Жанр: Классика
Старый валаам
...к старец
Макарий Оптинский, послужившие для Достоевского прообразом старца Зосимы в
"Карамазовых"! Думал ли я тогда в прочной российской безмятежности, что придет
страшная година, и этот о. диакон призван будет из крепкого затвора, из
Смоленско-Зосимовой пустыни, как почитаемый православной Русью подвижник
иеросхимонах о. Алексий, на Всероссийский Собор и ему выпадет высокий и строгий
жребий - вынуть из-за иконы "Владимирской Богоматери" написанное на бумажке имя
Святителя - Патриарха - Мученика Тихона? Думал ли я, что этот звонок и возглас
"о. диакона" - "время пению, молитве час", - как бы приснившийся мне, станет и
для меня знамением чего-то?!.
Но вот кто-то, ожидающий за дверью, перестает звонить. Я слышу знакомый голос -
и вспоминаю, что нет никакой гимназии, я студент, я на далеком Валааме, вчера
приехал, что я женат, что будят к полунощнице и ждут от меня ответа - "аминь".
На молитвенный возглас - здесь надо "поаминить". Так вчера наставлял меня
послушник, и это ему, пожалуй, голос о. Антоны, гостинника, говорит негромко:
"не буди, Федор, пусть отдохнут с дороги... следуй дале".
Я слышу, как скребут по плитам коридора шаги "будильщика", печальный напев
уходит дальше, звонок отдается глуше. Слышно неторопливые шаги по коридору,
похлопывают двери келий, проходят богомольцы и служки, напевают вполголоса: "се
Жених грядет в полунощи"... "Заутра услыши глас мой..." Я чиркаю спичкой, смотрю
на свои часы - только без пяти час... самая ночь глухая! - и слышу, как ударяют
в колокол, будто Святой Ночью! Радостное во мне волнение. Все уходят, надо и
мне...- но сон обрывает мысли.
Ясный, голубоватый день. Бледно-голубое небо, молочные облачка, тонкие, как
кисейка. На выбеленном окне веселые полоски солнца. Может быть, от далекой
Ладоги, еще тревожной, бьется бойкое отражение от волн - "зайчик" на потолке. Я
раскрываю окно, вижу бархатные леса на скалах, за проливом, вдыхаю воздух...- не
воздух, а юность, силу, надежды, радость - вижу и чувствую, в сердце своем таю -
"улыбку ясную природы". В цветнике - обрызганные росой астры, свежие звезды
голубые, розовые и белые - "земные звезды", пышные георгины, темные, как
церковное вино, - все освеженное росистой ночью, все бодрое и, кажется, - все
святое. И в кусту отцветающего шиповника - август, а здесь еще не отцвел
шиповник! - какая-то пичужка бойко высвистывает короткую песенку малого
северного лета. И надо всем, свежим, светлым и радостным, - благословляющий
перезвон - к "Достойно". Я делаю перед окном привычные по утрам движения -
"комнатную гимнастику", - дышу и дышу, вбираю в себя крепкий настойный воздух -
с великих далей, с лесов и Ладоги. Такого воздуха нет нигде. Он до того
прозрачен, что видно за проливом отдельные деревья, пестрые мхи на камне,
трещины и "слойки"... как мотается мачта на монастырской сойме... как чертят по
голубому небу черные точки ласточек... как по краю горы, над пристанью, чернью
блестит на солнце чугунная решетка.
- Молитвами Святых Отец, Господи Иисусе Христе Боже наш...
Мы одеты, чего-то ждем, почему-то смущаемся высунуть нос из кельи, и возглас
брата Василия восхищает нас. Я кричу радостно - "аминь!" Брат Василий,
умасленный и новый, он теперь мне напоминает молодца-лавочника, - вносит...
обед! А чай-то как же?
- Рано у нас обедают. Одиннадцать уж, все намолились - наработались. А чаек
бывает после ранней, кому желается. Ну, может, отец гостинник и благословит
чайком.
Он ставит поднос с мисками. Пахнет ужасно вкусно - будто перловый суп? Я
засматриваю по мисочкам: будто и суп - и каша! Монастырская крашеная ложка, с
благословляющей ручкой на стебельке, с написанным в выдолбке собором, стоит в
похлебке - не падает. По винегрету рассыпаны кружочки лиловой свеклы и
глянцевитые рыжички. Брат Василий выглядывает за дверь, не идет ли отец Антипа:
видно, хочет поговорить, - московский!
- Хорошо спали-почивали? Это вот хорошо. Пользительный, значит, воздух...- и
губы его шевелятся, хоть он и умолкает.
Я спрашиваю его, что это он все шепчет. Он почему-то запинается, но видно, что
ему хочется мне ответить.
- Это и вам пользительно. От всяких забеглых мыслей и суемудрия надо творить
"Иисусову молитву". Знаете?..
Я не знаю. Он говорит, раздельно: "Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя
грешного".
- Великая от сей молитвы сила, но надо уметь, чтобы в сердце как ручеек
журчал... этого сподобляются только немногие подвижники. А мы, духовная
простота, так, походя пока, в себя вбираем, навыкаем. Даже от единого звучанья и
то может быть спасение.
Я не понимаю. Я даже спорю, что от "звучанья" не может быть спасения. Брат
Василий выглядывает за дверь.
- Надо вас просветить, - вздыхая, говорит он. - По скудоумию нашему Господь
снисходит, просвещает даже и звучаньем святого слова. Я уж вам поведаю, какое
вразумление мне было. Вы и запомните, для назидания. В миру этого не понимают, а
приехали на Валаам - просветитесь для пользы души. Вот, как и вы, спервоначалу и
я сомневаться стал. А это мне, значит, от него было искушение. Стал раздумывать,
а уж он и поселился в душе, стал нашепчивать: "Не молись походя, не шепчи пустой
душой великое слово!" Стал я пугаться... может, это ересь во мне стала, страхто?
Пошел к своему "старцу"... Какому "старцу"-то? И это не знаете?! Обязательно
должны знать, как же. Это в миру у вас все беспастушные, как овцы без пригляда,
а у нас нельзя. У нас враг спасения о-чень напрягается смущать, ему в монастырето
особенно хочется победить, а в миру-то - все под его началом. Вот, для
спасения души, о. игумен каждому назначает старца, опытного в духовном делании.
На всю жизнь старец назначается. А вот мы ему должны все начисто открывать,
всякое помышление греховное или сомнение какое, а он и наставит. Будто всю
тяготу с души на себя берет, и нам от сего облегчение, как у Христа за пазушкой.
И укрепляемся против наступления врага. И пошел я к своему старцу. Мудреющий
старичок, очень любвеобильный. Пришел я, а он так на меня и воззрился. И вижу я,
что ему известно, что у меня в душе дух злобы гнездо вьет. И говорит мне старец:
"молись, молись, и да не усумнишься!" Будто провидел, сказал-то как - "и да не
усумнишься!" Я ему в ноги пал и все ему открыл, усумнение-то мое. Он меня
благословил и возвестил. Возвестил-то? А так у нас, на Валааме, всегда говорят -
возвестил. Значит - приказал. "Кайся, - говорит. - И вот тебе по пятьсот
поклончиков на день, за твое суемудрие. На сорокадневие. Да вот еще я тебе,
говорит, во вразумление скажу одно словечко, вроде как притчу". И такую притчу
сказал... сразу я проникся понятием смысла. Потому духа высокого мой старец,
вроде как прозреватель.
- Какую же притчу? - спросил я, жаждавший узнавать.
- А вот какую, но только вы уж меня не искушайте, не посмейтесь. Была, говорит,
у одного архиерея ученая птица, зовомая - попугай, потому что красные перья на
хвосте носила. И знал тот попугай многие словеса кричать, наслышан был от того
архиерея. А у архиерея была привычка... строгий был архиерей... все так, как
кого наставляет: "не дерзни!" - так все говорил, и очень строго. Попугай и
перенял, и полюбилось ему то слово. Все, бывало, его кричал - "не дерзни!" И
случилось тому попугаю отлететь от архиерея... ну, скажем, не досмотрел служка.
И взвился тот попугай в самые небеса. А за побег послан был на его ястреб. Цапцарап
его сверху, в спинку ему вцепился... Попугай как заверещит со страху, да и
крикни, в полную свою глотку, - "не дерзни-и!.." Ястреб как услыха-ал
человеческий голос, перепугался да со страху попугая и выпустил! Вот такая
притча. Понятно, никто такого не видал, а такая притча, для вразумления.
Искуситель змий, враг довечный, как ястреб стерегет, и самый звук имени Господня
ему престрашен. Вот он меня и смущал сомнением - "не молись, не поминай!"
Обернуть хотел: дескать, суесловлю я, легкодушно святое Имя в уме держу. И
получил наставление...
- Молитвами Святых Отец, Господи Иисусе Христе Боже наш...- слышится за дверью,
и на ответный "аминь" входит озабоченный о. Антипа.
- Чего застрял, суеслов? - шутливо пугнул он брата Василия, - дам вот
послушание, недельку помолчать... Отдохнули с дорожки? - спросил он ласково, и
его взгляд уставился на блюдечко с окурком. Он вздохнул, но ничего не сказал.
Я знал от богомольцев и читал "правила" на стенке кельи, что курить в монастыре
не разрешается. Я возмущался "строгостью", но признавал, что монахи имеют на
э т о право: они меня не звали, я сам приехал, а "в чужой монастырь со своим
уставом не суются!" Это мог бы сказать о. Антипа, но не сказал: может быть, не
хотелось смущать меня. Я сказал откровенно:
- Простите, батюшка... не воздержался.
- Да-да, слабость греховная. Бывает, и лба не покрестят, как проснутся - за
курево. - Я так и делал. - Да не в табачке дело, а в слабости, в плоти
угождении. Воздержание первая ступень. Поотдохнули?
- Все очень хорошо, - говорю, - только жестко, бока болят.
- Же-стко?! - укоризненно посмотрел о. Антипа. - А там мягко нам будет? Перины
пуховые пагуба. Тело нежится, а душа спит. А псалмопевец какой стих поет, а? Не
знаете... "Человек, яко трава дние его, яко цвет сельный, тако отцветает: яко
дух пройде в нем, и не будет, и не познает ктому места своего".
- Так что же тут..?
- А вот то же. Не ублажай тела, потому оно - прах, а о душе пекись. Душу-то
забываем. У вас дух-то и немощен, против табачку не можете, а что уж, как
поважнее что будет. Я к слову так. А теперь надо вам соблюсти устав, к отцу
игумену объявиться, благословения на жительство испросить. Я и поведу вас... вы
московские, а настоятель наш, игумен Гавриил, маленько московский тоже, земляки
будете... вот и поведу.
- Очень рад, - говорю, - с благословения вашего, батюшка, и пойдем...- стараюсь
я попасть в монастырский тон, - и чувствую, что выходит нехорошо. О. Антипа
машет на меня:
- Да нет, не иеромонах я, не достоин благословлять... монах я простой,
гостиничное послушание несу. Тлен, понятно, и греха много, а нельзя обители без
хозяйства... вот и хозяйствуем.
После, приглядевшись к нам, о. Антипа немного приоткрылся, и я понял, что тут не
послушание только, а подвиг, и трудный подвиг: о. Антипа поборол искушение:
искушение, как он говорил, "принять наитруднейший подвиг".
- Какой я иеромонах буду, ежели все среди мирян в гостинице пребуду? Либо
иеромонах, либо гостинник. А я попривык к делу. Ну, милостив Господь, потерпит
грехам моим.
Он надевает подрясник побелее и ведет нас, "московских - диковинных", к святым
воротам, к сердцу обители, к собору.
IV. - У о. настоятеля. - Чудеса
Мы проходим в монастырские ворота, которые называются - святые: над ними церковь
Петра и Павла. Дальше - еще ворота. Говорю: "как в крепости живете!" О. Антипа
не понимает будто и говорит с улыбкой:
- Пустынножителям всегда надлежит в крепости пребывать. А, про камни вы
разумеете... Это дело хозяйственное, строено на века. А на врага у нас крепость
- Крест Господень. От врага камнем не оградишься. Крестом да крепостью духа
ограждаемся.
Проходим еще ворота, и открывается "монастырский двор". Справа - великолепный
собор Преображения Господня. Какой лучезарный свет! какие синие купола в лазури,
золотое крестов блистанье! Всплывает, от детских лет: "Лик Его был как солнце, и
ризы белы, как снег". Нет, не забыл еще. Как раз об этом рассказывал на
экзамене, когда поступал в гимназию. И вот, тоже 7 августа, как тогда, - такой
же солнечный день, с северной крепкой свежестью - и вижу, как и тогда я видел,
Преображение Господне.
Только тогда был Горкин, рассказывал про "трех Спасов" [1] и утешал: "не робей,
впустят тебя в училищу". И вот "впустили", и вот уже я студент... Милого Горкина
уже нет на свете, но вот почти такой же, такой же русский и ласковый, - о.
Антипа. И говорок его чуть похожий. Только не говорит - "милок".
- А теперь, милые, проведу вас благословиться к о. игумену Гавриилу. Добрый он,
не бойтесь, благословит на доброе пребывание.
"Не бойтесь"... Словно, бывало, Горкин: "ты не робей, впустят".
Слева, против собора, блестит на солнце широкое застекленное крыльцо - вход в
настоятельские кельи. Послушник, в белом подряснике, поклоном, молча, встречает
нас. Чисто, крашеные полы, ковровые "дорожки", фикусы в кадочках, огромная
лапистая арма. О. Антипа подходит к арме, снимает пальцем капельку с широкого
копьевидного листа и говорит шепотком, благоговейно:
- Господом указано цветку сему возвещать погоду: как начинает плакать - жди
дождичка. Сию арму еще о. Дамаскин садил.
Потолок - сводами; по белым стенам - картины, разные виды валаамские, труды
наезжих художников, дар за гостеприимство. А вот, на портрете в раме, - суровый
хозяин валаамский, великий устроитель, о. Дамаскин покойный. Чтут его на Валааме
крепко. Куда ни пойди - везде наткнешься на дела рук его и железной воли: мосты,
дороги, кресты гранитные, канавы, обложенные камнем, водопровод... Возле высоких
старинных часов в футляре, мерно отсчитывающих неспешное время валаамское, стоит
смиренно старушка-богомолка, в лиловых лапотках. И ее примет владыка валаамский?
Всякого принимают тут: "нет у нас зрения на лица".
- Понятно, каждому свое уважение...- шепотком говорит о. Антипа. - Ина слава
солнцу, ина слава луне... Ну, ее после примет, а вас я наперед проведу. Надобно
мне к гостинице поскорей, да и московские вы, на вас слава далекая, а дальнему
особое уважение - почет.
И серый глазок его смеется. Я спрашиваю про бледного послушника у двери,
опустившего голову в печали, - почему он такой, приговоренный.
- А провинился. Это место, у притолоки, - для горького покаяния. Вот и ждет
послушания себе. Вы уж на него не смотрите, он и без того сокрушается. Не велик
грешник... так, маленько чего ослушался.
Из соседней комнаты выходит настоятель. Старушка хочет к нему приблизиться, но
о. Антипа ограждает: "Не лезь первая, тут покажи смирение - там зато будешь
первая. Ты уж другажды добиваешься, я тебя знаю, а мы в первый раз".
Игумен Гавриил - настоящий властитель валаамский; высокий, крепкий, с умным
взглядом добрых и светлых глаз. Говорит неспешно, плавно, видимо - думает,
пойдет ли к делу. Благословляет нас. Провинившийся послушник земно кланяется ему
и становится ждать у притолоки. О. Гавриил удостаивает нас чести: приглашает на
чай, в гостиную. О. Антипа доволен, ласково мне мигает, словно хочет сказать:
"говорил - не бойтесь!"
Мебель гостиной - старинная, красного дерева, тяжелая: стол овальный и опять -
высокие часы с курантами: помнить надо - "время пению, молитве час". Над столом
картина Шишкина, писанная художником в море, "за две версты". Святые острова,
дремучие леса на скалах и белый монастырь, благословляющий крестами; скит
Никольский, скит Всех Святых, и над водами - чайка.
- Знаменитый Шишкин это, - говорит о. игумен, - во славу Божию здесь трудился.
Художники нас не забывают, любят природу Божию. У нас и свои художники, весь
собор сами расписали. У нас и школа живописная. Все посмотрите, и святыни, и
мастерские наши. Из Москвы вы... А Донской монастырь вы знаете?
Господи, Донской!.. Там похоронен мой отец... и Горкин. О. игумен учился там:
- В духовном училище там учился, Москва - родная мне. И грустно улыбнулся,
вспомнил.
- Благословляю вас, посмотрите все. И на лошадке можно, куда подальше. И на
лодке, и на нашем пароходике, по скитам.
Мы получаем благословение - "на все благое". Это здесь очень важно. Здесь без
благословения ни шагу, строго.
Перед нами - собор Преображения. Господня, уходит в небо высокой колокольней.
Тридцать и три сажени! Синие купола горят. Гранитные колонны в окнах и у
крыльца. Гранитные кресты на камне. Все опоясано гранитом. Строено на века. И
все построили монахи, сами. Не верится.
- Все сами?! - спрашиваю проводника-монаха.
- Работа братии, - ответствует он смиренно. И я вспоминаю, как часто говорилось:
"монахи - тунеядцы"! Да как же так? "Все, до последнего гвоздочка, сами", "Бог
помог", "для Господа трудились". И все без похвальбы, смиренно. Чудеса!
Входим в законченный нижний храм, - здесь престол преп. Сергия и Германа.
Колонны, своды, стены - в узорах, в херувимах. На голубоватом своде - звезды. И
это са-ми? Все? Работа братии. И этот иконостас, резной, розово-голубой и
золотистый, - сами? Господь помог.
- А иконы..?
- Работа братии.
- А... кресты на куполах?..
-Здесь лили. Из братии трудились...- смиренно ответствует монах, перебирая
четки.
Поют старинным, "знаменитым" распевом - валаамским. Слышится мне народное,
простое, трудовое, - и грусть, и вскрики. И голоса - простые, простонародные.
Слышится мне родное: певали так артелью, у нас, бывало... Мне нравится.
В колоннах, справа, - серебряная рака, "спуд". Мощи Преподобных, Сергия и
Германа, - под спудом. Монах поясняет скупо: лет семьсот тому, из Нова-Города
вернулись Преподобные "на родину"; от шведов увозили мощи, дабы не надругались
"Лютеры", и вот, "глубоко", под спудом почивают. Мы преклоняемся, прикладываемся
к ликам на серебре. Поют молебен. Недалеко от раки - схимонах. Укрылся схимой,
лица не видно. Я с содроганием смотрю на схиму: шито белым по черному -
крестики, слова, - молитва? - череп, кости... Чтобы о смерти помнить? Вспоминаю:
"человек, яко трава дние его..." Не понимаю, но... узнаю? Заговорить бы..? Но
схимонах недвижен, весь - вином. Схимонахи... кто же? Я, студент, этого не знаю.
Для чего - не знаю. Или - знаю? Как будто рассказывал мне Горкин..? Старый
плотник - знал. А я не знаю.
Верхний храм - в отделке, там леса. Провожатый неразговорчив, ведет нас в сети
перекладин, охраняет: "вниз не смотрите, тут опаско". Идем несмело. Расписывают
стены, висят на тоненьких дощечках - жуть. Старый худой монах, весь в краске, с
кистью, поясняет:
- А это фарисеи... носы-то ишь у них какие... горбатые! А это - притча... И
начинает объяснять нам притчу.
- Да они учены, - говорит монах, - все притчи знают. Ты, о. Федул, своди-ка их
на колокольню, про колокола скажи, а притчу они знают, ученые. Мне к тебе велено
свести, с рук на руки отдать.
- Уче-ные, - оглядывает нас о. Федул. - Ничего ученые не знают! Ученые и Господа
не почитают. А вы Господа почитаете? - спрашивает он нас, в упор и строго.
- Ну, о. Федул...- смущенно говорит наш провожатый, - тогда зачем же к
Преподобным они приехали!
- Вы не обижайтесь...- говорит о. Федул, и во взгляде из-под седых бровей я вижу
пытливое сомнение. - Много ученых нонче, кои Господа не почитают. А что апостолто
говорит? Где умные и разумные, а? где совопросники века сего, а? На Страшном
Суде ответят. Ну, пойдемте на колокольню. Господь с вами.
Идем за ним. Чувствую я, смущенно, что есть и некая правда в словах о. Федула.
Идем по широкой гранитной лестнице. Навстречу попадаются монахи, в рабочих
рясах, с шайками извести и кирпичами. В первом пролете - громадный колокол.
- Ты-ща пудов! - говорит о. Федул. - "Андреевский", за полсотни верст, в Карелах
слышен. Апостол Андрей Первозванный сам сюда и входил и Евангелие изуверам
возвестил. И "во всю землю изыде вещание и в концы вселенные глагол его". А звон
у него ма-а-линовый! И что Исаия пророк говорит? Ну... вы, ученые, ну? Вот и не
знаете. "Да воздадут Господу славу и хвалу Его на островах да возвестят". Вот и
возвещаем на островах.
Виден весь монастырь, пролив, пароходик "Св. Николай" у пристани, сверкающая на
солнце Ладога.
- На сем колоколе чудо сказалось!
- Чудо?..
- Вера горами движет. В отсечении воли мы, и что возвещено нам - исполняем,
ежели даже и не разумеем, а по вере все нам дано есть!
Сказав это, о. Федул перевел дух и посмотрел на меня, как бы говоря: понял, ученый?!
Я не понял.
- Чудо не чудо, а и чуду не уступит. У нас каждого к делу приставляют, на
послушание. Да мужички у нас больше земельку знают, а по мастерству уж Господь
наводит. Вот и о. Леонид, в кузнице был. То был литейщик, а тут и возревновал.
Пошел к о. игумену и говорит: "мало мне работы в литейной, благослови, отче
игумен, в кузнице поработать". О. Дамаскин и благословил: "только не
возгордись!" - сказал. А тут и привезли этот самый колокол из Питера, ввезли на
гору, поставили у часовни. Надо его теперь пока на столбы привесить, собор и не
начинали класть еще. А хозяин кузницы заболел, в больнице лежал. Вот игумен
Дамаскин и посылает казначея к о. Леониду: "возвести ему, чтобы сковал восемь
хомутов, колокол чтобы на столбах держали... он у меня сам на это напросился".
Пошел казначей к о. Леониду и возвестил. А тот только гвоздочки ковал, учился.
Убоялся, заплакал: "не смею такое послушание принять... не токмо что ковать
хомуты, а видать-то не видал, каки и хомуты бывают". А колокол бо-льшие деньги
стоит, - ну, сорвется с плохих хомутов... какой разор-то! Ну, возвестил казначей
игумену. "Иди, говорит игумен, возвести о. Леониду, благословляю я его". О.
Леонид в но-ги казначею, слезами обливается...- "не могу послушания принять,
недостоин я!" Ну, опять благословил его батюшка Дамаскин: "иди и возвести: сам
возревновал, пусть и орудует... благословляю я его, скует хомуты. Господь
поможет!" И что же думаете!.. - воззрился на нас о. Федул, - просветление на
него нашло, сам рассказывал, - такие-то расчудесные хомуты сковал..! Самые
мастера потом дивились.
Под нами вились стрижи, кружились округ крестов, влетали в просветы колокольни.
Мы поднялись на последний ярус.
- На скиты-то гляньте, где наши схимонахи обретаются, в лесах живут, как звери
полевые, хвалу Господу воздают.
- И молчат?..
- И молчат... а что? Потому - воли отсечение. Молчи - и молчит. В Предтеченском
скиту схимонах Василиск другой год молчит. И больше промолчит... и со-рок лет
промолчит! Сколько благословит игумен - до срока и молчать будет, и в радость
ему это. А слыхали про схимонаха Иоанна, на острову жил? Любил он, как я вот,
грешник, с добрым человеком поговорить. А у батюшки Дамаскина покойного все на
виду. И задумал послушание его испытать. Призвал - и говорит: "считай себя
недостойным с людьми говорить, молчи! разрешаю тебе с Господом беседовать, да,
когда придется, со мной али с духовником". До 14 лет так-то! А потом, чтобы
смирение его пуще испытать, и возвестил: "недостоин ты такой подвиг нести...
говори, как и обычно". И заговорил, и не возроптал. Ну, а у вас есть такие?
- А зачем все это? - не понимаю я.
- Ученые, а не разумеете. Да я не в осуждение. Господь прости. Да как же мы с
самым страшным врагом бороться можем, ежели волю свою не скуем? Все на приказе,
все на самоусечении стоит, когда Господу служим, а Он по пути ведет. Грех Адамов
из чего пошел? Из непослушания. Так и всякий грех на земле. Тут у нас кузница
божьих деток, святых работников... во славу Господа и для жития земного
устроения. Будут времена горшие, и тогда восплачем. Ну, выше еще полеземте.
Над нами был самый последний ярус, "непроходимый" - сказал так о. Федул, -
"зрящая труба". Оттуда в подзорную трубу следит приставленный к послушанию,
когда нанесет туман.
- Можно, брат Ляксандра, ученых этих туда подать? - спросил о. Федул брата -
"назирающего" за Ладогой: блуждают в тумане корабли, а "назирающий" - смотрит, и
как завидит в тумане искру - велит звонить.
- Не смею, батюшка...- замялся несмело послушник, - о. игумен только меня
благословил. Коли возвестит - пущу. О. Федул похвалил послушника.
- Упражняйся, брат Ляксандра. И знаешь, что трубе ничего не сделается, а нельзя,
ежели нет благословения.
- Хорошо здесь, какая красота - даль!
- Стой и зри, коль красна вселенная! - согласился о. Федул. - Да о душе-то
помни, пекись о ней. Сказано: не прилепися к сокровищу. Во-он, - показал старик
на лесные дали, - скит Всех Святых. Там у нас схимонахи есть. Вон Предтеченский,
тоже схимонах живет. А во-он, чуть видать, Коневский, тоже схимонах обретается,
о. Сысой, прозорливец. А вон - и Ляксандра Свирского. Вся тут, пустыня наша.
Леса темные, кресты гранитные, церковки среброглавые, святые места. Тишина у
нас, покой душе. А который человек с воли, дух в нем и ходит непокойный, и нет
мира в костех его.
- Да вы философ, о. Федул! - пошутил я. О. Федул поглядел с сомнением:
незнакомое слово его смутило.
- Ишь вы чего сказали! По-вашему, может, и обидно, а мне что... суемудрия не
приемлю. А почему вы такое слово сказали? А потому, что дух суемудрия в вас
мятется. Ишь, высь какая! Вам, небось, и глядеть-то страшно, а у нас, повыше
еще, монашек кумполок красил да молитвы пел. А старичок, за шестьдесят ему было.
Ветром его, словно на озере, об кумполок раскачивало- потукивало, а он - "Царю
Небесный", да пел-то как!.. А почему? Благословение, воли отсечение. "Лезь, о.
Анфим!" - возвестил игумен, - он и лезет, и молитвы поет. А тридцать три
сажени!.. Вон, братия из храма пошла, трапезовать час пришел. Ну, пойдемте,
заговорил я вас.
Мы стали спускаться с колокольни.
V. - В трапезной
- Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас...
Брат Василий вносит обед.
- Я уж на одну персону только принес. А вам о. Антипа послушание назначил, - с
улыбкой говорит он мне, - в трапезную пойти. Там у нас чинно, под жития вкушают.
Я не понимаю, спрашиваю его: что это значит - "под жития" ?
- Все вкушают, а очередной чтец читает про "жития". Это чтобы вредные мысли не
входили. Пища молитвой освящается, тогда и питание на пользу. Никакой чтобы
заботы в мыслях.
Я удивлен: как раз и в физиологии это говорится, - читал недавно "Физиологию"
Льюиса. Оказывается, и монахи знают.
Я говорю брату Василию, что об этом и в науке говорится, чтобы принимать пищу в
полном спокойствии, без раздражения. Он глядит на меня с сомнением, не подвох ли
в моих словах.
- Вашу науку мы не знаем, а святые отцы так установили, из древних лет. Такой
наказ есть, старца Назария Саровского: "вкушать молча, как бы какое
священнодействие совершаешь".
- Это называется - физиология питания! - говорю я.
- А по-нашему наказ старца Назария, - говорит упрямый брат Василий, - чтобы хлеб
н
...Закладка в соц.сетях
