, а за ней намасленные власы,
падающие с плеча на книгу, и вступает благообразный послушник.
- Уж извините, для порядку наставлю вас. На возглас приходящего поаминить надо,
без аминя у нас не входят.
Я поражен, обрадован. Какое "уважение к личности"! Мне, студенту, не думалось
встретить такое "у святошей"! Я уже разрешил вопросы о "тунеядстве монахов", о
"ханжестве", о "ненужности этих пустяков". Чернышевский, Белинский, Добролюбов и
все, доказавшие мне "свободу человека от этих предрассудков", такого никогда не
говорили: "Без аминя у нас не входят"! Я готов горячо пожать руку этому новому
учителю, но она держит книгу.
- Позвольте, запишу ваше имя-звание в гостиничную тетрадь, по полицейскому
правилу... мы под финской полицией. Мы паспортов не смотрим, по виду верим... -
говорит послушник. - Гостиница наша не мирская, а по благословению от
Преподобных. Нет, у нас за постой не полагается, - ни за трапезу, ни за
постой... что вы-с!.. Почитайте наши правила, у нас полная душе свобода. Как
силы будет, так и дают, кто может, по достатку... от Преподобных уставлено.
Я - в изумлении. "Корыстные монахи"? Да что же это, почему про это не говорил ни
Бебель, ни... "Как силы будет... по достатку... полная душе свобода"!..
- Сту-дент..? - говорит послушник, - значит, науки происходите? У нас редко
они... Говорят вон, студенты... Да не надо праздное говорить. Господь с ними.
Я спрашиваю, есть ли у них подвижники и схимонахи. Десять схимонахов, обитают по
всем скитам. А прозорливцы есть? Он улыбается:
- Все у нас прозорливцы: знаем, что завтра будет. Смиренно кланяется и уходит.
Почему он мне так ответил? Должно быть, показалось, что спрашиваю я из
любопытства. Может быть, думает, что я не знаю, что значит - прозорливец? Не
знает, что я видел прозорливца на днях, у Троицы, - батюшку Варнаву,
благословившего нас "на путь". Может быть, думает - студент, все у них так, в
насмешку.
- Молитвами Святых Отцов, Господи Иисусе Христе, Боже наш, по-ми-луй нас!..
Я говорю - "аминь". Послушник, новый, бухает в дверь ногой и вносит бурлящий
самовар на медном подносе, с чашками. Он - простоватый, толстоносый, круглое
лицо сияет, как самовар.
- Буду вам служить. А зовите меня брат Василий. Земляки мы с вами, тоже из
Москвы я, с Сухаревки... посудой папаша торговали. Ну как Москва, все еще стоит,
не провалилась? Как так не может провалиться? Может провалиться. Греха так
много. Грешные города всегда проваливаются... Содома - Гоморра провалилась! Ну,
вкушайте на здоровье.
По коридору проходят служки, напевают вполголоса стихиры. От праздника осталось
много богомольцев, но их не видно: стоят вечерню. А нам снисхождение, с дороги -
самоварчик.
Как мышки тихо ложимся мы отдохнуть на каменные Валаамские постели. Глаза
закроешь, и - будто укачивает в море. Отбивают часы на колокольне, и
вспоминаются на пароходе "склянки". Из окошка веет вечернею прохладой, дыханием
Ладоги. Сон крепкий-крепкий...
Открываю глаза... - где день? Мутно белеет занавеска, пузырится от дуновенья -
веянья валаамской ночи. В шелку от занавески видно: лес за проливом смутен, небо
зеленовато-бледно, точками намекают звезды. Вспоминаю, что я на Валааме, в
чудесной дали. Радость поет во мне. Тихо иду к окну, чтобы не потревожить
спящую, отдергиваю тихо занавеску. Какая тишина! Темная глушь на скалах за
проливом, в ней ничего не видно, - острые пики елей? Где-то, чуть слышно, Ладога
- еще тревожна. Это направо, у Никольского островка-скита, зоркого стража
Валаама. Там, говорят, маяк. Так, говорят, Святитель - "зовет огнем". Пахнут
петунии. Падают сонные удары - ... три... семь... восемь... Восемь...
- Молитвами Святых Отец, Господи Иисусе Христе Боже наш, поми-луй нас...
Это брат Василий. В келье розовый свет - от дремлющей лампадки. Брат Василий
зажигает стеариновую свечку в красно-медном подсвечнике. Приносит на подносе
миски.
- О. Антипа благословил, с дорожки, а то общая у нас трапеза. Завтра о. игумен
как возвестит, а покуда уж в келейке вкушайте.
В мисочках щи с грибами, с лавром и перчиком, каша с конопляным маслом,
винегрет, посыпанный семечками тмина и укропом; стопа душистого хлеба
валаамского, ломтями, - черный хлеб монастырский в славе, а "валаамский" - "в
преславности", - пузатый графин темно-малинового квасу.
- Отведайте нашей пищи, во славу Преподобных. Наша пища секрет имеет.
- Секрет..?
- Даже два секрета. Поначалу она не вкусна для чистого богомольца. Хлебнет,
понюхает и положит ложку. А как подберется в чемодане, глядишь - и привыкает, да
так привыкает, что и мыть мисочку незачем. Другой..? А другой секрет вот какой.
Поначалу с нашей пищи слабнуть начинает непривышный человек, похудает,
побелеет... и тут будто что переломит в нем! Пойдет и пойдет в силу входить, и
такая в нем сила объявляется... в миру не было такой силы, когда всякую снедь
вкушал. Наша пища благословенная, с молитвы. Над ней песнопения поют, дух-то
силу и набавляет. Сами дознаете - поживете.
10 часов. Богомольцы потрапезовали, помолились в соборе и спят давно. Монахи еще
в храме, слушают правило. Собор темнеет громадой на сумеречном небе. Блистают
кресты - от месяца? Дремлет суровый Валаам на камне, водами от мира огражденный.
Спят леса на святых горах, укрытые скиты - по островам и дебрям. Светлеет за
проливом: из-за черных еловых пик разливает сиянье месяц.
III. - Глас в нощи
Уставши от впечатлений дня, я бездумно заснул на каменном валаамском ложе.
Резкий звонок пробудил меня на пороге глубокой ночи. Странное ощущение -
тревоги, радости... что-то знакомое..? Будто бы я в гимназии, и старик швейцар,
прозванный за кругло-лысую голову "Цезарем", возвестил радостным звонком, что
латинский урок окончен и можно бежать домой. Но кто-то, таинственный, мешает...
будто учитель пения, призывает на спевку - "после уроков - в зал!" И знакомое
чувство - как-нибудь увильнуть от спевки, от трудного "Бортнянского", где никак
мне не удается "соло", а дома у нас, в саду, дожидается недоделанный каток, -
остро меня тревожит.
"Пе-нию вре-мя..." - слышится заунывный голос, - "мо-ли-тве ча...а-ас!" - и
резкий звонок, за дверью, говорит мне неодолимо, что от спевки не увильнуть. И
вот где-то уже поют... и, как будто, отец диакон, церкви Николы в Толмачах,
приходивший в гимназию служить панихиды и молебны с гимназическим батюшкой,
почему-то грустный, уже возглашает в зале: "Господи Иисусе Христе... Бо-же
наш..." - и умолкает. Я хочу спать, но о, диакон не уходит. Я чувствую, что я
ему очень нужен, и он где-то стоит за дверью и ждет меня, и опять начинает
возглашать: "..поми-луй на-ас..!" И звонит, и звонит за дверью.
Сколько же лет прошло с той валаамской ночи? Со-рок лет! А я еще слышу этот
звонок и возглас. Думалось ли тогда - что будет?! Думал ли я, что о. диакон от
Толмачей - не простой диакон, а знаток творений Отцов Церкви и... Достоевского,
что он станет иеромонахом, примет схиму, примет великий подвиг русского
старчества, как о. Варнава у Троицы, как старец Амвросий Оптинский, ка
...Закладка в соц.сетях
