Жанр: Классика
В лесах 1
...ством. То были московские произведения, изображавшие апокалипсические
деяния антихриста, видение святым Макарием беса в тыквах, распятие плоти во образе монаха
с замком на устах, хождение Феодоры по мытарствам и другие сказанья византийского склада.
И на каждой картине непременно бес сидит... Ни одной, где бы не был намалеван хоть
маленький чертенок...
- Так вы и в Белой Кринице побывали!.. Вот как!.. - молвила Манефа, прочитав
письма. - Петр Спиридоныч пишет, что вы многое мне на словах перескажете... Рада вас
слушать, Василий Борисыч... Побеседуем, а теперь покаместь перед чайком-то... настоечки
рюмочку, не то мадерки не прикажете ли?.. Покорно прошу...
Василий Борисыч хватил какой-то девятисильной (Девятисильною зовут настойку на
траве девесиле.) и откромсал добрый ломоть паюсной икры. За девичьими гулянками да за
пением божественных псальм совсем забыл он, что в тот день путем не обедал. К вечеру пронял
голод московского посланника. Сделал Василий Борисыч честь донскому балыку, не отказал в
ней ветлужским груздям и вятским рыжикам, ни другому, что доброго перед ним
гостеприимной игуменьей было наставлено.
- Давно ль из Москвы? - спросила его Манефа.
- Давненько, матушка, я с Москвы-то съехал, - отвечал Василий Борисыч.Еще на
четвертой неделе... Дороги - не приведи господи! Через Волгу пешком переходили...
Страстную и праздники в Оленеве взял. У матушки Маргариты?спросила Манефа. У нее,
матушка... еще у матери Фелицаты погостил, - ответил Василий Борисыч. - К
австрийскому-то священству склонных обителей в Оленеве только и есть.
- И у нас склонных не много, - заметила Манефа. - Наши да Жженины, Бояркины да
Московкины - вот и все... Из захудалых обителей еще кой-какие старицы... А по другим
скитам и того нет. В Улангере только мать Юдифа маленько склонна...
- А в Чернухе? - помолчав, спросил Василий Борисыч.
- Разве самое малое число, - ответила Манефа. - А по деревням и слышать не хотят.
- Слепотствуют, - молвил Василий Борисыч. - Народ темный, непонимающий.
- Не слепота, Василий Борисыч, соблазн от австрийского священства больше отводит
людей, - сказала Манефа. - Вам, московским, хорошо: вы на свету живете. Не грех бы иной
раз и об нас подумать. А вы только совесть маломощных соблазнами мутите.
- Какие же соблазны, матушка?.. Кажись, от Москвы соблазнов никогда не бывало, -
возразил Василий Борисыч, зорко посматривая на Манефу.
- По письму Петра Спиридоныча, что про вас пишет, да опять же наслышана будучи про
вас от батюшки Ивана Матвеича (Беглый поп по фамилии Ястребов, живший на Рогожском
кладбище и пользовавшийся большим уважением старообрядцев.) да от матушки Пульхерии, не
обинуясь всю правду буду говорить тебе, Василий Борисыч... О чем по нашим Палестинам
заикнуться не след, и про то скажу, - с заметным волненьем заговорила Манефа. Ее голос
дрожал негодованьем, но говорила она сдержанно, ни на волос не нарушая обычной
величавости. Царицей смотрела.
- Что ж такое, матушка? - тревожно спросил игуменью Василий Борисыч.Скажите,
господа ради.
Издали зачну, с чего все дело началось, - сказала Манефа. - По письмам батюшки
Ивана Матвеича склонились было мы австрийское священство принять. Много было
противностей от слабых совестей, много было и шатости... Трости, ветром колеблемы, здешние
люди!.. но господу помогающу, склонила я, убогая, обитель нашу к приятию и другие немногие
обители, в Оленеве матушку Маргариту, матушку Фелицату, в Улангере матушку Юдифу.
И сначала духовно мы ликовали, Василий Борисыч: наконец-то, говорили, явися
благодать божия, спасительная всем человекам... Не нарадовались господню смотрению... Что
же?.. Слышим, на Москве закипели раздоры, одни толкуют: "Неправилен митрополит, -
обливанец", другие богом заклинают, что крещен в три погружения... Кому верить? Кого
послушать?.. У нас по лесам народ темный, силы писания не разумеет, а новшества страшится,
дабы в чем не погрешить... Сколько было молвы, сколько шатости!.. Рассказать невместимо...
Я, убогая, говорила тогда: "Потерпите, други любезные, потерпите самое малое время, явит
господь благодать свою, не предайте слуха словесам мятежным..." И по милости господней
удержала...
- Знают на Москве про старания ваши, матушка, - прервал было Василий Борисыч.
- Славы, друг, не ищу...- вспыхнула Манефа. - Что делаю, господа ради делаю, не
ради вашей суетной Москвы.
- Праведное дело, матушка, - вполголоса заметил смешавшийся немного Василий
Борисыч.
Величаво, но едва заметно склонила Манефа голову, как бы в знак согласия. Затем,
отчеканивая каждое слово, продолжала:
- А скажи по совести, чем нам пособила Москва?..
- Что ж, матушка, кажется, не были оставлены, - промолвил Василий Борисыч.
- Не про деньги речь, - с усмешкой презренья прервала его Манефа. - Про духовное у
тебя спрашиваю. Чем поддержали меня?.. Соблазнами?
- Да какими же, матушка, соблазнами? - с робким удивленьем спросил Василий
Борисыч.
- Сколько годов душевным гладом томимы были мы без священника?.. Писали, писали
на Москву: "Пришлите пастыря", - ни ответа, ни привета... Ну, вот и дождались...
- Отца Михаила? - сказал Василий Борисыч.
- Да, Михаилу Корягу... По нашим местам так его величают, - отвечала Манефа. -
Он-от и есть камень соблазна для здешнего христианства.
- Человек начитанный, сказывали, постный, - заметил Василий Борисыч.
- Постный-от он постный, только не пиюще, не ядуще, а пенязи беруще,с усмешкой
молвила Манефа.
- Где ж бессребреника достать, матушка? Сытых глаз что-то ноне не видится, - сказал
Василий Борисыч.
- А чин на нем какой положон? - возразила Манефа. - Благодать, друг мой Василий
Борисыч, не репа, за деньги ее не стать продавать... Коряга - стяжатель... Пальцем без денег
не двинет... Да еще торгуется... Намедни просят его болящего исправить, а он: "Сколько
дашь?" Посулили полтину, народ бедный - больше дать не под силу, а Коряга: "За полтину,
говорит, я тебе и господи помилуй не скажу"... Так-то, друг!.. Вот каким пастырем нас Москва
наградила... В Апостоле-то что писано про Симона, восхотевша на сребре благодать стяжати?..
А?.. Ну-ка, скажи... Коряга тот же Симон-волхв - потому стяжатель... Таких пастырей нам не
надо... Скорей душевным гладом истомимся, чем к такому попу на исправу пойдем.
- Как же, матушка, возможно пробыть без священника!.. - воскликнул Василий
Борисыч. - Не в беспоповы ж идти...
- Спасова воля...- твердо сказала Манефа. - Как ему, свету, угодно, так с нами и
будет... Сам он спасение наше управит... А Коряге путь к нам заказан... Так и скажи в Москве.
Не отвечал Василий Борисыч.
- Коли на то пошло, я тебе, друг, и побольше скажу, - продолжала Манефа. -
Достоверно я знаю, что Коряга на мзде поставлен. А по правилам, такой поп и епископ, что
ставил его, извержению подлежат, от общения да отречются. Так ли, Василий Борисыч?
- Есть такие правила, точно что есть, - отвечал Василий Борисыч.Двадесять девятое
апостольское, четвертого собора двадесятое, на шестом и на седьмом соборах тож
подтверждено.
- То-то и есть, - продолжала Манефа. - Как же должно вашего Софрона епископа
понимать?.. А?.. Были от меня посыланы верные люди по разным местам, и письмами
обсылалась... Нехорошие про него слухи, Василий Борисыч, ох, какие нехорошие! А Москва
его терпит! Да как не терпеть?.. Московский избранник!..
- Это, матушка, вы сказали несправедливо, - возразил Василий Борисыч.Не было
Софрону московского избранья. Сам в епископы своей волей втесался... Нашего согласия ему
дадено не было... Да ноне в Москве его и принимать перестали.
- С коих пор?.. - быстро спросила Манефа.
- Я все доподлинно вам расскажу, - молвил Василий Борисыч. - Затем и прислан -
выслушать извольте.
- Слушаю, друг, слушаю, - медленно проговорила Манефа, облокачиваясь на стол и
устремив как уголья горевшие черные глаза на Василья Борисыча.
- Епископа Софрония в миру Степаном Трифонычем звали, Жировым...
- Знаю, - перебила Манефа. - Двор постоялый в Москве держал.
- И беглыми попами торговал, - добавил Василий Борисыч. - Развозил по
христианству... Свел он, матушка, в то самое время дружбу с паломником одним... Яким
Стуколов прозывается.
Чуть заметно дернуло у Манефы бровь, но подавила она вздох и, пустив на глаза
креповую наметку, судорожно сжала губы...
- Этот Стуколов по чужим землям долго странствовал, искавши епископа древлего
благочестия. Оттого в Белой Кринице ему ото всех большое доверие было... Вздумал этот
Яким Стуколов заодно с Жировым деньги добывать - богатства захотелось, в миллионщики
вылезть пожелал. Спервоначалу стали они где-то в Калужской губернии искать золото... Землю
купили - заварилось у них дело. Каково было то дело, говорят розно... Господь ведает, что у
них меж собой творилось - обман ли какой, на самом ли деле золото сыскали - не могу
сказать доподлинно, только Жиров с Стуколовым меж собой были друзья велики. А у Жирова
золото золотом, попы попами, - прежнего промыслу не покидал... В самое то время наши
московские соборне уложили особого для Российской державы епископа получить, потому что
в Австрии смуты да войны настали. Не ровен час - иерархия в один час могла бы порешиться;
опять бы остались без архиерейства... Покаместь на Рогожском судили да рядили, кого послать
за архиерейством, Степан Трифоныч, не будь плох, да с черным попиком (Черный поп -
иеромонах.), Егором звали, и махни за границу. "Если, думает, от развоза попов добрые деньги
в мошну перепадали, от епископа не в пример больше получить их можно". Ладно, хорошо:
взял он у приятеля своего у Стуколова письма и повез Егора в Белу-Криницу в архиереи
ставить. Там гостям рады, туда уж успели дохнуть, что московские желают своего епископа, и
по письмам Стуколова скорехонько занялись того попа Егора в архиереи поставить... Стали
исповедывать, и нашлись за Егором такие грехи, что ему не то чтоб епископом - в попах-то
быть не годится... Монастырские власти Степану про то объявили - никак, дескать,
невозможно... Степан Трифоныч туда-сюда - не соглашаются. Тогда и говорит ему отец
Павел, настоятель тамошний: "Да за чем, говорит, дело стало? Ты, Степан Трифоныч, человек
вдовый, в писании горазд, для че самому тебе архиереем не быть... Яким Прохорыч Стуколов
про тебя хорошо описал, а мы ему верим во всем..." Степан рад-радехонек... Не думал, не
гадал - хиротония сама на него свалилась... На другой же день постригли его во иночество,
Софронием нарекли, в дьяконы поставили, назавтра в попы, послезавтра в епископы. Так его в
трое суток и обмотали... На четвертые домой архиерей отправился... Дорогой-то, правда ли,
нет ли, Егора в реке утопил... Москва так и ахнула, узнавши, каков святитель в ней
проявился... А делать нечего: омофор не шуба - с плеч не сбросишь... Толки пошли,
пересуды, вражда в обществе, свары да ссоры. Однакож все помаленьку утешилось. Хочешь не
хочешь, к новому владыке ступай.
- Так вот он каков! - едва слышно промолвила Манефа.
- Таков, матушка, таков, - поистине говорю, - отвечал Василий Борисыч.Про это
самое доложить вам и велено...
- Хороша Москва!.. Можно чести приписать!.. - с горечью сказала Манефа, поднимая
наметку и сурово вскинув глазами на Василья Борисыча.Пекутся о душах христианских!
Соблюдают правую веру!
- Грех такой вышел, матушка, искушение!.. Ничего тут не поделаешь,разводя руками,
чуть слышно проговорил Василий Борисыч и потупил взоры перед горевшими негодованием
очами величавой игуменьи.
- Истинно грех вышел, да еще грех-от какой! Горше его нет!.. - сказала Манефа. -
Спасибо вам, московским, спасибо!.. Сами впали в яму и других с собой ввалили... Спасибо!..
Не отвечал Василий Борисыч. Не по себе ему было. Вынув из кармана шелковой платок,
молча отирал он обильно выступивший на лбу пот.
- Дальше что? - спросила Манефа после молчания, длившегося несколько минут.
- Святокупец святокупцом и остался, - слегка запинаясь, ответил Василий Борисыч. -
Попа поставить - пятьсот целковых, одигон (Одигон - путевый престол, переносный
антиминс, на котором во всяком месте можно совершать литургию.) - та же цена и выше; с
поставленных попов меньше ста рублей в месяц оброку не берет... Завел венечные пошлины,
таковы-де при патриархе Иосифе бывали: пять целковых с венца, три за погребенье, по три с
крещения, со всего.
- Прежде торговал попами, теперь благодатью святого духа?.. Так, что ли? - язвительно
усмехнувшись, спросила Манефа.
- Так... так точно, матушка, - приниженно молвил Василий Борисыч и снова принялся
утираться платком.
- Что ж это он у Макарья лавки не возьмет себе?.. Вывеску бы повесил - большую,
золотую, размалеванную...
Написал бы на ней: "Торговля благодатью святого духа, московского купца епископа
Софрония".
- Бывал и у Макарья, матушка, - сказал Василий Борисыч.
- Без вывески, должно быть, торговал. Такой что-то не виделось, - с желчной улыбкой
ответила Манефа.
- Такцию бы ему напечатать - за одигон, мол, пятьсот, за попа пятьсот...
Греховодники!..
- Не наша вина, матушка!.. Не Москва Софрона выбирала, - оправдывался Василий
Борисыч. - Аки пес на престол вскочил.
- Это ты из гранографа (хронограф.), - усмехнулась Манефа...- Про Гришку
Расстригу в гранографе так писано... А ведь, подумать хорошенько, и ваш Степка, хоть не
Гришкиной стезей, а в его же пределы идет - к сатане на колени - рядом с Иудой
предателем... Соблазны по христианству разносить!.. Шатость по людям пускать!.. Есть ли
таким грехам отпущенье?..
- Ох, искушение!.. - глубоко и горько вздохнул Василий Борисыч.
- Хоть не ведали мы про такие дела Софроновы, а веры ему все-таки не было, - после
некоторого молчанья проговорила Манефа. - Нет, друг любезный, Василий Борисыч... Дорога
Москва, а душ спасенье дороже... Так и было писано Петру Спиридонычу, имели бы нас,
отреченных... Не желаем такого священства - не хотим сквернить свои души... Матушка
Маргарита в Оленеве что тебе говорила?
- Да те же речи, что и ваши, - отвечал Василий Борисыч.
- Видишь!.. И не будет у нас согласья с Москвой... Не будет!.. Общения не разорвем, а
согласья не будет!.. По-старому останемся, как при бегствующих иереях бывало... Как отцы и
деды жили, так и мы будем жить... Знать не хотим ваших московских затеек!..
При этих словах вошла келейная девица и, низко поклонясь гостю, доложила игуменье:
- От Патапа Максимыча нарочного пригнали.
- Пантелей? - спросила Манефа.
- Нет, матушка, неведомо какой человек. Молодой еще из себя, рослый такой.
- Знаю, - кивнула ей Манефа. - Кликни.
Келейная девица вышла, и минуты через две явился Алексей. Сотворя уставной начал
перед иконами и два метания перед игуменьей, поклонился он гостю и, подавая Манефе
письмо, сказал:
- Патап Максимыч приказали кланяться. Не вставая с места и молча, Манефа низко
склонила голову.
- Здоровы ль все? - спросила она. - Садись, гость будешь, - примолвила она.
- Все, слава богу, здоровы, - отвечал Алексей, садясь на лавку рядом с Васильем
Борисычем. - Про вашу болезнь оченно скорбели.
- Патап Максимыч в отлучке был?. - спросила Манефа.
- Уезжали, на шестой неделе воротились, - отвечал Алексей.
- Как праздник справили? - невозмутимо, ровным голосом продолжала расспросы
Манефа.
- Все слава богу, - отвечал Алексей.
- Ну и слава богу, - молвила Манефа и, показывая на расставленные закуски,
прибавила:- Милости просим, покушай, чем бог послал... Алексей выпил, закусил... Чаю
подали ему.
- Там кое-что привезено к вашей святыне, матушка... От
Патапа Максимыча припасы... Кому прикажете сдать? - спросил Алексей.
- Завтра, - молвила Манефа и ударила в малую кандию, стоявшую возле нее на окошке.
Келейная девица вышла из-за перегородки.
- В задних кельях прибрано? - спросила ее Манефа.
- Прибрано, матушка.
- А в светелке над стряпущей?
- И там все как надо быть.
- Московского гостя дорогого в заднюю, - сказала Манефа, - а его,прибавила,
показывая на Алексея, - в светелку. Вели постели стлать... Пожитки ихние туда перенесть.
Сейчас же. Низко поклонившись, вышла келейная девица.
- Ты сюда нарочно аль проездом? - спросила Манефа Алексея.
- В два места Патап Максимыч послали, - отвечал он. - велел вам да Марье
Гавриловне письма доставить, а отсель проехать в Урень.
- На Ветлугу - быстро спросила Манефа, вскинув глазами на Алексея и нахмуря брови.
- На Ветлугу, матушка, - отвечал Алексей.
- Марью Гавриловну видел? - немного помолчав, спросила она.
- Нет еще, матушка.
- Ступай к ней покуда,-сказала Манефа. - Не больно еще поздно, она ж полуночница...
Долго ль у нас прогостишь?
- Благословите, матушка, завтра ж пораньше отправиться, - молвил Алексей.
- Как знаешь. Работника послала я в Осиповку, с письмом от Марьи Гавриловны. При
тебе приехал?
- Нет, матушка.
- Разъехались. Ступай с богом. Завтра позову, - сказала Манефа, слегка наклоняя
голову.
Положил Алексей исходный начал перед иконами, сотворил метания и вышел.
- Помешали нам, - молвила Манефа Василью Борисычу. - Суета!.. Что делать?.. Не
пустыня Фиваидская - с миром не развяжешься!.. Что ж еще Петр Спиридоныч наказывал?
- Да насчет того же Софрония, матушка, - отвечал Василий Борисыч.Узнавши про
нечестивые дела его, кладбищенские попечители на первых порах келейно его уговаривали,
усовестить желали. И то было неоднократно... Деньги давали, жалованье положили, перестал
бы только торговать благодатью да ставил бы в попы людей достойных, по выбору общества. А
он и деньги возьмет и беспутных попов наставит... А уследить невозможно - всё в
разъездах... Время гонительное, всюду розыски - на одном месте пребывать нельзя, а ему то и
на руку... Этак, матушка, без малого четыре года с ним маялись... От того от самого и вам
доброго священника до сей поры не высылали... Что с самочинником поделаешь?..
- В прежни годы обо всех делах и не столь важных с Рогожского к нам в леса за известие
посылали, советовались с нами, а ноне из памяти нас, убогих, выкинули, - укоряла Манефа
московского посла. - В четыре-то года можно бы, кажись, изобрать время хоть одно письмецо
написать...
Все хотелось, матушка, келейно, по тайности уладить, чтоб молва не пошла... Соблазна
тоже боялись, - оправдывался Василий Борисыч. - Хоть малую, а все еще возлагали надежду
на Софронову совесть, авось, полагали, устыдится... Наконец, матушка, позвали его в
собрание, все вины ему вычитали: и про святокупство, и про клеветы, и про несвойственные
сану оболгания, во всем обличили.
- Что ж он? - спросила Манефа.
- А плюнул, матушка, да все собрание гнилыми словами и выругал...сказал Василий
Борисыч. - "Не вам, говорит, мужикам, епископа судить!.. Как сметь, говорит, ноге выше
головы стать?.. На меня, говорит, суд только на небеси да в митрополии..." Пригрозили ему
жалобой митрополиту и заграничным епископам, а он на то всему собранию анафему.
- Анафему! - с ужасом вскликнула Манефа.
- Как есть анафему, матушка, - подтвердил Василий Борисыч. - Да потом и говорит:
"Теперь поезжайте с жалобой к митрополиту. Вам, отлученным и анафеме преданным, веры не
будет". Да, взявший Кормчую, шестое правило второго собора и зачал вычитывать: "Аще
которые осуждены или отлучены, сим да не будет позволено обвинять епископа". Наши так и
обмерли: делу-то не пособили, а клятву с анафемой доспели!.. Вот те и с праздником!..
- Ах он, разбойник! - вскочив с места, вскрикнула Манефа. Лицо ее так и пылало...
- Истинно так, матушка, - подтвердил Василий Борисыч. - Иначе его и понимать
нельзя, как разбойником... Тут, матушка, пошли доноситься об нем слухи один другого хуже...
И про попа Егора, что в воду посадил, и про золото, что с паломником Стуколовым под
Калугой искал... Золото, как слышно, отводом только было, а они, слышь, поганым ремеслом
занимались: фальшивы деньги ковали.
Наклонив голову, Манефа закрыла ее ладонями. Смолк Василий Борисыч.
- Дальше что? - спросила игуменья, подняв голову после минутного молчанья.
Не думал Василий Борисыч, какими ножами резал он сердце Манефы.
- Жалобу к митрополиту послали, - продолжал он, - другого епископа просили, а
Софрона извергнуть.
- Ну? - спросила Манефа.
- Согласился владыко-митрополит, - отвечал Василий Борисыч. - Другого епископа
перед великим постом нынешнего года поставил, нарек его Владимирским, Софрона же
ограничил одним Симбирском... Вот и устав новоучрежденной Владимирской
архиепископии, - прибавил он, вынимая из кармана тетрадку и подавая ее Манефе.
- Потрудитесь почитать, глаза-то у меня после болезни плохи, мало видят, - сказала
Манефа. Василий Борисыч начал чтение:
- "Владимирский архиепископ подведомственно себе иметь должен все единоверные
епархии, ныне существующие и впредь учредиться могущие во всей Российской державе, даже
по Персии и Сибири простирающиеся, и на север до Ледовитого моря достигающие. И имеет
право во оные епархии поставлять епископов по своему усмотрению с содействием своего
наместника".
- Какого ж это наместника? - спросила Манефа.
- А другого-то епископа, матушка, что в Белой-то Кринице, - отвечал Василий
Борисыч.
- Софрона! - воскликнула Манефа.
- Нет, матушка... Как возможно... Избави бог, - сказал Василий Борисыч. - Софрон
только при своем месте, в Симбирске, будет действовать - там у него приятели живут:
Вандышевы, Мингалевы, Константиновы - пускай его с ними, как знает, так и валандается. А
в наместниках иной будет - человек достойный, - а на место Софрона в российские пределы
тоже достойный епископ поставлен - Антоний.
- Дальше читай, - молвила Манефа.
- "А по поставлении давать только сведение Бело-Криницкой митрополии", -
продолжал Василий Борисыч.
- Это хорошо, - заметила Манефа. - Что, в самом деле, с заграничными невесть
какими водиться!.. Свои лучше.
- Bсе епископы, подведомственные Владимирской архиепископии, отныне и впредь, по
поставлении своем должны по чину, в Чиновнике (Так называется книга, в которой изложены
правила архиерейских священнодействий.) изображенному, исповедание веры и присяжные
листы за своим подписом давать прямо архиепископу владимирскому. В действии же епископы
и прочие священники, в России сущие, смотрительного ради случая и доколе обстоит гонение,
могут иметь пребывание во всяком граде и месте, где кому будет возможность скрыться от
мучительских рук, и имеют право безвозбранно в нуждах христианам помогать и их требы
священнические исполнять. Святительские же дела, сиречь поставлять попов и диаконов и
прочих клириков и запрещать или извергать, без благословения архиепископа да не дерзают. В
своей же епархии каждый епископ полное право имеет распоряжаться и поставлять попов и
диаконов и прочих клириков, по его благоусмотрению, яко господин в своем доме" (Дословно
из устава Владимирской (старообрядской) архиепископии, доставленного 4-го февраля 1853
года в Белой Кринице.).
Долго еще читал Василий Борисыч устав Владимирской архиепископии и, кончив,
спросил он Манефу:
- Каких же мыслей будете вы насчет этого, матушка? Узнать ваше мнение велено мне.
Задумалась Манефа. Соображала она.
- А что мать Маргарита? - спросила она.
- Матушка Маргарита склонна, - отвечал Василий Борисыч. - Писать к вам
собирается... Ваше-то какое решение будет?
- Что ж... По моему рассуждению, дело не худое... Порочить нельзя,сказала Манефа. -
Дай только бог, чтоб христианству было на пользу.
- О согласии вашем прикажете в Москву доложить? - спросил Василий Борисыч.
- Обожди, друг, маленько. Скорого дела не хвалят, - ответила Манефа.Ты вот погости у
нас, - добрым гостям мы рады всегда, - а тем временем пособоруем, тебя позовем на
собрание - дело-то и будет в порядке... Не малое дело, подумать да обсудить его надо... Тебе
ведь не к спеху? Можешь недельку, другую погостить?
Вспомнил Василий Борисыч про полногрудых, быстроглазых белиц и возрадовался духом
от приглашения Манефы.
- Сколько будет угодно вам, матушка, столько под вашим кровом и проживу, - сказал
он. - Дело в самом деле таково, что надо об нем подумать да и подумать. А чтоб мне у вас не
напрасно жить, благословите в часовне подьячить.
- Разве горазд? - спросила Манефа.
- На том стоим, матушка... Сызмальства обучен, - сказал Василий Борисыч. - На
Рогожском службы справлял... Опять же меня и в митрополию-то с уставщиком Жигаревым
посылали, потому что службу знаю до тонкости и мог приметить, каково правильно там ее
справляют... Опять же не в похвальбу насчет пения скажу: в Оленеве у матушки Маргариты да
у матушки Фелицаты пению девиц обучил - развод демественный им показал.
- И нашим покажи, Василий Борисыч, - молвила Манефа. - Мы ведь поем попросту,
как от старых матерей навыкли, по слуху больше... Не больно много у нас, прости, Христа
ради, и таких, чтоб путем и крюки-то разбирали. Ину пору заведут догматик - "Всемирную
славу" аль другой какой - один соблазн: кто в лес, кто по дрова... Не то, что у вас на
Рогожском, там пение ангелоподобное... Поучи, родной, поучи, Василий Борисыч, наших-то
девиц - много тебе благодарна останусь.
- С великим моим удовольствием, - ответил Василий Борисыч. Черненькие глазки его
так и заискрились при мысли, что середь пригоженьких да молоденьких он не одну неделю как
сыр в масле будет кататься. "Подольше бы только старицы-то соборовали",-думал он сам про
себя.
- Ну, гость дорогой, не пора ль и на покой? - поднимаясь с места, молвила Манефа. -
Выкушай посошок... Милости прошу... А там в задней келье ужинать тебе подадут.
Василий Борисыч выкушал посошок и, помолясь иконам, простился с игуменьей.
- Бог простит, бог благословит, - сказала Манефа, провожая его. - Дай бог счастливо
ночь ночевать. Утре, как встанешь, пожалуй ко мне в келью, чайку вместе изопьем, да еще
потолкуем про это дело... Дело не малое!.. Не малое дело!..
- Какого еще дела больше того, матушка? - отозвался Василий Борисыч, выходя из
кельи. В сенях со свечой встретила его келейница.
- Пожалуйте, гость дорогой... Вот сюда пожалуйте, - говорила она, проводя Василья
Борисыча по внутренним закоулкам игуменьиной "стаи", мимо разных чу
...Закладка в соц.сетях
