Жанр: Классика
Рассказы
...вала русская речь:
"...Сколько раз я тебя просила..." И через несколько туземных
прохожих: "...Он мне предлагает их купить, но я, по правде
сказать..." От волнения он посмеивался и гораздо скорее, чем
обычно, выкуривал трубку. "...Казалось, прошло,-- а теперь и
Гриша слег..." Опять русские! Он подумал, не подойти ли к ним,
не спросить ли поучтивее: "Вы, может быть, знаете такую-то?" В
этой заблудившейся русской провинции, наверное, все друг друга
знают,
Уже вечерело, и очаровательным мандариновым светом
налились в сумерках стеклянные ярусы огромного универсального
магазина,-- когда Николай Степаныч. проходя мимо какого-то
дома, случайно заметил на плоской серой колонке фронтона, у
дверей, небольшую белую вывеску: "Зубной врач И. С. Вайнер. Из
Петрограда". Неожиданное воспоминание так и ошпарило его.
"Этот, милостивый государь, подгнил, придется удалить". В окне
— прямо против кресла пыток-- -стеклянные снимки, швейцарские
виды... Окно выходило на Мойку. "Теперь прополощите". И доктор
Вайнер, толстый, спокойный старик в белом халате, в
проницательных очках, перебирал инструментики. Она ходила к
нем)', и двоюродные братья ходили,-- и еше говорили, когда
случалась между ними какая-нибудь обида: а хочешь Вайнера (т.
е. в зубы)?
Николай Степаныч постоял перед дверью, хотел было
позвонить,-- да вспомнил, что нынче воскресенье, подумал — и
все-таки позвонил. Что-то зажужжало в замке, и дверь поддалась.
Он поднялся на первый этаж. Открыла горничная.
— Нет, господин доктор сегодня не принимает. — У меня
зубы не болят,-- возразил Николай Степаныч на прескверном
немецком языке.-- Доктор Вайнер — мой старый знакомый... Моя
фамилия — Галатов, он, вероятно, помнит... — Я доложу,--
сказала горничная.
Через минуту вышел в прихожую пожилой человек, в домашней
куртке с бранденбургами, рыжеватый, удивительно с виду
приветливый и, весело отрекомендовавшись, добавил:
— Я вас, однако, не помню,-- тут, вероятно, произошла
ошибочка.
Николай Степаныч посмотрел на него и извинился: — Да. И я
вас тоже не помню. Я думал найти того доктора Вайнера, который
жил до революции на Мойке. Промахнулся,-- простите.
— Ах, это однофамилец,-- сказал дантист.-- Однофамилец.
Это однофамилец. Я жил на Загородном.
— Мы у него все лечились,-- пояснил Николай Степаныч.--
Вот я и думал... Дело в том, что я разыскиваю одну даму,--
госпожу Неллис...
Вайнер прикусил губу, напряженно посмотрел в сторону,
потом снова обратился к нему.
— Позвольте... Если я не ошибаюсь... По-моему...
По-моему, какая-то госпожа Неллис была у меня не так давно...
Это мы сейчас установим. Будьте любезны пройти ко мне в
кабинет,
В кабинете Николай Степаныч ничего не разглядел. Он не
сводил глаз с безукоризненной лысины Вайнера, который
наклонился над своим журналом.
— Это мы сейчас установим,-- говорил Вайнер, водя пальцем
по страницам.-- Это мы сейчас установим. Это мы сейчас... Вот,
пожалуйте,-- Неллис. Золотая пломба и еще что-то,-- не вижу,
тут клякса.
— А как имя и отчество? — спросил Николай Степаныч,
подойдя к столу, и обшлагом чуть не сбил пепельницу.
— И это отмечено. Ольга Кирилловна. — Да, правильно,--
облегченно вздохнул Николай Степаныч.
— Адрес: Планнерштрассе 59, бай Баб,-- чмокнул Вайнер и
быстро переписал адрес на отдельный листок.-- Вторая улица
отсюда. Пожалуйста. Очень рад услужить. Это ваша родственница?
— Моя мать,-- сказал Николай Степаныч. Выйдя от дантиста, он
пошел несколько ускоренным шагом. То, что он так скоро ее
отыскал, поразило его, как карточный фокус. Едучи в Берлин, он
ни минуты не думал о том, что, может быть, она давно умерла или
переехала в другой город, в другую страну,-- и все-таки фокус
удался. Вайнер оказался не тем Вайнером,-- и все-таки судьба
вышла из положения. Прекрасный город, прекрасный дождь!
(Бисерный осенний дождь моросил как бы шепотом, и на улицах
было темно.) Как она встретит его? Нежно? Или грустно? Или
совсем спокойно? Она не баловала его в детстве. Ты не смеешь
тут бегать, когда я играю на рояле. Потом, когда он вырос, ему
часто казалось, что он мало нужен ей. Теперь он старался
вообразить ее лицо, но мысли упорно не окрашивались, и он никак
не мог собрать в живой зрительный образ то, что знал умом: ее
худую, высокую, как бы некрепко свинченную фигуру, темные
волосы с налетом седины у висков, большой бледный рот,
потрепанный макинтош, в котором она была в последний раз, и
усталое, горькое, уже старческое выражение. которое появилось
на ее увядшем лице в те бедственные годы. Пятьдесят первый
номер. Еще восемь домов.
Он спохватился вдруг, что волнуется нестерпимо, до
неприличия,-- куда больше, чем в тот миг, например, когда
лежал, страшно потея, уткнувшись боком в скалу, и целился в
налетающий вихрь,-- в белое чучело на чудесной арабской лошади.
Не доходя до пятьдесят девятого номера, он остановился, вынул
трубку и резиновый мешочек с табаком, набил трубку медленно,
тщательно, не выронив ни одной табачной стружки,-- поднес
спичку, потянул, посмотрел, как взбухает огненный холмик,
набрал полный рот сладковатого, щиплющего язык дыма, осторожно
выпустил его — и не спеша, крепкими шагами, подошел к дому.
На лестнице было так темно, что раза два он споткнулся.
Добравшись в густом мраке до первой площадки, он чиркнул
спичкой и осветил золотистую дощечку подле двери. Не та
фамилия. Странное имя "Баб" он нашел только гораздо выше.
Огонек обжег ему пальцы и потух. Фу ты, как сердце стучит... Он
в темноте нащупал кнопку и позвонил. Затем вынул трубку из
зубов и стал ждать, чувствуя, как мучительная улыбка разрывает
ему рот.
— И вот — что-то звукнуло за дверью, раз, еще раз — и,
как ветер, качнулась дверь. В передней было так же темно, как
на лестнице, и из этой темноты к нему вылетел звучный и веселый
голос. "У нас во всем доме погасло электричество,-- прямо
ужас",-- и он мгновенно узнал это долгое, тягучее "у" в "ужасе"
и мгновенно по этому звуку восстановил до малейших черт ту,
которая, скрытая тьмой, стала в дверях.
— Правда,-- ни зги не видать,-- усмехнулся он и
шагнул к ней.
Она так ахнула, будто кто-то с размаху ударил ее. Он
отыскал в темноте ее руки, плечи, толкнул что-то (вероятно,
подставку для зонтиков).
— Нет-нет-нет-- это невозможно, это невозможно...--
быстро-быстро повторяла она и куда-то пятилась.
— Да постой же, мама, постой же,-- сказал он,-- и опять
стукнулся (на этот раз о полуоткрытую дверь, которая со звоном
захлопнулась). — Это с ума можно сойти... Коленька, Коль... Он
целовал ее в щеки, в волосы, куда попало,-- ничего не видя в
темноте, но каким-то внутренним взором узнавая ее всю, с головы
до пят,-- и только одно было в ней новое (но и это новое
неожиданно напомнило самую глубину детства,-- когда она играла
на рояле) — сильный, нарядный запах духов,-- словно не было
тех промежуточных лет, когда он мужал, а ока старела, и не
душилась больше, и потом так горько увядала,-- в те бедственные
годы,-- словно всего этого не было, и он из далекого изгнания
попал прямо в детство...
— Вот — ты. Это — ты. Ну, вот — ты...-- лепетала она,
мягкими губами прижимаясь к нему.-- Это хорошо... Это так
надо...
— Да неужели нигде нет света? — рассмеялся Николай
Степаныч.
Она толкнула какую-то дверь и проговорила взволнованным
голосом:
— Да. Пойдем. У меня там свечи горят. — Ну,
покажись...-- сказал он, входя в оранжевое мерцание свеч, и
жадно взглянул на мать. У нее волосы были совсем светлые,
выкрашенные в цвет соломы.
— Ну, что же, узнаешь? — сказала она, тяжело дыша, и
поспешно добавила: — Да не смотри так. Рассказывай,
рассказывай! Как ты загорел... Боже мой! Да, ну же,
рассказывай!
Белокурые, подстриженные волосы... А лицо было раскрашено
с какой-то мучительной тщательностью. Но мокрая полоска слезы
разъела розовый слой, но дрожали густые от краски ресницы, но
полиловела пудра на крыльях носа... Она была в синем лоснящемся
платье с высоким воротником. И все было в ней чужое, и
беспокойное, и страшное.
— У тебя. мама, вероятно, сегодня визиты,-- заметил
Николай Степаныч, не зная, что сказать, и энергично скинул
пальто.
Она пошла от него к столу, где что-то было нагромождено и
блестело,-- потом к нему опять, посмотрелась в зеркало,--
словно не знала, что делать.
— Сколько лет... Боже мой! Я прямо не верю глазам. Да-да,
у меня должны быть гости. Я их отменю. Я позвоню. Я что-нибудь
сделаю. Надо отменить... Ах ты, Боже мой...
Она прижалась к нему, теребила ему рукава. — Да
успокойся, мама, что с тобой, нельзя же так. Сядем куда-нибудь.
Скажи, как у тебя все? Как ты поживаешь?..-- И почему-то боясь
ответов на свои вопросы, он стал рассказывать о себе, ладно
прищелкивая слово к слову, попыхивая трубкой, стараясь
заговорить, обкурить свое изумление. Оказалось, что и
объявление она видела, и со стареньким журналистом встретилась,
и несколько раз писала сыну в Италию, в Каир... Теперь, после
того, как он рассмотрел ее искаженное краской лицо, ее
искусственно желтые волосы,-- ему казалось, что и голос ее уже
не тот. И. рассказывая о своих приключениях, не останавливаясь
ни на мгновение, он оглядывал наполовину освещенную, дрожащую
комнату, с плюшевой кошкой на камине, с ширмой, из-за которой
выступало изножье кровати, с Фридрихом, играющим на флейте, с
вазочками на полке, в которых прыгало, как ртуть, отражение
огней... Странствуя глазами по комнате, он рассмотрел и то, что
раньше мельком заметил,-- накрытый на двоих стол, пузатую
бутыль ликера, две высокие рюмки и огромный розовый пирог в
разноцветном кольце еще не зажженных восковых свечек.-- "...Я,
конечно, сразу выскочил,-- и что же, ты думаешь, оказалось?
Ну-ка, угадай!"-- Она как бы очнулась, испуганно посмотрела на
него (а сидела она рядом, на диване, слегка откинувшись, сжав
руками виски,-- и ее ноги отливали незнакомым блеском). "Да ты
разве не слушаешь, мама?"
— Нет, что ты,-- я слушаю, я слушаю... И теперь он
подметил еще одно: она была странно рассеянна, словно
прислушивалась не к его словам, а к чему-то постороннему,
грозящему и неизбежному... Он продолжал свой рассказ,-- но
опять остановился, спросил:
— Это в честь кого же,-- пирог? Очень аппетитный.-- Его
мать растерянно улыбнулась.
— Ах, это просто так... Я говорю же тебе, что у меня
сегодня визиты.
— Мне ужасно напомнило Петербург,-- сказал Николай
Степаныч.-- И, помнишь, ты раз ошиблась, забыла одну свечу. Мне
стукнуло десять, а свеч было только девять. Фукнула мой день
рождения. Вот был рев. А тут сколько штук?
— Да не все ли равно!..-- крикнула она и встала, будто
хотела ему загородить стол.-- Скажи мне лучше, который час? Мне
нужно отменить, позвонить, что-нибудь сделать.
— Четверть восьмого,-- сказал Николай Степаныч. — Ах,
это слишком поздно! — снова крикнула она.-- Все равно! Теперь
уж все равно...
Оба замолчали. Она опять села. А Николай Степаныч старался
себя заставить обнять ее, приласкаться к ней, спросить;
Послушай мама,-- да что с тобой случилось?
Да расскажи мне наконец... Он опять посмотрел на блестящий
стол, сосчитал свечки вокруг пирога. Их было двадцать пять
штук. Двадцать пять! А ему-то уж двадцать восемь...
— Да не осматривай так мою комнату! — сказала мать.--
Прямо сыщик! Ужасающая комната, я хочу переехать,-- быстро
продолжала она-- и вдруг легко ахнула: — Постой... Что это
такое? Это ты стукнул?
— Да,-- ответил Николай Степаныч,-- трубку выбиваю. А
скажи мне,-- у тебя есть деньги? Ты не нуждаешься?
Она стала поправлять какую-то ленточку на рукаве и
заговорила, на него не глядя...
— Да... Ведь ты знаешь, кое-что после Генриха осталось...
Но я должна тебя предупредить,-- мне только как раз хватает на
жизнь. Ради Бога, не стучи трубкой. Я должна тебя предупредить,
что я... Что тебя... Ну, ты понимаешь, Коля, мне будет трудно
тебя содержать...
— Эх, мамахен, куда ты загнула,-- воскликнул Николай
Степаныч (и в это мгновение, как солнце из-за облака, ударил с
потолка электрический свет).-- Ну вот,-- можно свечи тушить,--
а то сидим прямо как в склепе. Видишь ли, у меня небольшой
запасец деньжат есть,-- да и вообще я — вольная птица...
Садись же, что ты бегаешь по комнате?
Высокая, худая, ярко-синяя, она остановилась перед ним, и
теперь, при полном свете, он увидел, как она постарела, как
упорно выступают сквозь восковой слой красок морщины на щеках и
на лбу. И эти ужасные желтые волосы!.. .
— Ты так нагрянул,-- сказала она и, кусая губы, заглянула
в лицо маленьким часам, стоявшим на полке.-- Как снег на
голову... Они спешат. Нет, остановились. У меня сегодня
визиты,-- а вот ты приехал... С ума сойти...
— Глупости, мама. Придут, увидят, что сын приехал, и
очень скоро испарятся. А мы еще с тобой сегодня вечерком в
какой-нибудь мюзик-холл махнем, где-нибудь поужинаем... Я, вот,
помню, видал африканский театр,-- удивительная штука, прямо
номер! Представь себе, человек пятьдесят негров, и такое,
довольно большое, ну, примерно, как...
Громкий звонок затрещал с парадной. Ольга Кирилловна,
присевшая было на ручку кресла, встрепенулась и выпрямилась.
— Постой, я открою,-- сказал Николай Степаныч и поднялся.
Она поймала его за рукав. Лицо у нее дергалось. Звонок
осекся,-- ждал.
— Это же, вероятно, твои визиты,-- сказал Николай
Степаныч.-- Надо открыть.
Его мать резко мотнула головой, прислушиваясь,
— Как же так...-- начал Николай Степаныч.
Она потянула его за рукав, шепотом проговорила;
— Не смей! Я не хочу... Не смей...
Звонок засверлил опять, на этот раз настойчиво и
раздраженно. И сверлил долго.
— Пусти меня,-- сказал Николай Степаныч.-- Это глупо...
Если звонят, надо открыть. Чего ты боишься?
— Не смей... Слышишь, не смей...-- повторяла она,
судорожно ловя его руки.-- Я тебя умоляю... Коля, Коля. Коля!..
Не надо!
Звонок опять осекся. Его сменил крепкий стук,--
производимый набалдашником трости, что ли.
Николай Степаныч решительно направился в переднюю. Но на
пороге комнаты мать поймала его за плечи,-- изо всех сил
старалась оттащить его и все шептала: "Не смей... Не смей...
Ради Бога!,." Еще раз грянул звонок, коротко и гневно. — Твое
дело,-- усмехнулся Николай Степаныч и, заложив руки в карманы,
прошелся вдоль комнаты. "Кошмар — да и только",-- подумал он и
усмехнулся опять.
Звон прекратился. Все было тихо. Звонившему, видно,
надоело, и он ушел. Николай Степаныч приблизился к столу,
осмотрел великолепный, облитый блестящим кремом пирог, двадцать
пять праздничных свечечек, две тоненьких рюмки. Рядом, словно
притаясь в тени бутылки, лежала белая картонная коробочка. Он
поднял ее, снял крышку, Внутри был новенький, довольно
безвкусным серебряный портсигар.
— Так,-- сказал Николай Степаныч. Он обернулся-- и только
тогда заметил, что его мать, полулежа на кушетке и уткнувшись
лицом в подушку, вздрагивает от рыданий. В прежние годы он
часто видал ее плачущей,-- но тогда она плакала совсем иначе,--
сидела за столом, что ли, и, плача, не отворачивала лица,
громко сморкалась и говорила, говорила,-- а тут она рыдала так
молодо, так свободно лежала... и было что-то изящное в повороте
ее спины, в том, что одна нога в бархатном башмачке касается
пола... Прямо можно было подумать, что это плачет молодая
белокурая женщина... И платочек ее, как полагается, лежал
комочком на ковре.
Николай Степаныч, крякнув, подошел, сел рядом на край
кушетки. Крякнул опять. Его мать, скрывая лицо, заговорила в
подушку:
— Ах, зачем ты не приехал раньше! Ну хотя бы на год
раньше... Только на год...
— Сам не знаю,-- сказал Николай Степаныч. — Теперь все
кончено...-- всхлипнула она, и ее светлые волосы дрогнули.--
Все кончено. Мне в мае будет пятьдесят лет. Взрослый сын
приехал к старушке матери. И зачем ты приехал... именно
теперь... именно сегодня...
Николай Степаныч надел пальто (которое, не по-европейски,
бросил просто в угол), вынул из кармана картуз и опять присел
рядом.
— Завтра утром я покачу дальше,-- сказал он, поглаживая
мать по плечу, по синему блестящему шелку.-- Мне хочется теперь
на север,-- в Норвегию, что ли. А то на море, китов бить. Я
тебе буду писать. Так, через годок, снова встретимся, тогда,
может быть, дольше останусь. Уж ты не пеняй на меня,-- кататься
хочется!
Она быстро обхватила его, прижалась мокрой щекой к его
шее. Потом сжала ему руку и вдруг удивленно вскрикнула.
— Пуля оттяпала,-- рассмеялся Николай Степаныч.-- Прощай,
моя хорошая.
Она потрогала гладкий обрубок пальца и осторожно его
поцеловала. Потом обняла сына, проводила его до дверей.
— Пиши, пожалуйста, почаще... Что ты смеешься? У меня,
верно, вся пудра сошла.
И как только дверь за ним захлопнулась, она, шумя синим
платьем, кинулась к телефону.
y
Владимир Набоков. Бахман
Не так давно промелькнуло в газетах известие, что в
швейцарском городке Мариваль, в приюте св. Анжелики, умер,
миром забытый, славный пианист и композитор Бахман, Я вспомнил
по этому поводу рассказ о женщине, любившей его, переданный мне
антрепренером Заком. Вот этот рассказ.
Госпожа Перова познакомилась с Бахманом лет за десять до
его смерти. В те дни золотой, глубокий, сумасшедший трепет его
игры запечатлевался уже на воске, а заживо звучал в
знаменитейших концертных залах. И вот, однажды вечером,-- в
один из тех осенних прозрачно-синих вечеров, когда больше
боишься старости, нежели смерти,-- Перова получила от
приятельницы записку: "Я хочу показать тебе Бахмана. Сегодня
после концерта он будет у меня. Приходи".
Я особенно ясно представляю себе, как надела она черное,
открытое платье, быстрым движеньем надушила себе шею и плечи,
взяла веер, трость с бирюзовым набалдашником, и посмотревшись
напоследок в тройную бездну трюмо, задумалась и оставалась
задумчивой всю дорогу от дома своего до дома подруги. Она
знала, что некрасива, не в меру худа, что бледность ее кожи
болезненна,-- но эта стареющая женщина с лицом неудавшейся
мадонны была привлекательна именно тем, чего больше всего
стыдилась,-- бледностью губ и едва заметной хромотой,
заставлявшей ее всегда ходить с тростью. Муж ее, страстный и
острый делец, был в отъезде. Лично господин Зак его не знал.
Когда Перова вошла в небольшую, фиолетовым светом залитую
гостиную, где тяжело перепархивала от гостя к гостю ее
приятельница, тучная, шумливая дама в аметистовой диадеме,-- ее
внимание тотчас же привлек высокий, бритый, слегка напудренный
господин, который стоял, облокотившись на выступ рояля, и
что-то рассказывал трем дамам, подошедшим к нему. Хвосты его
фрака были на добротной, особенно пухлой, шелковой подкладке, и
разговаривая он то и дело откидывал темные, маслянистые волосы,
раздувая при этом крылья носа,-- бледного, с довольно изящной
горбинкой. Во всей его фигуре было что-то благосклонное,
блистательное и неприятное.
— Акустика ужасная!-- говорил он, дергая плечом,-- а
публика вся сплошь простужена. Не дай Бог кому-нибудь
кашлянуть, моментально несколько человек подхватят, и
поехало...-- Он улыбнулся, откидывая волосы.-- Это, знаете, как
ночью, в деревне, собаки.
Перова подошла, легко опираясь на трость, и сказала
первое, что пришло ей в голову:
— Вы, наверно, устали, господин Бахман, после вашего
концерта?
Он поклонился, очень польщенный:
— Маленькая ошибка, мадам. Моя фамилия — Зак. Я только
импрессарио нашего маэстро.
Все три дамы рассмеялись. Перова смутилась и рассмеялась
тоже. Об удивительной игре Бахмана она знала только понаслышке
и портрета его не видала. В эту минуту к ней хлынула хозяйка,
обняла и таинственно, одним движеньем глаз, указав в глубину
комнаты, шепнула: — Вот он... посмотри...
И только тогда она увидела Бахмана. Он стоял в стороне от
остальных гостей и, расставя короткие ноги в мешковатых черных
штанах, читал газету, придвинув к самым глазам мятый лист и
шевеля губами, как это делают при чтении полуграмотные. Был он
низкого роста, плешивый, со скромным зачесом поперек темени, в
отложном крахмальном воротничке, слишком для него широком. Не
отрываясь от газеты, он рассеянно проверил одним пальцем ту
часть мужской одежды, которая у портных зовется гульфик, и
зашевелил губами еще внимательнее. Был у него очень смешной,
маленький, круглый подбородок, похожий на морского ежа.
— Не удивляйтесь,-- сказал Зак.-- Он в буквальном смысле
неуч: как придет в гости, так сразу берет что-нибудь и читает.
Бахман вдруг почувствовал, что все смотрят на него. Он
медленно повернул лицо и, подняв растрепанные брови, улыбнулся
чудесной, робкой улыбкой, от которой по всему лицу разбежались
мягкие морщинки. Хозяйка поспешила к нему:
— Мсье Бахман, позвольте вам презентовать еще одну из
ваших поклонниц,-- госпожу Перову. Он сунул ей свою бескостную,
сыроватую руку: — Очень приятно, очень даже приятно... И опять
уткнулся в газету.
Перова отошла. Розоватые пятна выступили у нее на скулах.
От радостного движения черного, блестевшего стеклярусом веера
затрепетали светлые завитки на висках. Зак мне потом
рассказывал, что в тот первый вечер она произвела на него
впечатление необыкновенно темпераментной,-- как он выразился,--
необыкновенно издерганной женщины, даром, что губы и прическа
были у нее такие строгие.
— Эти двое друг друга стоили,-- передавал он мне со
вздохом.-- Бахман-то, и говорить нечего, совершенно был лишен
мозгов. А главное — пил, знаете. В тот вечер, когда они
встретились, мне пришлось быстро,-- прямо-таки на крыльях,--
увести его, так как он вдруг потребовал коньяку,-- а ему нельзя
было, нельзя было. Мы же просили его: пять дней не пей, только
пять дней,-- т. е. пять концертов, вы понимаете... Ангажемент,
Бахман, держись... Что вы думаете, ведь даже какой-то поэт в
юмористическом журнале срифмовал "У стойки" и "Неустойки". Мы
буквально из сил выбивались. И притом — капризный, знаете,
фантастичный, грязненький. Совершенно ненормальный субъект. Но
играл...
И Зак молча закатывал глаза, тряся поредевшей гривой.
Просматривая с господином Заком тяжелый, как гроб, альбом
газетных вырезок, я убедился, что именно тогда, во дни первых
встреч Бахмана с Перовой, началась настоящая, мировая,-- но
какая короткая — слава этого удивительного человека. Когда и
где Перова сошлась с ним,-- этого никто не знает. Но после
вечера у приятельницы Перова стала бывать на всех концертах
Бахмана, в каком бы городе они ни давались. Сидела она всегда в
первом ряду, прямая, гладко причесанная, в черном, открытом
платье. Некоторые ее называли так; хромая мадонна.
Бахман выходил на эстраду быстро,-- как будто вырвавшись
из вражеских или просто надоедливых рук. Не глядя на публику,
он подбегал к роялю и, нагнувшись над круглым стулом,
принимался нежно вращать деревянный диск сиденья, отыскивая
какую-то математическую точку высоты. При этом он убедительно и
тихо ворковал, усовещевая стул на трех языках. Возился он так
довольно долго, В Англии это умиляло публику, во Франции
смешило, в Германии — раздражало. Найдя точку, Бахман легонько
и ласково хлопал ладонью по стулу,-- и садился, нашаривая
педали подошвами старых лакированных туфель. Потом доставал
просторный несвежий платок и, тщательно вытирая им руки,
оглядывал с лукавой и вместе с тем робкой улыбкой первый ряд.
Наконец, он мягко опускал руки на клавиши. Но вдруг вздрагивал
страдальческий живчик под глазом: цокнув языком, он сползал со
стула и снова принимался вращать нежно скрипящее сиденье.
Зак думает, что, в первый раз прослушав Бахмана и
вернувшись к себе домой, Перова села у окна и просидела так до
зари, вздыхая и улыбаясь. Он уверяет, что еще никогда Бахман
так хорошо, так безумно не играл, и что потом, с каждым разом,
он играл все лучше и все безумнее. С несравненным искусством
Бахман скликал и разрешал голоса контрапункта, вызывал
диссонирующими аккордами впечатление дивных гармоний и — в
тройной фуге — преследовал тему. изящно и страстно с нею
играя, как кот с мышью,-- притворялся, что выпустил ее, и
вдруг, с хитрой улыбкой нагнувшись над клавишами, настигал ее
ликующим ударом рук. Потом, когда его ангажемент в том городе
кончился, он, как всегда, на несколько дней исчез, запил.
Посетители сомнительных кабачков, ядовито пылавших в
тумане угрюмого предместья, видели плотного низенького
господина с растрепанной плешью и глазами, мокрыми, розовыми,
как язвы, который садился всегда в сторонку, но охотно угощал
всякого, кто пристанет к нему. Старичок-настройщик, давно
погибший человек, несколько раз повыпив с ним, решил, что это
брат по ремеслу, ибо Бахман, опьянев, барабанил пальцем по
столу и тонким голосом брал очень точное "ля". Случалось, что
скуластая деловитая проститутка уводила его к себе. Случалось,
что он вырывал у кабацкого скрипача инстру
...Закладка в соц.сетях
