Жанр: Классика
Лолита
...ом пиру, в веселом мае месяце. Когда же Петрарка безумно
влюбился в свою Лаурину, она была белокурой нимфеткой двенадцати
лет, бежавшей на ветру, сквозь пыль и цветень, сама как летящий
цветок, среди прекрасной равнины, видимой с Воклюзских холмов.
Но давайте будем чопорными и культурными. Гумберт Гумберт
усердно старался быть хорошим. Ей-Богу, старался. Он относился
крайне бережно к обыкновенным детям, к их чистоте, открытой
обидам, и ни при каких обстоятельствах не посягнул бы на
невинность ребенка, если была хотя бы отдаленнейшая возможность
скандала. Но как билось у бедняги сердце, когда среди невинной
детской толпы он замечал ребенка-демона, "enfant charmante et
fourbe" - глаза с поволокой, яркие губы, десять лет каторги,
коли покажешь ей, что глядишь на нее. Так шла жизнь. Гумберт был
вполне способен иметь сношения с Евой, но Лилит была той, о ком
он мечтал. Почкообразная стадия в развитии грудей рано (в 10
7/10 лет) наступает в череде соматических изменений,
сопровождающих приближение половой зрелости. А следующий
известный нам признак - это первое появление (в 11 2/10 лет)
пигментированных волосков. Моя чашечка полным-полна блошек.
Кораблекрушение. Коралловый остров. Я один с озябшей дочкой
утонувшего пассажира. Душенька, ведь это только игра! Какие
чудесные приключения я, бывало, воображы, сидя на твердой скамье
в городском парке и притворяясь погруженным в мреющую книгу.
Вокруг мирного эрудита свободно резвились нимфетки, как если бы
он был приглядевшейся парковой статуей или частью светотени под
старым деревом. Как-то раз совершенная красотка в шотландской
юбочке с грохотом поставила тяжеловооруженную ногу подле меня на
скамейку, дабы окунуть в меня свои голые руки и затянуть ремень
роликового конька - и я растворился в солнечных пятнах, заменяя
книжкой фиговый лист, между тем как ее русые локоны падали ей на
поцарапанное колено, и древесная тень, которую я с нею делил,
пульсировала и таяла на ее икре, сиявшей так близко от моей
хамелеоновой щеки. Другой раз рыжеволосая школьница повисла надо
мною в вагоне метро, и оранжевый пушок у нее под мышкой был
откровением, оставшимся на много недель у меня в крови. Я бы мог
пересказать немало такого рода односторонних миниатюрных
романов. Окончание некоторых из них бывало приправлено адовым
снадобием. Бывало, например, я замечал с балкона ночью, в
освещенном окне через улицу, нимфетку, раздевающуюся перед
услужливым зеркалом. В этой обособленности, в этом отдалении
видение приобретало невероятно пряную прелесть, которая
заставляла меня, балконного зрителя, нестись во весь опор к
своему одинокому утолению. Но с бесовской внезапностью нежный
узор наготы, уже принявший от меня дар поклонения, превращался в
озаренный лампой отвратительно голый локоть мужчины в исподнем
белье, читающего газету у отворенного окна в жаркой, влажной,
безнадежной летней ночи.
Скакание через веревочку. Скакание на одной ноге по
размеченной мелом панели. Незабвенная старуха в черном, которая
сидела рядом со мной на парковой скамье, на пыточной скамье
моего блаженства (нимфетка подо мной старалась нащупать
укатившийся стеклянный шарик), и которая спросила меня - наглая
ведьма - не болит ли у меня живот. Ах, оставьте меня в моем
зацветающем парке, в моем мшистом саду. Пусть играют они вокруг
меня вечно, никогда не взрослея.
б
Кстати: я часто спрашивал себя, что случалось с ними потом, с
этими нимфетками. В нашем чугунно-решетчатом мире причин и
следствий, не могло ли содрогание, мною выкраденное у них,
отразиться на их будущем? Вот, была моей - и никогда не узнает.
Хорошо. Но не скажется ли это впоследствии, не напортил ли я ей
как-нибудь в ее дальнейшей судьбе тем, что вовлек ее образ в
свое тайное сладострастие? О, это было и будет предметом великих
и ужасных сомнений!
Я выяснил, однако, во что они превращаются, эти обаятельные,
сумасводящие нимфетки, когда подрастают. Помнится, брел я как-то
под вечер по оживленной улице, весною, в центре Парижа.
Тоненькая девушка небольшого роста прошла мимо меня скорым
тропотком на высоких каблучках; мы одновременно оглянулись; она
остановилась, и я подошел к ней. Голова. ее едва доходила до
моей нагрудной шерсти; личико было круглое, с ямочками, какое
часто встречается у молодых француженок. Мне понравились ее
длинные ресницы и жемчужно-серый tailleur, облегавший ее юное
тело, которое еще хранило (вот это-то и было нимфическим эхом,
холодком наслаждения, взмывом в чреслах) что-то детское,
примешивавшееся к профессиональному frbtillement ее маленького
ловкого зада. Я осведомился о ее цене, и она немедленно ответила
с музыкальной серебряной точностью (птица - сущая птица!):
"Cent". Я попробовал поторговаться, но она оценила дикое глухое
желание у меня в глазах, устремленных с такой высоты на ее
круглый лобик и зачаточную шляпу (букетик да бант): "Tant pis",
- произнесла она, перемигнув, и сделала вид, что уходит. Я
подумал: ведь всего три года тому назад я мог видеть, как она
возвращается домой из школы! Эта картина решила дело. Она повела
меня вверх по обычной крутой лестнице с обычным сигналом звонка,
уведомлямщим господина, не желающего встретить другого
господина, что путь свободен или несвободен - унылый путь к
гнусной комнатке, состоящей из кровати и биде. Как обычно, она
прежде всего потребовала свой petit cadeau, и, как обычно, я
спросил ее имя (Monique) и возраст (восемнадцать). Я был отлично
знаком с банальными ухватками проституток: ото всех них слышишь
это dixhuit - четкое чирикание с ноткой мечтательного обмана,
которое они издают, бедняжки, до десяти раз в сутки. Но в данном
случае было ясно, что Моника скорее прибавляет, чем убавляет
себе годика два. Это я вывел из многих подробностей ее
компактного, как бы точеного и до странности неразвитого тела.
Поразительно быстро раздевшись, она постояла с минуту у окна,
наполовину завернувшись в мутную кисею занавески, слушая с
детским удовольствием (что в книге было бы халтурой) шарманщика,
игравшего в уже налитом сумерками дворе. Когда я осмотрел ее
ручки и обратил ее внимание на грязные ногти, она проговорила,
простодушно нахмурясь: "Oui, се n'est pas bien", - и пошла было
к рукомойнику, но я сказал, что это неважно, совершенно неважно.
Со своими подстриженными темными волосами, светло-серым взором и
бледной кожей она была исключительно очаровательна. Бедра у нее
были не шире, чем у присевшего на корточки мальчика. Более того,
я без колебания могу утверждать (и вот, собственно, почему я так
благодарно длю это пребывание с маленькой Моникой в
кисейно-серой келье воспоминания), что из тех восьмидесяти или
девяноста шлюх, которые в разное время по моей просьбе мною
занимались, она была единственной, давшей мне укол истинного
наслаждения. "Il etait malin, celui, qui а invente се truc-la",
любезно заметила она и вернулась в одетое состояние с той же
высокого стиля быстротой, с которой из него вышла.
Я спросил, не даст ли она мне еще одно, более основательное,
свидание в тот же вечер, и она обещала встретить меня около
углового кафэ, прибавив, что в течение всей своей маленькой
жизни никогда еще никого не надула. Мы возвратились в ту же
комнату. Я не мог удержаться, чтобы не сказать ей, какая она
хорошенькая, на что она ответила скромно: "Tu es bien gentil de
dire са", - а потом, заметив то, что я заметил сам в зеркале,
отражавшем наш тесный Эдем, а именно: ужасную гримасу нежности,
искривившую мне рот, исполнительная Моника (о, она несомненно
была в свое время нимфеткой!) захотела узнать, не стереть ли ей,
avant qu'on se couche, слой краски с губ на случай, если захочу
поцеловать ее. Конечно, захочу. С нею я дал себе волю в большей
степени, чем с какой-либо другой молодой гетерой, и в ту ночь
мое последнее впечатление от Моники и ее длинных ресниц отзывает
чем-то веселым, чего нет в других воспоминаниях, связанных с
моей унизительной, убогой и угрюмой половой жизнью. Вид у нее
был необыкновенно довольный, когда я дал ей пятьдесят франков
сверх уговора, после чего она засеменила в ночную апрельскую
морось с тяжелым Гумбертом, валившим следом за ее узкой спиной.
Остановившись перед витриной, она произнесла с большим смаком:
"Je vais m'acheter des bas!" - и не дай мне Бог когда-либо
забыть маленький лопающийся звук детских губ этой парижаночки на
слове "bas", произнесенном ею так сочно, что "а" чуть не
превратилось в краткое бойкое "о".
Следующее наше свидание состоялось на другой день, в два
пятнадцать пополудни у меня на квартире, но оно оказалось менее
удовлетворительным: за ночь она как бы повзрослела, перешла в
старший класс и к тому же была сильно простужена. Заразившись от
нее насморком, я отменил четвертую встречу - да, впрочем, и рад
был прервать рост чувства, угрожавшего обременить меня
душераздирающими грезами и вялым разочарованием. Так пускай же
она останется гладкой тонкой Моникой - такой, какою она была в
продолжение тех двух-трех минут, когда беспризорная нимфетка
просвечивала сквозь деловитую молодую проститутку.
Мое недолгое с нею знакомство навело меня на ряд мыслей,
которые верно покажутся довольно очевидными читателю, знающему
толк в этих делах. По объявлению в непристойном журнальчике я
очутился, в один предприимчивый день, в конторе некоей Mlle
Edith, которая начала с того, что предложила мне выбрать себе
спутницу жизни из собрания довольно формальных фотографий в
довольно засаленном альбоме ("Regardez-moi cette belle brune?" -
уже в подвенечном платье). Когда же я оттолкнул альбом и
неловко, с усилием, высказал свою преступную мечту, она
посмотрела на меня, будто собираясь меня прогнать. Однако,
поинтересовавшись, сколько я готов выложить, она соизволила
обещать познакомить меня с лицом, которое "могло бы устроить
дело". На другой день астматическая женщина, размалеванная,
говорливая, пропитанная чесноком, с почти фарсовым
провансальским выговором и черными усами над лиловой губой,
повела меня в свое собственное, по-видимому, обиталище и там,
предварительно наделив звучным лобзанием собранные пучком
кончики толстых пальцев, дабы подчеркнуть качество своего
лакомого, как розанчик, товара, театрально отпахнула занавеску,
за которой обнаружилась половина, служившая по всем признакам
спальней большому и нетребовательному семейству; но на сцене
сейчас никого не было, кроме чудовищно упитанной, смуглой,
отталкивающе некрасивой девушки, лет по крайней мере пятнадцати,
с малиновыми лентами в тяжелых черных косах, которая сидела на
стуле и нарочито няньчила лысую куклу. Когда я отрицательно
покачал головой и попытался выбраться из ловушки, сводня,
учащенно лопоча, начала стягивать грязно-серую фуфайку с бюста
молодой великанши, а затем, убедившись в моем решении уйти,
потребовала "son argent". Дверь в глубине комнаты отворилась, и
двое мужчин, выйдя из кухни, где они обедали, присоединились к
спору. Были они какого-то кривого сложения, с голыми шеями,
чернявые; один из них был в темных очках. Маленький мальчик и
замызганный, колченогий младенец замаячили где-то за ними. С
наглой логичностью, присущей кошмарам, разъяренная сводня,
указав на мужчину в очках, заявила, что он прежде служил в
полиции - так что лучше, мол, раскошелиться. Я подошел к Марии
(ибо таково было ее звездное имя), которая к тому времени
преспокойно переправила свои грузные ляжки со стула в спальне на
табурет за кухонным столом, чтобы там снова приняться за суп, а
младенец между тем поднял с полу ему принадлежавшую куклу. В
порыве жалости, сообщавшей некий драматизм моему идиотскому
жесту, я сунул деньги в ее равнодушную руку. Она сдала мой дар
экс-сыщику, и мне было разрешено удалиться.
7
Я не знаю, был ли альбом свахи добавочным звеном в ромашковой
гирлянде судьбы - но, как бы то ни было, вскоре после этого я
решил жениться. Мне пришло в голову, что ровная жизнь, домашний
стол, все условности брачного быта, профилактическая
однообразность постельной деятельности и - как знать - будущий
рост некоторых нравственных ценностей, некоторых чисто духовных
эрзацев, могли бы помочь мне - если не отделаться от порочных и
опасных позывов, то по крайней мере мирно с ними справляться.
Небольшое имущество, доставшееся мне после кончины отца (ничего
особенного - "Мирану" он давно продал) в придачу к моей
поразительной, хоть и несколько брутальной, мужской красоте,
позволило мне со спокойной уверенностью пуститься на
соответствующие поиски. Хорошенько осмотревшись, я остановил
свой выбор на дочери польского доктора: добряк лечил меня от
сердечных перебоев и припадков головокружения. Иногда мы с ним
играли в шахматы; его дочь смотрела на меня из-за мольберта и
мной одолженные ей глаза или костяшки рук вставляла в ту
кубистическую чепуху, которую тогдашние образованные барышни
писали вместо персиков и овечек. Позволю себе повторить тихо, но
внушительно: я был, и еще остался, невзирая на свои бедствия,
исключительным красавцем, со сдержанными движениями, с мягкими
темными волосами и как бы пасмурной, но тем более
привлекательной осанкой большого тела. При такой мужественности
часто случается, что в удобопоказуемых чертах субъекта
отражается что-то хмурое и воспаленное, относящееся до того, что
ему приходится скрывать. Так было и со мной. Увы, я отлично
знал, что мне стоит только прищелкнуть пальцами, чтобы получить
любую взрослую особу, избранную мной; я даже привык оказывать
женщинам не слишком много внимания, боясь именно того, что та
или другая плюхнется, как налитой соком плод, ко мне на холодное
лоно. Если бы я был, что называется, "средним французом", охочим
до разряженных дам, я легко бы нашел между обезумелыми
красавицами, плескавшими в мою угрюмую скалу, существо
значительно более пленительное, чем моя Валерия. Но в этом
выборе я руководился соображениями, которые по существу
сводились - как я слишком поздно понял - к жалкому компромису. И
все это только показывает, как ужасно глуп был бедный Гумберт в
любовных делах.
Хоть я говорил себе, что мне всего лишь нужно сублимированное
pot-au-feu и живые ножны, однако то, что мне нравилось в
Валерии, это была ее имперсонация маленькой девочки. Она
прикидывалась малюткой не потому, что раскусила мою тайну: таков
был просто ее собственный стиль - и я попался. На самом деле
этой девочке было по крайней мере под тридцать (никогда я не мог
установить ее точный возраст, ибо даже ее паспорт лгал), и она
давно уже рассталась со своей девственностью при
обстоятельствах, менявшихся по настроению ее памяти. Я же, со
своей стороны, был наивен, как только может быть наивен человек
с сексуальным изъяном. Она казалась какой-то пушистой и резвой,
одевалась 6 la gamine, щедро показывала гладкие ноги, умела
подчеркнуть белизну подъема ступни черным бархатом туфельки, и
надувала губки, и переливалась ямочками, и кружилась в
тирольской юбке, и встряхивала короткими белокурыми волосами
самым что ни на есть трафаретным образом.
После краткого обряда в ратуше я привез ее на новую квартиру
и несколько удивил ее тем, что до начала какихлибо нежностей
заставил ее переодеться в простую детскую ночную сорочку,
которую мне удалось украсть из платяного шкафа в сиротском доме.
Брачная ночь выдалась довольно забавная, и моими стараньями дура
моя к утру была в истерике. Но действительность скоро взяла
верх. Обелокуренный локон выявил свой чернявый корешок; пушок
превратился в колючки на бритой голени; подвижный влажный рот,
как я его ни набивал любовью, обнаружил свое мизерное сходство с
соответствующей частью на заветном портрете ее жабоподобной
покойной матушки; и вскоре, вместо бледного уличного подростка,
у Гумберта Гумберта оказалась на руках большая, дебелая,
коротконогая, грудастая и совершенно безмозглая баба.
Это положение длилось с 1935-го года по 1939-ый. Единственным
достоинством Валерии была кротость, и как ни странно, от этого
было уютно в нашей убогой квартирке: две комнатки, дымный вид в
одном окне, кирпичная стена в другом, крохотная кухня, башмачной
формы ванна, в которой я чувствовал себя Маратом, даром что не
было белошеей девочки, чтобы меня заколоть. Мы провели с женой
немало безмятежных вечеров - она, углубившись в свой "Paris
Soir", я, работая за валким столиком. Мы посещали кино,
велодром, боксовые состязания. К ее пресной плоти я обращался
лишь изредка, только в минуты крайней нужды, крайнего отчаяния.
У бакалейщика по ту сторону улицы была маленькая дочка, тень
которой сводила меня с ума; впрочем, с помощью Валерии, я все же
находил некоторые законные исходы из моей фантастической беды.
Что же касается домашнего стола, то мы без слов отставили potau-feu
и питались главным образом в узком ресторанчике с одним
длинным столом на rue Bonaparte, где общая скатерть была в
винных пятнах и преобладал иностранный говор. А в доме рядом
антиквар выставил в загроможденной витрине великолепный,
цветистый - зеленый, красный, золотой и чернильно-синий -
старинный американский эстамп, на котором был паровоз с
гигантской трубой, большими причудливыми фонарями и огромным
скотосбрасывателем, увлекающий свои фиолетовые вагоны в грозовую
степную ночь и примешивающий обильный, черный, искрами
поблескивающий дым к косматым ее тучам.
В них что-то блеснуло. Летом 1939-го года умер мой
американский дядюшка, оставив мне ежегодный доход в несколько
тысяч долларов с условием, что перееду в Соединенные Штаты и
займусь делами его фирмы. Эта перспектива пришлась мне
чрезвычайно по сердцу. Я чувствовал, что моя жизнь нуждается в
встряске. И было еще кое-что: молевые проединки появились в
плюше супружеского уюта. Последнее время я замечал, что моя
толстая Валерия как-то изменилась - выказывает странное
беспокойство, иногда даже нечто вроде раздражения, а это шло
вразрез с установленным характером персонажа, которого ей
полагалось у меня играть. Когда я ее уведомил, что мы скоро
поплывем в Нью-Йорк, она приуныла и задумалась. Была доконая
возня с ее документами. У нее оказался дурацкий Нансенский
паспорт, и получению визы почему-то никак не способствовало
швейцарское гражданство мужа. Я объяснял необходимостью стояния
в хвостах в префектуре и всякими другими неприятностями ее вялое
и неотзывчивое настроение, на которое никак не действовали мои
описания Америки, страны розовых детей и громадных деревьев, где
жизнь будет настолько лучше, чем в скучном, сером Париже.
Однажды утром (ее бумаги были уже почти приведены в порядок)
мы выходили из какого-то официального здания, как вдруг вижу,
что переваливающаяся со мной рядом Валерия начинает энергично и
безмолвно трясти своей болоночной головой. Сначала я на это не
обращал никакого внимания, но затем спросил, почему ей,
собственно, кажется, что там внутри что-то есть? Она ответила
(перевожу с ее французского перевода какой-то славянской
плоскости): "В моей жизни есть другой человек".
Незачем говорить, что мужу не могут особенно понравиться
такие слова. Меня, признаюсь, они ошеломили. Прибить ее тут же
на улице - как поступил бы честный мещанин - было нельзя. Годы
затаенных страданий меня научили самообладанию
сверхчеловеческому. Итак, я поскорее сел с ней в таксомотор,
который уже некоторое время пригласительно полз вдоль панели, и
в этом сравнительном уединении спокойно предложил ей объяснить
свои дикие слова. Меня душило растущее бешенство - о, не потому
чтоб я испытывал какие-либо нежные чувства к балаганной фигуре,
именуемой мадам Гумберт, но потому что никому, кроме меня, не
полагалось разрешать проблемы законных и незаконных
совокуплений, а тут Валерия, моя фарсовая супруга, нахально
собралась располагать по своему усмотрению и моими удобствами и
моею судьбой. Я потребовал, чтоб она мне назвала любовника. Я
повторил вопрос; но она не прерывала своей клоунской болтовни,
продолжая тараторить о том, как она несчастна со мной и что
хочет немедленно со мной разводиться. "Mais qui est-ce?" заорал
я наконец, кулаком хватив ее по колену, и она, даже не
поморщившись, уставилась на меня, точно ответ был так прост, что
объяснений не требовалось. Затем быстро пожала плечом и указала
пальцем на мясистый затылок шофера. Тот затормозил у небольшого
кафэ и представился. Не могу вспомнить его смехотворную фамилию,
но после стольких лет он мне видится еще совсем ясно -
коренастый русак, бывший полковник Белой Армии, пышноусый,
остриженный ежиком. (Таких, как он, не одна тысяча занималась
этим дурацким промыслом в Париже.) Мы сели за столик,
белогвардеец заказал вина, а Валерия, приложив к колену
намоченную салфетку, продолжала говорить - в меня, скорее, чем
со мной: в сей величественный сосуд она всыпала слова с
безудержностью, которой я и не подозревал в ней, причем то и
дело разражалась залпом польских или русских фраз в направлении
своего невозмутимого любовника. Положение получалось абсурдное,
и оно сделалось еще абсурднее, когда таксомоторный полковник, с
хозяйской улыбкой остановив Валерию, начал развивать собственные
домыслы и замыслы. Выражаясь на отвратительном французском
языке, он наметил тот мир любви и труда, в который собирался
вступить рука об руку с малюткой женой. Она же теперь занялась
своей внешностью, сидючи между ним и мной: подкрашивала
выпученные губки, поправляла клевками пальцев (при этом утраивая
подбородок) передок блузки и так далее, а он между тем говорил о
ней, не только как если бы ее не было с нами, но так, как если
бы она была сироткой, которую как раз переводили ради ее же
блага от одного мудрого опекуна к другому, мудрейшему; и хотя
испытываемый мною беспомощный гнев преувеличивал и коверкал,
может быть, все впечатления, я могу поклясться, что полковник
преспокойно советовался со мной по поводу таких вещей, как ее
диета, регулы, гардероб и книжки, которые она уже читала или
должна была бы прочитать. "Мне кажется", говорил он, "ей
понравится "Жан Кристоф" - как вы думаете?" О, он был сущий
литературовед, этот господин Таксович.
Я положил конец его жужжанию тем, что предложил Валерии
уложить свои жалкие пожитки немедленно, на что пошляк полковник
галантно заявил, что охотно сам перенесет их в свою машину.
Вернувшись к исправлению должности, он повез Гумбертов, мосье и
мадам, домой, и во весь путь Валерия говорила, а Гумберт Грозный
внутренне обсуждал с Гумбертом Кротким, кого именно убьет
Гумберт Гумберт - ее, или ее возлюбленного, или обоих, или
никого. Помнится, я однажды имел в руках пистолет,
принадлежавший студенту-однокашнику, в ту пору моей жизни (я,
кажется, об этой поре не упомянул, но это неважно), когда я
лелеял мысль насладиться его маленькой сестрой (необыкновенно
лучистой нимфеткой, с большим черным бантом) и потом
застрелиться. Теперь же я спрашивал себя, стоила ли Валечка (как
ее называл полковник) того, чтобы быть пристреленной, задушенной
или утопленной. У нее были очень чувствительные руки и ноги, и я
решил ограничиться тем, что сделаю ей ужасно больно, как только
мы останемся наедине.
Но этого не суждено было. Валечка - уже к этому времени
проливавшая потоки слез, окрашенные размазанной радугой ее
косметики - принялась набивать вещами коекак сундук, два
чемодана, лопавшуюся картонку, - и желание надеть горные сапоги
и с разбега пнуть ее в круп было, конечно, неосуществимо,
покамест проклятый полковник возился поблизости. Не то, чтобы он
вел себя нагло или что-нибудь в этом роде: напротив, он проявлял
(как бы на боковой сцене того театра, в который меня залучили)
деликатную старосветскую учтивость, причем сопровождал всякое
свое движение неправильно произносимыми извинениями (же деманд
пардон... эске же пуи...) и с большим тактом отворачивался, пока
Валечка сдирала свои розовые штанишки с веревки над ванной; но
мерзавец находился, казалось, одновременно всюду, приспособляя
состав свой к анатомии квартиры, читая мою газету в моем же
кресле, развязывая узлы на веревке, сворачивая себе папиросу,
считая чайные ложечки, посещая уборную, помогая своей девке
завернуть электрическую сушилку для волос (подарок ее отца) и
вынося на улицу ее рухлядь. Я сидел, сложив руки, одним бедром
на подоконнике, погибая от скуки и ненависти. Наконец оба они
вышли из дрожавшей квартиры - вибрация двери, захлопнутой мною,
долго отзывалась у меня в каждом нерве, что было слабой заменой
той заслуженной оплеухи наотмашь по скуле, которую она бы
получила на экране по всем правилам теперешних кинокартин.
Неуклюже играя свою роль, я прошествовал в ванную, дабы
проверить, не увезли ли они моего английского одеколона; не
...Закладка в соц.сетях
