Жанр: Классика
Лолита
...он, угол Западной Вашингтонской улицы,
против гастрономического магазина; какой-то городишко в
Солнечной Долине, Идаго, перед кирпичной гостиницей с приятно
перемежающимися бледно-розовыми и румяными кирпичами и с тополем
напротив, чья струистая тень играла по памятной доске местного
Списка Падших. Полынная пустошь между Пайндэлем и Фарсоном.
Где-то в Небраске, Главная улица (близ Первого Национального
Банка, основанного в 1839 году), с каким-то железнодорожным
переездом в пролете улицы, а за ним - белыми органными трубами
силоса. И Мак-Евенскы улица, угол Уитонского проспекта, в
мичиганском городе, носящем его, его имя.
Нам стал знаком странный человеческий придорожник,
"Гитчгайкер", Homo pollex ученых, ждущий, чтобы его подобрала
попутны машина, и его многие подвиды и разновидности: скромный
солдатик, одетый с иголочки, спокойно стоящий, спокойно
сознающий прогонную выгоду защитного цвета формы; школьник,
желающий проехать два квартала; убийца, желающий проехать две
тысячи миль; таинственный, нервный, пожилой господин, с
новеньким чемоданом и подстриженными усиками; тройка
оптимистических мексиканцев; студент, выставляющий на показ
следы каникульной черной работы столь же гордо, как имя
знаменитого университета, вытканное спереди на его фуфайке;
безнадежная дама в непоправимо испортившемся автомобиле;
бескровные, чеканно очерченные лица, глянцевитые волосы и
бегающие глаза молодых негодяев в крикливых одеждах, энергично,
чуть ли не приапически выставляющих напряженный большой палец,
чтобы соблазнить одинокую женщину или сумрачного коммивояжера,
страдающего прихотливым извращением.
"Ах, подберем непременно!" часто умоляла Лолита, потирая
друг о дружку, ей одной свойственным движением, голые коленки,
когда какой-нибудь особенно отталкивающий экземпляр Homo pollex,
мужчина моих лет и столь же широкий в плечах, с face й claques
безработного актера, шел, оборотясь к нам и пятясь, прямо перед
нашим автомобилем.
О, мне приходилось очень зорко присматривать за Лолитой,
маленькой млеющей Лолитой! Благодаря, может быть, ежедневной
любовной зарядке, она излучала, несмотря на очень детскую
наружность, неизъяснимо-томное свечение, приводившее гаражистов,
отельных рассыльных, туристов, хамов в роскошных машинах,
терракоттовых идиотов у синькой крашеных бассейнов в состояние
припадочной похотливости, которая бы льстила моему самолюбию,
если бы не обостряла так мою ревность; ибо маленькая Лолита
отдавала себе полный отчет в этом своем жарком свечении, и я не
раз ловил ее, coulant un regard по направлению того или другого
любезника, какого-нибудь, например, молодого подливателя
автомобильного масла, с мускулистой золотисто-коричневой
обнаженной по локоть Рукой в браслетке часов, и не успевал я
отойти (чтобы купить этой же Лолите сладкую сосульку), как уже
она и красавец механик самозабвенно обменивались прибаутками,
словно пели любовный дуэт.
Когда, во время наших более длительных привалов, я
оставался, бывало, в постели, отдыхая после особенно пламенной
утренней деятельности, и по доброте душевной (насытившийся,
снисходительный Гум!) разрешал ей выйти в сад полюбоваться на
розы или даже перейти через улицу и посетить детскую библиотеку
в обществе мотельной соседки, некрасивой маленькой Мэри, и
восьмилетнего ее братишки, Лолита возвращалась с часовым
опозданием: босоногая Мэри плелась далеко позади, а вместо
братишки было двое верзил-старшеклассников, золотоволосых
гнусов, состоявших из мускулов и гонореи. Читатель может легко
представить себе, что я отвечал баловнице, когда она - довольно
неуверенно, надобно признать - спрашивала меня, может ли она
пойти с представленными мне Карлом и Фредом на роликовый каток.
Помню, как в другом месте, в первый раз, в пыльный,
ветряный день, я действительно позволил ей покататься на
роликах. Она имела жестокость заметить мне, что ей не будет
никакого удовольствия, если я тоже пойду, так как в выбранный ею
час ринг специально предназначается для молодежи. После долгого
спора мы выработали компромисс: я остался сидеть в автомобиле,
остановившись среди других (пустых) машин, поставленных носом к
роликовому катку на вольном воздухе; я мог видеть, как под его
парусиновым шатром около пятидесяти подростков, многие парами,
бесконечно катились по кругу под автоматическую музыку, и ветер
серебрил деревья. Моя Долли была в синих ковбойских штанах и
белых сапожках, как большинство девочек на катке. Я считал
обороты ровно гремящей толпы - и вдруг хватился ее. Когда она
опять проехала, то была в сопровождении трех фертов, разговор
которых я подслушал несколько минут тому назад: стоя вне ринга,
они обсуждали катавшихся девочек - и измывались над прелестной,
долголягой красоточкой, явившейся в красных трусиках вместо
длинных штанов.
Автомобилиста при въезде в Аризону и Калифорнию спрашивают,
не ввозит ли он фруктов или растительных продуктов, и на этих
пунктах, бывало, инспектор так пристально всматривался в нас,
что бедное мое сердце давало перебой. "А меду не везете?"
интересовался он, и моя медовая дурочка покатывалась со смеху.
До сих пор вибрирует у меня вдоль оптического нерва образ
Лолиты, едущей верхом, - звено в цепи платного тура по вьючным
тропам: она тряслась шагом, за дряхлой наездницей и перед
красношеим хлыщем-ранчором, а позади него ехал я и глядел на его
жирный торс в цветистой рубашке еще более злобно, чем глядит
автомобилист на медленный грузовик, поднимающийся перед ним по
горной дороге. А не то, в лыжном курорте, я видел ее, уплывавшую
от меня, небесную, отрешенную, на эфирном подъемном стуле, все
выше и выше, по направлению к сверкающей вершине, где дожидались
ее смеющиеся, голые по пояс атлеты.
В каком бы городе мы ни останавливались, я первым делом
осведомлялся, с присущей европейцу учтивостью, о местонахождении
публичных бассейнов для плавания, музеев, местных школ, о числе
детей в ближайшей школе и так далее; и в час отбытия школьного
автобуса, улыбаясь и слегка подергиваясь (я обнаружил этот
нервный свой тик оттого, что жестокая Лолита первая передразнила
его), я останавливался в стратегическом пункте, с моей беглой
гимназисткой, сидевшей рядом со мной в машине, и наблюдал за
тем, как девочки выходят из школы - картина всегда прелестная.
Эти остановки стали вскоре надоедать моей нетерпеливой Лопите, и
лишенная, как это случается с детьми, всякого сочувствия к
маленьким чужим прихотям, она грубой бранью осыпала меня за
требование, чтобы она меня ласкала, пока синеглазые брюнеточки в
синих трусиках, рыженькие в зеленых курточках без рукавов, и
мальчишеского вида дымчатые блондиночки в полинявших бумажных
штанах проходили мимо в сиянии солнца.
Делая некоторую уступку и ее капризам, я широко поддерживал
всюду и всегда совместное ее купание с другими девочками. Она
обожала сверкающие бассейны и была очень ловкой ныряльшицей. Я
же, в комфортабельном халате, садился в пеструю четырехчасовую
тень после собственного скромного погружения в воду, и вот
блаженствовал, с фиктивной книгой, или мешочком конфет, или с
тем и с другим, или ни с чем, кроме тайно горящих желез, глядя,
как она резвится, в резиновом чепчике, вся бисерная от влаги,
ровно загорелая, радостная, как на каникульной рекламе, в своих
тесных атласных плавках и сборчатом лифчике. Двенадцатилетняя
зазноба! Как самодовольно дивился я тому, что она - моя, моя,
моя, как нежно я пересматривал наш недавний полдневный сеанс под
стоны диких голубей и планировал следующий, предвечерний, и я
щурился в стрельчатых лучах и сравнивал мою Лолиту с другими
нимфетками, которых скуповатый случай собирал вокруг нее для
моего антологического услаждения и разбора; и нынче, положа руку
этого зыбкого тела в этом девственном ситцевом платьице.
возбудил во мне более острое влечение, чем она, или если и
возбудил, так только в двух-трех исключительных случаях, при
особом свете, при особой смеси ароматов в воздухе - однажды
(случай безнадежный) бледная испанская девочка, дочка
аристократа с тяжелой челюстью, а другой раз - mais je divague.
Разумеется, мне приходилось быть всегда начеку, ибо я,
проницательный ревнивец, отчетливо понимал BCIO опасность этих
ослепительных игр. Стоило мне отвернуться - отойти, например,
несколько шагов, чтобы посмотреть, кончили ли убирать кашу
хижину - как уже, по возвращении, я заставал внезапную
перемену."Лолиточка, les yeux perdus, окуная и полоща
длиннопалые ножки в воде, сидела развалясь на каменном краю
бассейна, меж тем как с каждой стороны от нее полулежал un brun
adolescent, которого русая ее красота и ртуть в младенческих
складочках живота несомненно - думал я, о Бодлер! - заставят se
tordre в повторных снах в течение многих ночей...
Я попробовал научить ее играть в теннис, дабы иметь с нею
больше общих забав; но хотя я в свое время отлично играл,
учителем я оказался прескверным; поэтому, в Калифорнии, я
настоял, чтобы она взяла некоторое число дорогих уроков у
знаменитого бывшего чемпиона, долговязого, морщинистого старика
с целым гаремом мячиковых мальчиков. Вне площадки он казался
ужасной развалиной, но иногда во время урока, когда для
продления обмена, он позволял себе удар, чистый, как кактусовый
цветок, и со струнным звоном возвращал мяч ученице, эта
божественная смесь нежной точности и державной мощи напоминала
мне, что тридцать лет тому назад, в Канн, я видел, как именно он
в пух разбил великого Гобера! До того, как она стала заниматься
с ним, я думал, что она никогда не научится играть. На
какой-нибудь отельной площадке я, бывало, тренировал мою
бездарную девочку, - и передо мной возникали те далекие дни,
когда при сильном горячем ветре, в вихре пыли, в тумане странной
усталости, я давал мяч за мячом веселой, невииной, изящной
Аннабелле (блеск браслетки, плисированная юбочка, черная
бархатка вокруг лба). Каждое мое слово, каждый настойчивый совет
только усугубляли угрюмую злобу Лолиты. Странно сказать, нашим
упражнениям она предпочитала - по крайней мере, до приезда в
Калифорнию - бесформенный перешлеп (и бесконечные поиски мячей)
с тоненькой, слабенькой, но удивительно хорошенькой - в стиле
ange gauche - сверстницей. В качестве зрителя, всегда готового
оказать помощь, я подходил к этой чужой девочке и вдыхал ее
легкий мускусный запах, пока трогал ее голую руку и держал ее за
кисть с выдающейся косточкой или перемещал туда-сюда напором
ладони ее прохладную ногу, чтобы добиться лучшей постановки для
удара слева. Тем временем Ло, нагнувшись вперед, с
солнечно-русыми волосами, падающими через лицо, вбивала ракету,
как трость калеки, в землю и испускала страшный крик отвращения,
вызванного моим вмешательством. Я оставлял их в покое и, сидя в
стороне, с шелковым шарфом вокруг шеи, продолжал на них смотреть
и сравнивать их телодвижения. Было это в южной Аризоне, кажется,
где зимние дни с ленцой, с теплым исподом. Неуклюжая Лолиточка
промахивалась и ругалась или попадала примитивной подачей в
сетку и в отчаянии поднимала к небу ракету, показывая влажный,
блестящий молодой пух под мышкой, между тем как ее еще более
нелепая и не менее прелестная партнерша прилежно кидалась на
каждый мяч и все всегда мазала; но обе они развлекались
необычайно и ясными, звенящими голосами, не переставая, вели
точный счет в этой своей бессмысленной игре.
Помню, я как-то предложил достать им холодных напитков:
поднялся по гравием посыпанной тропинке и вернулся, неся два
высоких стакана ананасного сока, с газированной водой и янтарным
льдом. Вдруг я почувствовал пустоту в груди и остановился:
девочек не было на площадке. Я наклонился, чтобы поставить
стаканы на скамью - и почему-то с какой-то ледяной ясностью
увидел лицо только что убитой Шарлотты. Я огляделся, и мне
показалось, что мелькнула фигура Лолиты в белых трусиках,
удалявшаяся сквозь пятнистую тень по садовой дорожке в
сопровождении высокого мужчины, который нес две ракеты. Я
ринулся за ними, но когда я стал пробиваться с треском через
кустарник, то увидел, в вариантном поле зрения (как если бы
линия жизни то и дело раздваивалась), мою Лолиту в длинных
штанах и ее подругу в трусиках, шагающих взад и вперед по
плевелистой полянке и хлещущих ракетами по кустам в
беспорядочных поисках последнего потерянного мяча.
Перебирать эти светлые мелочи побуждает меня главным
образом желание доказать моим судьям, что я прямо из сил
выбивался, чтобы доставить моей Лолите всевозможные
удовольствия. Как восхитительно было видеть ее, ребенка,
показывающей другому ребенку одно из немногих своих достижений,
например, особый способ прыгать со скакалкой! Меньшая нимфетка,
прозрачно-бледная красотка с незагорелыми лопатками, держа
правой рукой кисть левой за спиной, смотрела во все глаза - KRK
смотрело и павлиное солнце, лежавшее на гравии под цветущими
деревьями, посреди моего многоочитого рая - смотрела, как моя
веснущатая и вульгарная егоза подпрыгивала, повторяя движения
стольких других играющих девочек, видом которых я так упивался
на испещренных солнцем, обильно политых, свеже пахнувших
тротуарах и парапетах древней Европы. Немного погодя, она
возвращала скакалку своей маленькой испанской подруге и в свою
очередь смотрела, наблюдая за повторением урока, иногда отводя
волосы со лба, или складывая на груди руки и наступая носком
судной ноги на подъем другой, или легко опустив руки на свои еще
мальчишеские бедра, и я шел проверить, канчили ли наконец
проклятые метельные горничные убирать наш коттедж; убедившлсь в
этом, я на прощание ласково кивал застенчивой,черноволосой
девочке - пажу моей принцессы - и, отеческим жестом глубоко
запустив пальцы под кудри Лолиточки, а затем нежно, но крепко
обхватив ее за шею, вел мою артачившуюся детку в наш укромный
домик для быстрого сопряжения перед обедом.
"Чья это кошка так расцарапала вас, бедного?" восклицала
спелая, мясистая, красивая женщина - отталкивающего для меня
типа, из тех, которым я всегда особенно нравился, - обращаясь ко
мне за табль-д'отом в "большом доме" во время обеда, после
которого должны были качаться обещанные Лолите танцы. Вот почему
я старался держаться подальше от людей, между тем как Лолита,
напротив, делала все возможное, чтобы вовлечь в свою орбиту
наибольшее число потенциальных свидетелей.
Она, образно говоря, виляла хвостиком - и даже всем своим
маленьким задом, как это делают сучки - когда, бывало, к нам
подсыпался осклабившийся незнакомец и заводил бодрый разговор,
исходя из сравнения географических данных на номерных знаках
наших машин: "Далеко же вы заехали!" Любознательные родители,
желая выключать из Лолиты что-нибудь обо мне, предлагали ей
пойти с их детьми в кино, но я всегда за нее отказывался. Мы с
ней несколько раз едва не попались. Каскады клозетов
преследовали меня, конечно, во всех наших караван-сараях; но я
никогда не представлял себе, до чего тонки эти вафельные
перегородки в мотелях "соединенного" типа, покуда, както
вечером, после слишком громких с моей стороны стонов
наслаждения, мужское покашливание за стеной заполнило паузу
столь же отчетливо, как если бы я сам прочистил горло; а на
другое утро, пока я пил утреннее кофе в молочном баре (Лолита
всегда спала поздно и любила, чтобы я ей приносил кувшинчик
горячего кофе в постель), мой давешний сосед, пожилой дурак в
безрамных очках на длинном добродетельном носу и с
профессиональносоюзным значком в петлице, изловчился преспокойно
втянуть меня в беседу, в течение которой поинтересовался, не
встает ли моя "супружница" столь же неохотно, как и его, когда
не находится дома на ферме; и если бы не душило меня сознание
чудовищной опасности, я бы извлек много удовольствия из
странного, удивленного выражения, появившегося на его тонкогубом
обветренном лице, когда я лаконично ответил, сползая с высокого
табурета, что "я, слава Богу, вдов".
Как сладостно было приносить ей это кофе - и не давать его
ей, покуда она не исполнит своей утренней обязанности! Каким я
был вдумчивым другом, каким страстным отцом, каким внимательным
педиатром, обслуживавшим все телесные нужды моей полубрюнеточки!
Упрекаю природу только в одном - в том, что я не мог, как
хотелось бы, вывернуть мою Лолиту наизнанку и приложить жадные
губы к молодой маточке, неизвестному сердцу, перламутровой
печени, морскому винограду легких, чете миловидных почек! В
особенно тропические дни, в липкой духоте коттеджа, мне
нравилось прохладное ощущение кожаного сиденья кресла под моей
массивной наготой. Я держал ее у себя на коленях. Она сидела,
как обыкновеннейший ребенок, ковыряя в носу, вся поглощенная
легким чтением в приложении к газете, с-.оль же равнодушная к
проявлению моего блаженства, как если бы это был случайный
предмет, на который она села - башмак, например, или кукла, или
рукоятка ракеты - и который она не вынимала из-под себя просто
по лени. Глазами она прослеживала приключения своих любимых
персонажей на страничке юмора (среди них была хорошо
нарисованная неряха-девчонка в белых носочках, скуластенькая и
угловатая, которой я сам не прочь был бы насладиться). Любила
изучать подробности на Фотографиях фатальных автомобильных
столкновений. Никогда не сомневалась в реальности места, времени
и обстоятельств, будто бы относившихся к рекламным снимкам
голоногих красавиц. И до странности увлекалась портретами
провинциальных невест, некоторые из которых были в полном
венчальном облачении, с букетами в руках и очками на носу.
На нее садилась муха и прогуливалась в окрестностях ее
пупочка или принималась исследовать нежные, бледные венчики
сосцов. Она пыталась поймать ее в кулак (Шарлоттин способ) и
затем обращалась к отделу "Посмотрим, насколько вы
сообразительны".
"Посмотрим, насколько вы сообразительны. Думаете ли вы, что
было бы меньше преступлений против нравственности, если бы
девочки придерживались некоторых правил. Не играли бы поблизости
общественных уборных. Не принимали бы ни сластей от чужих, ни
предложения "прокатиться". Записывали бы номер автомобиля,
подобравшего их..."
"...и фабричную марку сластей", подсказал я.
Она продолжала, отодвигая щеку от моей наступавшей щеки (и
это был, заметь, еще легкий день, о мой читатель!) -
"Если нет у тебя карандаша, но ты уже умеешь читать -"
"Мы", вставил я шутливо, "средневековые мореходы, положили
в эту бутылку..."
"Если", повторила она, "у тебя нет карандаша, но если ты
уже умеешь читать и писать - вот что он хочет сказать, понимаешь
теперь, балда? - то попробуй нацарапать номер на земле при
дороге..."
..."своими коготками, Лолита".
3
Она вошла в мою страну, в лиловую и черную Гумбрию, с
неосторожным любопытством; она оглядела ее с
пренебрежительно-неприязненной усмешкой; и теперь мне казалось,
что она была готова отвергнуть ее с самым обыкновенным
отвращением. Никогда не вибрировала она под моими перстами, и
визгливый окрик ("что ты, собственно говоря, делаешь?") был мне
единственной наградой за все старания ее растормошить. Чудесному
миру, предлагаемому ей, моя дурочка предпочитала пошлейший
фильм, приторнейший сироп. Подумать только, что выбирая между
сосиской и Гумбертом - она неизменно и беспощадно брала в рот
первое. Не помню, упомянул ли я название бара, где я завтракал,
в предыдущей главке? Он назывался так: "Ледяная Королева".
Улыбаясь не без грусти, я сказал Лолите: "А ты - моя ледяная
принцесса". Она не поняла этой жалкой шуточки.
О, не хмурься, читатель! Я вовсе не стремлюсь создать
впечатление, что мне не давалось счастье. Милый читатель должен
понять, что странник, обладающий нимфеткой, очарованный и
порабощенный ею, находится как бы за пределом счастья! Ибо нет
на земле второго такого блаженства, как блаженство нежить
нимфетку. Оно "вне конкурса", это блаженство, оно принадлежит к
другому классу, к другому порядку чувств. Да, мы ссорились, да,
она бывала прегадкой, да, она чинила мне всякие препятствия, но
невзирая на ее гримасы, невзирая на грубость жизни, опасность,
ужасную безнадежность, я все-таки жил на самой глубине
избранного мной рая - рая, небеса которого рдели как адское
пламя, - но все-таки, рая.
Иной опытный психиатр, который сейчас изучает мой труд - и
которого д-р Гумберт успел погрузить, надеюсь, в состояние
кроличьего гипноза - несомненно очень хотел бы, чтобы рассказчик
повез свою Лолиту на берег моря и там бы нашел по крайней мере
"гратификацию" давнего позыва, а именно избавление от
"подсознательного" наваждения незавершенного детского романа с
изначальной маленькой мисс Ли.
Что ж, товарищ доктор, позвольте вам сказать, что я
действительно искал пляжа, хотя должен вдобавок признаться, что
к тому времени, как мы добрались до этого миража серой воды, моя
спутница уже подарила мне столько услад, что мечта о "Приморском
Королевстве", о "Сублимированной Ривьере" и тому подобном давно
перестала быть глубинным порывом и свелась к рассудочной погоне
за чисто теоретическим переживанием. Эдгаровы ангелы это знали -
и устроили дело соответствующим образом. Посещение вполне
убедительного лукоморья на Атлантической стороне оказалось
вконец испорченным скверной погодой: тяжелое, промозглое небо,
илистые волны, присутствие необъятного, хоть и вполне заурядного
тумана - что могло дальше отстоять от четких чар, от лазоревой
обстановки и ручных обстоятельств моего средиземнсморского
приключения? Два-три полутропических пляжа на Мексиканском
Заливе были достаточно солнечны, но усыпаны ядовитыми,
звездистыми или студенистыми тварями, и обдуваемы ураганным
ветром. Наконец, на калифорнийском побережьи, против призрака
Тихого Океана, я нашел особый род уединения в пещере, до которой
доносились, с отрезка пляжа за гнилыми деревьями, вопли
нескольких девочек-скаутов, купавшихся впервые при сильном
прибое; но туман нависал как мокрое одеяло, песок был неприятно
зернистый и клейкий, и Лолита вся покрылась гусиной кожей и
зернами песка, и (единственный раз в жизни!) я имел к ней не
больше влечения, чем к ламантину. Однако мои ученые читатели,
может быть, воспрянут духом, когда я объясню им, что, даже ежели
бы мы набрели где-нибудь на отзывчивый к нам морской бережок,
было бы поздно, ибо мое настоящее "освобождение" пришло гораздо
раньше: в тот миг, именно, когда Аннабелла Гейз, она же Долорес
Ли, она же Лолита, явилась мне, смугло-золотая, на коленях, со
взглядом, направленным вверх, на той убогой веранде, в
фиктивной, нечестной, но отменно удачной приморской комбинации
(хотя ничего не было по соседству, кроме второсортного озера).
На этом закончу перечень особых ощущений, зависевших, если
не происходивших, от постулатов современной психиатрии. Посему я
отказался и заставил Лолиту отказаться от пляжей, которые только
наводили уныние, если были пустынны, или слишком были населены,
если их обливало солнце. С другой же стороны, меня еще
преследовали воспоминания о моих безнадежных скитаниях в
городских парках Европы, а потому я не переставал интересоваться
возможностью любовных игр под открытым небом и искать подходящих
мест на том "лоне природы", где я некогда претерпел столько
постыдных лишений. Судьба и тут мне перечила. Разочарования,
которые я теперь хочу зарегистрировать (тихонько отклоняя мою
повесть в сторону тех беспрестанных рисков и страхов, которые
сопровождали мое счастье), никак не должны бросать тень на
американскую глушь - лирическую, эпическую, трагическую, но
никогда не похожую на Аркадию. Она прекрасна, душераздирающе
прекрасна, эта глушь, и ей свойственна какая-то большеглазая,
никем не воспетая, невинная покорность, которой уже нет у
лаковых, крашеных, игрушечных швейцарских деревень и вдоволь
прославленных Альп. Бесчисленные любовники лежали в обнимку,
целуясь, на ровном газоне горных склонов Старого Света, на
пружинистом, как дорогой матрац, мху, около удобного для
пользования, гигиенического ручейка, на грубых скамьях под
украшенными вензелями дубами и в столь многих Лачугах под сенью
столь многих буковых лесов. Но в американской глуши любитель
вольного воздуха не найдет таких удобных возможностей предаться
самому древнему из преступлений и забав. Ядовитые растения ожгут
ягодицы его возлюбленной, безыменные насекомые в зад ужалят его;
острые частицы лесного ковра уколют его в коленища, насекомые
ужалят ее в коленки; и всюду кругом будет стоять непрерывный
шорох потенциальных змей - что говорю, полувымерших драконов! -
между тем как похожие на крохотных крабов семена хищных цветов
прилепляются, в виде мерзкой изумрудной корки, равно и к черном
...Закладка в соц.сетях
