Жанр: Классика
Лолита
...канат соединяет его с нашим убогим седанчиком. Мы были во много
раз слабее его роскошно-лакированного Яка, так что даже и не
старались ускользнуть от него. Е lente currite, noctis equi! 0
тихо бегите, ночные драконы! Мы брали длительно-крутой подъем и
катились опять под гору. Мы слушались указаний дозволенной
скорости. Мы давали возможность перейти - в следующий класс -
детям. Мы плавными мановениями руля воспроизводили черные
загогулины на желтых щитах, предупреждающие о повороте; и где бы
мы ни проезжали, зачарованный интервал продолжал, не меняясь,
скользить за нами математическим миражем, шоссейным дубликатом
волшебного ковра. И все время я чувствовал некий маленький
индивидуальный пожар справа от меня: ее ликующий глаз, ее
пылающую щеку.
Руководивший движением полицейский, в аду так и сяк
скрещивающихся улиц, в четыре тридцать дня, у въезда в фабричный
город, оказался той дланью судьбы, которая рассеяла наваждение.
Он поманил меня, приказывая двинуться, и затем той же рукой
отрезал путь моей тени. Длинная череда автомобилей тронулась и
поехала по поперечной улице, между Яком и мной. Я далеко вынесся
- и затем ловко свернул в боковой переулок. Воробей снизился с
большущей крошкой хлеба, был атакован другим и потерял крошку.
Когда после нескольких мрачных остановок и умышленных
петель я вернулся на шоссе, моей тени нигде не было видно.
Лолита презрительно фыркнула и сказала: "Если он - сыщик,
как было глупо улизнуть от него".
"Мне теперь положение представляется в другом свете",
ответил я.
"Ты проверил бы свое... светопредставление... если бы
остался в контакте с ним, мой драгоценный папаша", проговорила
Лолита, извиваясь в кольцах собственного сарказма. "Какой ты
все-таки подлый", добавила она обыкновенным голосом.
Мы провели угрюмую ночь в прегадком мотеле под
широкошумным дождем и при прямо-таки допотопных раскатах грома,
беспрестанно грохотавшего над нами.
"Я не дама и не люблю молнии", странно выразилась Лолита,
прильнувшая ко мне, увы, только потому, что болезненно боялась
гроз.
Утренний завтрак мы ели в городе Ана, нас. 1001 чел.
"Судя по единице", заметил я, "наш толстомордик уже тут
как тут".
"Твой юмор", сказала Лолита, "положительно уморителен,
драгоценный папаша".
К этому времени мы уже доехали до полынной степи, и я был
награжден деньком-другим прекрасного умиротворения (дурак,
говорил я себе, ведь все хорошо, эта тяжесть зависела просто от
застрявших газов); и вскоре прямоугольные возвышенности уступили
место настоящим горам, и в должный срок мы въехали в городок
Уэйс.
Вот так беда! Какая-то произошла путаница, она в свое время
плохо прочла дату в путеводителе, и Пляски в Волшебной Пещере
давно кончились! Она, впрочем, приняла это стойко, - и когда
оказалось, что в курортноватом Уэйсе имеется летний театр и что
гастрольный сезон в разгаре, нас естественно понесло туда - в
один прекрасный вечер в середине июня.
Право, не могу рассказать вам сюжет пьесы, которой нас
угостили. Что-то весьма пустяковое, с претенциозными световыми
эффектами, изображавшими молнию, и посредственной актрисой в
главной роли. Единственной понравившейся мне деталью была
гирлянда из семи маленьких граций, более или менее застывших на
сцене - семь одурманенных, прелестно подкрашенных, голоруких,
голоногих девочек школьного возраста, в цветной кисее, которых
завербовали на месте (судя по вспышкам пристрастного волнения
там и сям в зале): им полагалось изображать живую радугу,
которая стояла на протяжении всего последнего действия и,
довольно дразнящим образом, понемногу таяла за множеством
последовательных вуалей. Я подумал, помню, что эту идею "радуги
из детей" Клэр Куильти и Вивиан Дамор-Блок стащили у Джойса, - а
также помню, что два цвета этой радуги были представлены
мучительно-обаятельными существами: оранжевое не переставая
ерзало на озаренной сцене, а изумрудное, через минуту
приглядевшись к черной тьме зрительного зала, где мы, косные,
сидели, вдруг улыбнулось матери или покровителю.
Как только кончилось, и кругом грянули рукоплескания (звук,
невыносимо действующий на мои нервы), я принялся тянуть и
толкать Лолиту к выходу, ибо мне не терпелось поскорее разрешить
мое вполне понятное любовное возбуждение в надежной тишине
нашего неоново-голубого коттеджа под звездами изумленной ночи: я
всегда утверждаю, что природу изумляет то, что ей приходится
подглядеть в окно. Лолита, однако, замешкалась, в розовом
оцепенении сузив довольные глаза; зрение настолько поглотило в
ней все другие чувства, что ее безвольные руки едва сходились
ладонями, хотя она машинально продолжала аплодировать. Мне и
раньше случалось наблюдать у детей экстаз такого рода, но этот
был, черт возьми, совсем особенный ребенок, близоруко
направивший сияющий взор на далекую рампу - у которой я мельком
заметил обоих авторов пьесы, или вернее только их общие
очертания: мужчину в смокинге и необыкновенно высокую брюнетку с
обнаженными плечами и ястребиным профилем.
"Ты опять, грубый скот, повредил мне кисть", проговорила
тоненьким голосом Лолита, садясь в автомобиль рядом со мной.
"Ах, прости меня, моя душка - моя ультрафиолетовая душка",
сказал я, тщетно пытаясь схватить ее за локоть: и я добавил,
желая переменить разговор - переменить прицел судьбы, Боже мой,
Боже мой: "Вивиан - очень интересная дама. Я почти уверен, что
мы ее видели вчера, когда обедали в Ананасе".
"Иногда, ты просто отвратительно туп", сказала Лолита.
"Во-первых, Вивиан - автор; авторша - это Клэр; вовторых, ей
сорок лет, она замужем, и у нее негритянская кровь".
"А я-то думал" продолжал я, нежно подшучивая над ней, "я-то
думал, что Куильти твоя бывшая пассия - помнишь, о нем
говорилось в милом Рамздэле, в те дни, когда ты любила меня?"
"Что?", возразила Лолита, напряженно гримасничая.
"Рамздэльский старый дантист? Ты меня, верно, путаешь с
какой-нибудь другой легкой на передок штучкой".
И я подумал про себя, как эти штучки все, все забывают, меж
тем как мы, старые поклонники их, трясемся над каждым заветным
вершком их нимфетства...
19
С Лолитиного ведома и одобрения я перед отьездом велел
бердслейскому почтмейстеру посылать наши письма до востребования
сначала в Уэйс, а после пятнадцатого июня в Эльфинстон. На
другое утро мы посетили Уэйский почтамт, где нам пришлось ждать
в коротком, но медленном хвосте. Безмятежная Лолита стала
изучать фотографии мошенников, выставленные в простенке.
Красавец Анатолий Брянский, он же Антони Бриан, он же Тони
Браун, глаза - карие, цвет лица - бледный, разыскивался полицией
по обвинению в похищении дитяти. Faux pas пожилого господина с
грустными глазами состояло в том, что он обжулил почтовое
ведомство, а кроме того - точно этого не было достаточно, - он
страдал неизлечимой деформацией ступней. Насупленный Сулливан
подавался с предупреждением: вероятно, вооружен и должен
считаться чрезвычайно опасным. Если вы хотите сделать из моей
книги фильм, предлагаю такой трюк: пока я рассматриваю эти
физиономии, одна из них тихонько превращается в мое лицо. А еще
был залапанный снимок Пропавшей Девочки: четырнадцать лет, юбка
в клетку и, в рифму, берет, обращаться к шерифу Фишеру,
Фишерифу, Фишерифму.
Не помню писем, адресованных ко мне; что же касается Долли,
пришел ее школьный отзыв, а кроме того - ей было письмо в очень
необычном, очень длинном конверте. Я это письмо без колебаний
вскрыл и с ним ознакомился. Заметив, однако, с каким равнодушием
девочка отвернулась и двинулась к газетному киоску у выхода, я
заключил, что мои действия хорошо ею предусмотрены.
"Долли-Ло! Ну вот - пьеса прошла с огромным успехом. Все
три пса лежали спокойно - им, по-видимому, впрыснула кое-чего
наша милая докторша. Линда, заменившая тебя, знала роль назубок,
играла прекрасно, совмещая живость с выдержкой, но напрасно мы в
ней искали бы твою отзывчивость, твое непринужденное
воодушевление, прелесть моей - и авторской - Дианы; впрочем,
автор на этот раз не пришел аплодировать нам, а невероятная
гроза на дворе несколько заглушила наш скромный "гром за
сценой". Ах, Боже мой, как летит жизнь. Теперь, когда все
кончилось - школа, спектакль, моя история с Роем, беременность
мамы (увы, ребеночек долго не прожил), - все это кажется таким
давнишним, хотя на самом деле я еще чувствую щекотку грима на
лице.
После завтрака меня увозят в Нью-йорк, и вряд ли мне
удастся так устроиться, чтобы не ехать с родителями в Европу. У
меня есть еще худшая новость для тебя, ДоллиЛо! Не знаю,
вернешься ли ты в Бердслей, но если вернешься, меня, может быть,
там не будет. Об одном моем романе ты знаешь, о другом ты только
думаешь, что знаешь, - но как бы то ни было, мой отец вмешался и
хочет, чтобы я поехала учиться в Париж на один год, пока он сам
будет там, благо я удостоилась фульбрайтовской стипендии.
Как и ожидалось, бедный ПОЭТ сбился в третьей сцене, в том
месте где я всегда спотыкалась - на этих глупых стихах. Помнишь?
Пусть скажет озеро любовнику Химены,
Что предпочесть: тоску иль тишь и гладь измены.
Я тут подчеркнула спотычки. Завидная тишь!
Ну, веди себя хорошо, девчоночка! Твой поэт шлет
сердечнейший привет тебе и почтительный привет твоему батюшке.
Твоя Мона.
P. S. Из-за тех дел, которые я наделала и в которые мой
отец вмешался, так получилось, что моя корреспонденция строго
контролируется. Поэтому подожди с ответом, пока я не напишу тебе
из Европы".
Этого она, по-видимому, никогда не сделала. Тем лучше. Ее
письмо заключало в себе какие-то мерзкие намеки, в которых
теперь мне слишком тягостно разбираться. Я его нашел спустя
много времени между страницами одного из наших путеводителей и
цитирую его здесь просто в качестве документации. Я его прочитал
дважды.
Подняв голову, я намеревался - Вот тебе на - нет Дианы!
Пока я пребывал под чарами Моны, Лолита пожала плечами и
пропала. "Вы случайно не заметили -" обратился я к горбуну,
который подметал пол у выхода. Конечно, заметил. Старый блудник.
По его догадке, она кого-то увидела снаружи и выскочила. Я
выскочил тоже. Остановился на панели, но ее там не оказалось.
Побежал дальше. Опять стал. Итак - стряслось. Исчезла навеки.
В последующие годы я часто спрашивал себя, почему она
действительно не исчезла навеки в этот день. Послужил ли
удерживающей силой ее новый летний гардероб, находившийся у меня
в запертом автомобиле? Или, может быть, не дозрела какая-либо
частица общего плана? Или. еще проще: как-никак я мог еще
пригодиться для доставки в Эльфинстон (он-то и был тайным
конечным пунктом). В ту минуту, однако, я, помнится, не
сомневался в том, что она покинула меня навсегда. Уклоняющиеся
от ответа лиловатые горы, полукругом охватывающие город, как
будто кишели часто дышащими, карабкающимися, спотыкающимися,
смеющимися, все чаше дышащими Лолитами, которые растворялись в
легком тумане. Громадная начальная буква города, составленная из
белых камней на крутом скате, казалась инициалом моего ужаса.
Новое, прекрасное здание почтамта, из которого я только что
выбежал, стояло между еще не проснувшимся кинематографом и
заговорщицкой группой тополей. Было девять часов утра - по
времени горной зоны. Улица называлась Главной. Я шагал по синей
ее стороне, вглядываясь в противоположную: ее уже околдовало и
украшало одно из тех хрупких утр в начале лета, в которых есть и
вспышки стекла там и сям и что-то вроде общего колебания и почти
обморочного изнеможения перед перспективой невыносимо знойного
полдня. Перейдя улицу, я стал бродить и как бы перелистывать
вывески длинного ряда домов: Аптека, Недвижимое Имущество, Моды,
Автомобильные части, Кафэ, Спортивные Товары, Недвижимое
Имущество, Мебель, Электроприборы, Телеграф, Красильня,
Бакалейная. Ах, патрульщик, патрульщик, моя дочка сбежала...
Сговорившись с сыщиком! Влюбившись в шантажиста!
Воспользовавшись моей полной беспомощностью! Я обсуждал про себя
вопрос, не заговорить ли с одним из немногих пешеходов.
Отказался от этой мысли. Посидел в запаркованном автомобиле.
Пошел осматривать городской сад на теневой стороне. Вернулся к
Модам и Автомобильным Частям. Сказал себе, с яростным взрывом
сарказма - un ricanement - что надо быть сумасшедшим, чтобы ее в
чем-либо подозревать, что она вот-вот появится...
Появилась.
Я круто повернулся и стряхнул с обшлага руку, которую она на
него положила с робкой и глупой улыбкой.
"Садись в машину", сказал я.
Послушалась; я же продолжал ходить взад и вперед по
тротуару, борясь с невыразимыми мыслями и пытаясь найти
какой-нибудь способ подступиться к изменнице.
Немного погодя, она вышла из автомобиля и присоединилась ко
мне. Прислушиваясь, сквозь муть, я постепенно настроил приемник
Эл-О. По-видимому, она объясняла мне, что повстречала знакомую
девочку.
"В самом деле? Кого же именно?"
"Девочку из Бердслея".
"Отлично. Я знаю имена всех твоих одноклассниц. Начнем
сначала: Алиса Адамс?"
"Нет - не из моего класса".
"Отлично. У меня есть с собой полный список учениц твоей
школы. Имя, пожалуйста".
"Она не училась у нас. Просто жила в городе".
"Отлично. Я захватил и бердслейскую адресную книгу. Мы в ней
найдем всех Браунов и Смитов".
"Я знаю только ее первое имя".
"Мари или Дженни?"
"Нет - Долли, как я".
"Значит, тупик (зеркало, о которое разбиваешь нос). Отлично.
Попробуем теперь иначе. Ты отсутствовала двадцать восемь минут.
Что делали обе Долли?"
"Мы зашли в молочный бар".
"И вы заказали там - ?"
"Ах, просто по кока-коле".
"Смотри, Долли! Мы, знаешь, можем это проверить".
"Во всяком случае, она выпила кока-колы, а я - стакан воды!"
"Отлично. Это вон там, что ли?"
"Ну, да".
"Отлично. Пойдем. Мы допросим сифонщика".
"Погоди секундочку. Я не уверена, это, может быть, было
чуточку дальше - как раз за углом".
"Все равно, зайдем покамест сюда. Входи, пожалуйста. Теперь
посмотрим (я раскрыл телефонную книгу, прикрепленную цепью к
пюпитру). Хорошо-с. Благородное похоронное бюро. Нет, рано. Ах,
вот: Аптеки и молочные бары: один в Горном Переулке, а другой -
вот этот, аптечный магазин Ларкина, и еще два. И это все, что
Уэйс, или по крайней мере его торговый квартал, может нам
предложить в смысле газированных вод и мороженого. Что же, нам
придется посетить их все".
"Пойди к чорту!", сказала она.
"Грубость, цыпка, тебе не поможет".
"Ладно", сказала она. "Но ты не смеешь меня загонять в
ловушку. Ладно - пускай будет по-твоему, мы никуда не заходили.
Мы просто беседовали и смотрели на платья в витринах".
"В каких витринах? Вот в этой?"
"Да, хотя бы в этой".
"Ах, Лолита! Взгляни-ка поближе". Зрелище было
действительно мало привлекательное. Щеголеватый молодой прикащик
чистил пылесосом что-то вроде ковра, на котором стояли две
фигуры, имевшие такой вид, будто они только что пострадали от
взрыва. Одна из них была совершенно нагая, без парика и без рук.
Судя по ее сравнительно небольшой величине и манерно-игривой
позе, можно было предположить, что в одетом виде она изображала,
и еще будет изображать, девочку Лолитиного роста. В теперешнем
виде, однако, она не имела определенного пола. Рядом с нею
стояла более высокая фигура - невеста в фате, совершенно
законченная и, как говорится, целая, если не считать отсутствия
одной руки. На полу, у ног девицы, там, где старательно ползал
приказчик со своим инструментом, лежали три тонких голых руки и
белокурый парик. Две из этих рук случайно соединились в
изогнутом положении, напоминавшем ужасный жест отчаяния и
мольбы.
"Гляди, Лолита", сказал я спокойно. "Гляди хорошенько.
Разве это не превосходный символ какой-то невероятной беды?
Впрочем (продолжал я, садясь в автомобиль), я принял кое-какие
меры предосторожности. Вот здесь у меня (я открыл отделеньице
для перчаток), на этом маленьком блокноте, записан автомобильный
номер нашего милого дружка".
Я по глупости не потрудился запечатлеть номер в памяти.
Помнил только начальную литеру и конечное число, словно весь ряд
недостающих цифр ушел от меня полукругом, оставаясь обращенным
вогнутостью ко мне за цветным стеклом, недостаточно прозрачным,
чтобы можно было разобрать что-либо из серии, кроме ее крайних
знаков, латинского Р и шестерки. Мне приходится вдаваться в эти
детали (которые сами по себе могут заинтересовать только
профессионала-психолога), ибо иначе мой читатель (ах, если бы я
мог вообразить его в виде светлобородого эрудита, посасывающего
розовыми губами la pomme de sa canne и упивающегося моим
манускриптом!) мог бы не оценить полностью всю силу потрясения,
которое я испытал, заметив что буква Р, словно надев турнюр,
превратилась в В, а шестерка оказалась совершенно стертой.
Центральная же часть, которую я все равно не помнил, носила
следы торопливо прошедшейся карандашной резинки: цифры были
замазаны, другие заново написаны детской рукой, так что весь ряд
представлял собой какую-то спутанную колючую проволоку, не
поддававшуюся логическому толкованию. Единственное, что я знал,
было то, что мне говорила запомнившаяся литера: мой враг был из
штата, смежного с тем, где находился Бердслей.
Я ничего не сказал. Я сунул блокнот обратно в отделение,
захлопнул крышку, и мы выехали из Уэйса. Лолита, меж тем,
схватила с заднего сиденья новые комиксы и в белой своей блузке,
зыблемой ветром, выставив за окно правый коричневый локоть,
углубилась в приключения очередного болвана. Отъехав мили на
четыре от Узйса, я свернул в пеструю тень площадки для пикников,
где утро свалило свой солнечный сор на пустой стол; Лолита, оторвав
взгляд от журнальчика, посмотрела на меня с полуулыбкой
удивления, и ни слова не говоря, я наотмашь дал ей здоровенную
плюху, смачно пришедшуюся на ее теплую твердую маленькую скулу.
А затем - раскаяние, пронзительная услада искупительных
рыданий, пресмыкание любви, безнадежность чувственного
примирения... В бархатной темноте ночи, в мотеле "Мирана"
(Мирана!), я целовал желтоватые подошвы ее длиннопалых ножек, -
я дошел до последних унижений и жертв... Но это все было ни к
чему. Мы оба были обречены. И вскоре мне пришлось перейти в
новый круг адских пыток.
Когда мы покидали Уэйс, на одной из крайних улиц... Ах, я
могу поклясться, что это не было бредом. На этой крайней улице я
- мельком увидел знакомый вишневый Як с откидным верхом или же
его тождественный двойник. Вместо Траппа там сидело четверо или
пятеро громких, актерского типа, представителей нескольких полов
- ко я ничего не сказал. После же выезда из Уэйса наметилось
нечто совершенно другое. Сначала, в течение одного-двух дней, я
наслаждался той внутренней уверенностью, с которой я сам себе
говорил, что ни теперь, ни прежде никто за нами не следовал; а
затем мне стало отвратительно ясно, что Трапп переменил тактику
и продолжает ехать за нами, но уже в других, наемных машинах.
Сущий Протей большой дороги, он с ошеломляющей легкостью
перескакивал из одного типа автомобиля в другой. Такой способ
передвижения предполагает существование гаражных пунктов,
специализирующихся на поставке "перекладных автомобилей", но я
никогда не мог точно определить местонахождение этих станций.
Сперва он как будто оказывал предпочтение шевролетовой породе -
начал с открытой машины цвета "Колледж Крэм", перешел на
маленький седан ("Голубой Горизонт"), а потом долинял до таких
оттенков, как "Седой Прибой" и "Сплавной Сухостой". Затем он
обратился к другим маркам и опять прошел через тусклую радугу
коммерческих красок, заставляя меня разбираться, например, в
тонком различии между моим "грезовосиним" Икаром и его
"горно-синим" Ольдсмобилем. Серый тон, впрочем, остался его
любимым защитным цветом, и в мучительных кошмарах я тщетно,
бывало, старался правильно рассортировать такие призрачные
оттенки, как "Серый Волк" Крайслера, "Серый Шелк" Шевролета,
"Серый Париж" Доджа...
Необходимость постоянно. высматривать его усики и,
открытый ворот - или его плешь и широкие плечи - заставила меня
досконально изучить-все автомобили, попадавшиеся на дорогах -
сзади, спереди, сбоку, встречные, обгонные, - словом, все машины
под играющим солнцем: автомобиль степенного отпускника с
картонной коробочкой бумажных салфеток "Недотрога" в заднем
окне; безрассудно несущийся ветхий Форд бедняка, набитый
бледными детьми, с головой лохматой собаки, торчащей в окне, и
согнутым в результате столкновения крылом; седанчик холостяка,
весь заполненный внутри костюмами на вешалках; огромный, толстый
прицеп - целый передвижной дом, невозмутимо равнодушный к
веренице разъяренных автомобилей, ползущих за ним; спортивная
машина с девкой, любезно расположившейся посредине переднего
сиденья, чтобы быть как можно ближе к молодцу за рулем;
автомобиль с опрокинутой на крыше лодкой... Серая машина,
тормозящая перед нами, серая машина, догоняющая нас.
Однажды, в районе Скалистых Гор, где-то между Сноу и
Чампион, мы катились едва заметно под уклон, и тогдато мне
удалось вторично ясно разглядеть Влюбленного Сыщика. Серый
призрак за нами потемнел, стал гуще, превратился в компактную
Доминионную Синь... Вдруг мой автомобиль, словно отозвавшись на
муки моего бедного сердца, начал как-то скатываться и скользить
из стороны в сторону, причем из-под него доносилось беспомощное
"хляп-хляп-хляп".
"Шина капут, мистер", весело сказала моя добрая девочка.
Я остановился - на краю горной пропасти. Лолита сложила на
груди руки и оперлась вытянутой ногой в приборную доску. Я
вылез, осмотрел правое заднее колесо. Нижняя половина несчастной
шины приняла отвратительно прямоугольную форму. Трапп
остановился в пятидесяти ярдах позади нас. На этом расстоянии
лицо его было лишь сальным пятном, но пятно смеялось. Я решил
воспользоваться случаем и направился к нему - с блестящей идеей
занять у него рычаг, хотя у меня был свой. Он немного попятился.
Я больно споткнулся об камень - и создалась атмосфера повального
веселья. Тут колоссальный грузовик вырос за машиной Траппа и с
громом проехал мимо меня, после чего я услышал, как он судорожно
гукнул. Я невольно обернулся - и увидел, что мой автомобиль
медленно уползает. Издали я различил головку Лолиты, нелепо
сидевшей за рулем, причем мотор работал, хотя я помнил, что
выключил его.
За короткий, полный трепета промежуток времени,
потребовавшегося мне, чтобы добежать до хлюпающей и наконец
остановившейся машины, я успел подумать, что в течение двух лет
моя малютка вполне имела возможность набраться элементарных
знаний в области управления автомобилем. Яростным рывком я
открыл дверцу. Мне было чертовски ясно, что она пустила мотор,
чтобы отвлечь меня от господина Траппа. Впрочем, этот фортель
оказался ненужным, ибо, пока я догонял ее, Трапп круто повернул
посредине дороги и укатил. Я посидел, перевел дух. Лолита
спросила, не скажу ли я спасибо ей за то, что она так ловко
затормозила, когда автомобиль вдруг поехал под гору. Не получив
ответа, она погрузилась в изучение дорожной карты. Я вышел из
автомобиля и начал "колесование(TM), как называла эту операцию
покойная Шарлотта. Мне казалось, что я теряю рассудок.
Переменив колесо, мы продолжали наше фарсовое путешествие.
После унылого и совершенно лишнего спуска дорога стала
подниматься петлями все выше и выше. В особенно крутом месте нам
пришлось плестись за громадным грузовиком, давеча обогнавшим
нас. Он теперь с ужасными стонами полз вверх по извивам дороги,
и его невозможно было объехать. Из его кабинки выпорхнул кусочек
гладкого серебра - внутренняя обертка жевательной резинки - и,
полетев назад, прилип на миг к нашему переднему стеклу. Мне
пришло в голову, что, ежели я действительно схожу с ума, может
кончиться тем, что я убью кого-нибудь. На всякий случай (сказал
тот Гумберт, который сидел на суше, тому Гумберту, который
барахтался Бог знает где) хорошо бы кое-что подготовить -
например, перевести пистолет из коробки в карман, - дабы быть
готовым воспользоваться свободой безумия, когда оно найдет.
Тем, что я разрешил Лолите заниматься театральной игрой, я
допустил (влюбленный простак!), чтобы она научилась всем
изощрениям обмана. Как теперь выяснялось, дело не ограничивалось
готовыми ответами на такие вопросы, как: что представляет собой
основной конфликт в "Гедде Габлер"; или: в каких сценах "Любви
под Ильмами" предельно нарастает действие; или: в чем состоит
преобладающее настроение "Вишневого Сада"; на самом деле ей
преподавались разные способы изменять мне. О, с каким
негодованием я теперь вспоминал ту задаваемую ей "симуляцию пяти
чувств", в которой она так часто упражнялась в нашей
бердслейской гостиной! Я устраивался так, чтобы незаметно
наблюдать за ней, когда она, двигаясь как субъект под гипнозом
или участник мистического ритуала, и как бы
...Закладка в соц.сетях
