Жанр: Классика
В лесах 1
...в Патап-от Максимыч... Страшен!.. На гибель мне твой родитель!.. Не снести его душе,
чтобы дочь его любимая за нищим голышом была... Быть мне от него убитому!.. Помяни мое
слово, Настенька!..
- Пустое городишь, - сухо ответила Настя. - Играют же свадьбы уходом не мы
первые, не мы и последние... Да с чего ты взял это, голубчик?.. Тятенька ведь не медведь
какой... Да что пустое толковать!.. Дело кончено - раздумывать поздно, - решительно
сказала Настя. - Вот тебе кольцо, вот тебе и лента.
Сняла золотой перстень с руки, вырвала из косы ленту и отдала Алексею. Таков обычай
перед свадьбами-самокрутками. Это нечто вроде обрученья.
Медленно принял Алексей свадебный дар и, как водится, поцеловал невесту.
И поник Алексей головою. Жалкий такой, растерянный стоит перед Настей.
- Это Флене Васильевне с руки про самокрутки-то расписывать, - молвил он, - а нам с
тобой не приходится.
Шаг сделала Настя вперед. Мгновенно алым румянцем вспыхнуло лицо ее, чело
нахмурилось, глаза загорелись.
- Не любишь ты меня!.. - отрывисто сказала она полушепотом и вырвала из рук
Алексея ленту и перстень.
- Настенька!.. Друг ты мой сердечный!.. - умоляющим голосом заговорил Алексей, взяв
за руку девушку. - Какое ты слово опять молвила!.. Я-то тебя не люблю?.. Отдай, отдай ленту
да колечко, отдай назад, моя ясынька, солнышко мое ненаглядное... Я не люблю?.. Да я за тебя
и в огонь и в воду пойду...
- В воде глубоко, в огне горячо, - с усмешкой сказала Настасья Патаповна. - Берегись,
молодец: потонешь, не то сгоришь.
- Тебе смехи да издевки; а знала бы, что на душе у меня!.. Как бы ведала, отчего боюсь я
Патапа Максимыча, отчего денно и нощно страшусь гнева его, не сказала б обиды такой...
Погибели боюсь...- зачал было Алексей.
- Знаю, - перебила Настя. - Все знаю, что у парня на уме: и хочется, и колется, и
болит, и матушка не велит... Так, что ли? Нечего глазами-то хлопать, - правду сказала.
- Тешь свой обычай, смейся, Настасья Патаповна, а я говорю дело,переминаясь на месте,
сказал Алексей. - Без родительского благословенья мне тебя взять не приходится... А как я
сунусь к нему свататься?.. Ведь от него погибель... Пришел бы я к нему не голышом, а брякнул
бы золотой казной, другие б речи тогда от него услыхал...
- А где тебе добыть золотой казны? На большую дорогу, что ли, с кистенем пойдешь аль
нечистому душу заложишь? - желчно усмехнулась Настя.
- Оборони господи об этом и помыслить. Обидно даже от тебя такую речь слышать
мне! - отвечал Алексей. - Не каторжный я, не беглый варнак. В бога тоже верую, имею
родителей - захочу ль их старость срамить? Вот тебе Николай святитель, ничего такого у меня
на уме не бывало... А скажу словечко по тайности, только, смотри, не в пронос: в одно ухо
впусти, в друго выпусти. Хочешь слушать тайную речь мою?.. Не промолвишься?
- Не из таковских, чтобы зря болтать, - небрежно ответила Настя.
- Наслышан я, Настенька, что недалеко от наших местов золото есть,начал Алексей.
- Ну!..
- Выкопать можно его...
- Ну!..
- Столько можно нарыть, что первым богачом будешь, - продолжал Алексей.
- Клад, что ли? - спросила Настя.
- Не клад, а песок золотой в земле рассыпан лежит, - шептал Алексей.Мне
показывали... Стуколов этот показывал, что с Патапом Максимычем поехал... За тем они на
Ветлугу и поехали... Не проговорись только, Христа ради, не погуби... Вот и думаю я - не
пойти ли мне на Ветлугу... Накопавши золота, пришел бы я к Патапу Максимычу свататься...
- В некотором царстве, не в нашем государстве, жил-был мужик,перебила Настя,
подхватив батистовый передник рукой и подбоченясь ею.Прогноилась у того мужика на дому
кровля, середь избы капель пошла. Напилил мужик драни, вырубил застрехи, конек вытесал -
все припас кровлю перекрыть. И вздумалось тут ему ставить каменны палаты. Думает день,
думает другой, много годов прошло, а он все думает, откуда денег на палаты достать. Денег не
сыскал, палат не построил, дрань да застрехи погнили, а избенка развалилась... Хороша ль моя
сказочка, Алексей Трифоныч?.. Ась?..
И, задорно прищурив горевшие глаза, быстро кивнула Настя головой и птичкой порхнула
в боковушу. Алексей опешил. Стоит да глядит, ровно глотком подавился.
Вдруг большая дверь быстро распахнулась. Ввалился пьяный Волк, растерзанный,
растрепанный, все лицо в синяках и рубцах с запекшейся кровью, губы разбиты, глаза опухли,
сам весь в грязи: по всем статьям абацкий завсегдатель.
- А! Девушник-ушник!.. - крикнул он Алексею. - И сюда забрался!.. Постой ты у
меня, я те отпотчую.
- Молчать, пьяная рожа! - накинулся на него Алексей. - Только слово пикни, до
смерти разражу.
- Нечего грозиться-то. Ах ты, анафема! Алексей хотел было схватить Никифора, но тот
извернулся и бросился в боковушу, куда убежала Настя.
В дверях боковуши стояла канонница Евпраксеюшка с пуком восковых свечей.
Залился веселым хохотом Никифор.
- Ай да приказчик!.. Да у тебя, видно, целому скиту спуску нет... Намедни с Фленушкой,
теперь с этой толстухой!.. То-то я слышу голоса: твой голос и чей-то девичий... Ха-ха-ха!
Прилипчив же ты, парень, к женскому полу!.. На такую рябую рожу и то польстился!.. Ну
ничего, ничего, паренек: быль молодцу не укор, всяку дрянь к себе чаль, бог увидит,
хорошеньку пошлет.
- Постой ты у меня, кабацкая затычина!.. Я те упеку в добро место!.. - кричал
Алексей. - Я затем и к хозяйке шел, чтоб про новые твои проказы ей доложить... Кто пегу-то
кобылу в Кошелевском перелеске зарезал?..
Кто кобылью шкуру в захлыстинском кабаке заложил?.. А?..
- Нешто я? - с наглостью отозвался Никифор.
- А нешто не ты? - наступая на него, закричал Алексей. - Шкура-то у меня, а
целовальник налицо... Ах ты, волк этакой, прямой волк!..
Вышла на шум Аксинья Захаровна. Узнав о новом подвиге любезного братца, согласилась
она с Алексеем, что его до приезда Патапа Максимыча на запор следует.
Так и сделали. Запер Алексей нареченного дядюшку во мшенник на хлеб, на воду.
Новые напасти, новые печали с того для одолели Настю. Не чаяла она, что в
возлюбленном ее нет ни удальства молодецкого, ни смелой отваги. Гадала сокола поймать,
поймала серу утицу.
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила. В самое то
время, как сердце в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее, вдруг ни с того ни с
сего помирились, ровно допрежь того и ссоры никакой не бывало... Увидала слезы, услыхала
рыданья - воском растаяла. Не видывала до той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб
парни перед девицами плакали, - а этот...
Думала прежде Настя, что Алеша ее ровно сказочый богатырь: и телом силен, и душою
могуч, и что на целом свете нет человека ему по плечу... И вдруг он плачет, рыдает и, еще
ничего не видя, трусит Патапа Максимыча, как старая баба домового... Где же удаль
молодецкая, где сила богатырская?.. Видно, у него только обличье соколье, а душа-то
воронья...
Упал в Настиных глазах Алексей!.. Жаль ей парня, но жаль как беззащитного ребенка, как
калеку старика... Плох он, думает Настя, как же за таким замужем жить?..
Только жизнь волочить да маяться до гробовой доски.
Скучно ей, ждет не дождется отца. Выпросилась бы к больной тетке и там бы в обители
развеяла с Фленушкой тоску свою. Опостылел Насте дом родительский.
Видалась она после того с Алексеем. Чуть не каждый день видалась, но эти свиданья не
похожи были на первые.
Не клеились тайные беседы, не сходили с уст слова задушевные... Сойдутся, раз-другой
поцелуются, перекинут несколько слов, глядь, и говорить больше не о чем. И поцелуи уж не так
горячи, и ласки не так страстны, как прежде бывали. Только и осталось приманчивого, что
тайна свиданий да тревожное опасенье, чтоб кто не застал их на поцелуе. Однажды сошла
Настя в подклет к Алексею. Немножко поговорили и замолкли, а когда Алексей, обняв стан
Насти, припал к ее плечу, она - зевнула.
Зачинал было Алексей заводить речь, отчего боится он Патапа Максимыча, отчего так
много сокрушается о гневе его... Настя слушать не захотела. Так бывало не раз и не два.
Алексей больше и говорить о том не зачинал.
Но как ни боится он Патапа Максимыча, а все-таки прежнюю думу лелеет, как бы
жениться на богатой Насте. У нее в сундуках добра счету нет, а помрет отец, половина всего
именья ей достанется... Другой такой невесты ему не сыскать. Краше Настасьи Патаповны
тоже ему не найти... Да что краса, что пригожество, не того надо молодцу, не о том его думы,
заботы, не в том тайные его помышленья... С женина лица не воду пить, краса приглядчива, а
приданые денежки на всю жизнь пригодятся. А богатства Чапуриных не перечесть, - живи не
тужи, что ни день, то праздник... Одна беда - сумел девку достать, как жену-то добыть?..
"Родитель-от, Патап-от Максимыч,думает Алексей, - добр до меня, уж так добр, что не
придумаешь, чем угодить мог ему, а все же он погибель моя... Заикнись ему про Настю,
конским хвостом пепел твой разметет... Сохрани, господи, от лютого человека и помилуй
меня!.."
Спать ляжет, во сне такие же сны видятся. Вот сидит он в своих каменных палатах, все
прибрано, и все богато разукрашено... Несметные сокровища, людской почет, дом полная
чаша, а под боком жена-красавица, краше ее во всем свете нет... Жить в добре да в красне и во
снях хорошо: тешат Алексея золотые грезы, сладко бьется его сердце при виде длинного роя
светлых призраков, обступающих его со всех сторон, и вдруг неотвязная мысль о Чапурине, о
погибели... Сонные видения мутятся, туманятся, все исчезает, и перед очами Алексея темной
жмарой встает страшный образ разъяренного Патапа Максимыча. Как зарево ночного пожара,
пылает грозное лицо его, раскаленными угольями сверкают налитые кровью глаза, по локоть
рукава засучены, в руке дубина, а у ног окровавленная, едва дышащая Настя... Кругом убийцы
толпится рабочий люд, ожидает хозяйского приказа. Грозный призрак указывает на
полумертвого от страха Алексея, кричит: "Давай его сюда: жилы вытяну, ремней из спины
накрою, в своей крови он у меня захлебнется!.." Толпа кидается на беззащитного, нож
блеснул... И с страшным криком просыпается Алексей... Долго не может очнуться и,
опомнившись, спешно творит одно за другим крестные знамения...
Чуть не каждую ночь такие тяжелые сны... И западает на мысль Алексею: неспроста
такие сны видятся, то вещие сны, богом они насылаются, ангелами приносятся, правду
предсказывают... Вспоминает про первое свиданье с Патапом Максимычем, вспоминает, как
тогда у него ровно кипятком сердце обдало при взгляде на будущего хозяина, как ему что-то
почудилось - не то беззвучный голос, не то мысль незваная, непрошеная... И становится
Алексей день ото дня сумрачней, ходит унылый, от людей сторонится, иной раз и по делу
какому слова от него не добьются. Заели Лохматого думы да страхи... Где бы смелости взять,
откуда б набраться отваги?
"Эх, далось бы мне это ветлужское золото! - думает он. - Другим бы тогда человеком я
стал!.. Во всем довольство, обилье, ото всех почет и сам себе господин, никого не боюсь!.. Иль
другую бы девицу, либо вдовушку подцепить вовремя, чтоб у ней денежки водились свои, не
родительские... Тогда... Ну, тогда прости, прощай, Настасья Патаповна - не поминай нас
лихом..."
Раз утром, после тревожных сновидений, в полклете возле своей боковуши сидел
Алексей, крепко задумавшись. Подсел к нему старик Пантелей.
- Алексеюшка, - молвил он, - послушай родной, что скажу я тебе. Не посетуй на меня,
старика, не погневайся; кажись, будто творится с тобой что-то неладное. Всего шесть недель ты
у нас живешь, а ведь ровно из тебя другой парень стал... Побывай у своих в Поромове, мать
родная не признает тебя. Жалости подобно, как ты извелся... Хворь, что ль, какая тебя одолела?
- Нет, Пантелей Прохорыч, хвори нет у меня никакой. Так что-то... на душе лежит...-
отвечал Алексей.
- Дума какая? - продолжал свой допрос Пантелей.
- Ох, Пантелей Прохорыч! - вздохнул Лохматый. - Всех моих дум не передумать.
Мало ль заботы мне. Люди мы разоренные, семья большая, родитель-батюшка совсем хизнул с
тех пор, как господь нас горем посетил... Поневоле крылья опустишь, поневоле в лице
помутишься и сохнуть зачнешь: забота людей не красит, печаль не цветит.
- Не о чем тебе, Алексеюшка, много заботиться. Патап Максимыч не оставит тебя.
Видишь сам, как он возлюбил тебя. Мне даже на удивленье... Больше двадцати годов у них в
дому живу, а такое дело впервой вижу... О недостатках не кручинься - не покинет он в нужде
ни тебя, ни родителей,уговаривал Пантелей Алексея.
- Так-то оно так, Пантелей Прохорыч, а все же гребтится мне, - сказал на то
Алексей. - Мало ль что может быть впереди: и Патап Максимыч смертный человек, тоже под
богом ходит... Ну как не станет его, тогда что?.. Опять же как погляжу я на него, нравом-то
больно крутенек он.
- Есть грешок, есть, - подтвердил Пантелей. - Иной раз ни с того ни с сего так
разъярится, что хоть святых вон неси... Зато отходчив...
- Как на грех чем не угодишь ему?.. Человек я маленький, робкий... Боюсь я его,
Пантелей Прохорыч... Гроза сильного аль богатого нашему брату полсмерти.
- Не говори так, Алексеюшка, - грех! - внушительно сказал ему Пантелей. - Коли
жить хочешь по-божьему, так бойся не богатого грозы, а убогого слезы... Сам никого не
обидишь, и тебя обидеть не попустит господь.
- Знаю я это, сызмалу родители тому научили, - молвил Алексей, - а все же грозен и
страшен Патап Максимыч мне... Скажу по тайне, Пантелей Прохорыч, ведь я тебя как родного
люблю, знаю - худого от тебя мне не будет...
- Что же, что такое? - спросил Пантелей, думая, что Алексей хочет рассказывать ему
про замыслы Стуколова.
Встал Алексей с лавки и зачал ходить взад и вперед по подклету.
- Тайная дума какая? - допытывал Пантелей, - может, неладное дело затеяно?
- Худых дел у меня не затеяно, - отвечал Алексей, - а тайных дум, тайных страхов
довольно... Что тебе поведаю, - продолжал он, становясь перед Пантелеем, - никто доселе не
знает. Не говаривал я про свои тайные страхи ни попу на духу, ни отцу с матерью, ни другу, ни
брату, ни родной сестре. Тебе все расскажу... Как на ладонке раскрою... Разговори ты меня,
Пантелей Прохорыч, научи меня, пособи горю великому. Ты много на свете живешь, много
видал, еще больше того от людей слыхал... Исцели мою скорбь душевную.
И, опершись руками на плечи Пантелея, опустил Алексей на грудь его пылающую голову.
- Чтой-то, парень? - дивился Пантелей. - Голова так и палит у тебя, а сам причитаешь,
ровно баба в родах?.. Никак слезу ронишь?.. Очумел, что ли, ты, Алексеюшка?.. В портках,
чать, ходишь, не в сарафане, как же тебе рюмы-то распускать... А ты рассказывай, размазывай
толком, что хотел говорить.
- Видишь ли, Пантелей Прохорыч, - собравшись с силами, начал Алексей свою
исповедь, - у отца с матерью был я дитятко моленное-прошенное, первенцом родился, холили
они меня, лелеяли, никогда того и на ум не вспадало ни мне, ни им, чтоб привелось мне когда в
чужих людях жить, не свои щи хлебать, чужим сугревом греться, под чужой крышей спать... И
во сне мне таково не грезилось... Посетил господь, обездолили нас люди недобрые - довелось
в чужих людях работы искать, - продолжал Алексей. - Сам посуди, Пантелей Прохорыч,
каково было мне, как родитель посылал нас с братишкой на чужие хлеба, к чужим людям в
работники!.. Каково было слышать мне ночные рыдания матушки!.. Она, сердечная, думала, что
мы с братом лежим сонные, да всю ночь-ноченскую просидела над нами, тихонько крестила нас
своей рученькой, кропила лица наши горючой слезой... Ох, каково было горько тогда...
Вздумать не могу!.. И крепко обнял Алексей старика Пантелея.
- Полно... не круши себя, - говорил Пантелей, гладя морщинистой рукой по кудрям
Алексея. - Не ропщи... Бог все к добру строит: мы с печалями, он с милостью.
- Не ропщу я на господа. На него возверзаю печали мои, - сказал, отирая глаза,
Алексей. - Но послушай, родной, что дальше-то было... Что было у меня на душе, как пошел я
из дому, того рассказать не могу... Свету не видел я - солнышко высоко, а я ровно темной
ночью брел... Не помню, как сюда доволокся... На уме было - хозяин каков? Дотоле его я не
видывал, а слухов много слыхал: одни сказывают - добрый-предобрый, другие говорят -
нравом крут и лют, как зверь...
- Мало ль промеж людей ходит слухов! Сто лет живи, всех не переслушаешь, - сказал
Пантелей.
- Прихожу я в Осиповку, - продолжал Алексей, - Патап Максимыч из токарни идет.
Как взглянул я на него, сердце у меня так и захолонуло...
- Грозен показался? - спросил Пантелей.
- Нет, - отвечал Алексей. - Светел ликом и добр. Только ласку да приятство видел я
на лице его, а как вскинул он на меня глазами, показались мне его глаза родительскими: такие
любовные, такие заботные. Подхожу к нему... И тут... ровно шепнул мне кто-то: "От сего
человека погибель твоя". Так и говорит: "От сего человека погибель твоя". Откуда такое
извещение - не знаю.
- От сряща беса полуденного, - строго сказал Пантелей. - Его окаянного дело, по
всему видно. От него и страхи нощные бывают, и вещь, во тьме преходящая, и стрела, летящая
во дни... Ты, Алексеюшка, вражьему искушенью не поддавайся. Читай двенадцату кафизму, а
нет, хоть один псалом "Живый в помощи вышнего", да молись преподобному
Нифонту о прогнании лукавых духов... И отступится от тебя бес полуденный... Это он
шептал, и теперь он же смущает тебя... Гони его прочь - молись...
- Буду молиться, родной, сегодня ж зачну, - отвечал Алексей. - А не выйдет у меня из
головы то извещение, все-таки буду бояться Патапа Максимыча.
- А от страха перед сильным слушай, что пользует, - сказал Пантелей."Вихорево
гнездо" видал?
- Не знаю, что за "вихорево гнездо" такое, - отвечал Алексей.
- На березе живет, - сказал Пантелей. - Когда вихорь летит да кружит - это ветлы
небесные меж себя играют... Невегласи, темные люди врут, что вихорь - бесовская свадьба,
не верь тем пустым речам... Ветры идут от дуновения уст божиих, какое же место врагу, где
играют они во славу божию... Не смущайся - что сказывать стану - в том нечисти бесовской
ни капли нет... Когда ветры небесные вихрями играют пред лицом божиим, заигрывают они
иной раз и с видимою тварию - с цветами, с травами, с деревьями. Бывает, что, играя с
березой, завивают они клубом тонкие верхушки ее... Это и есть "вихорево гнездо".
- Видал я на березах такие клубы, не знал только, отколь берутся они,молвил Алексей.
- Возьми ты это "вихорево гнездо", - продолжал Пантелей, - и носи его на себе, не
снимаючи. Не убоишься тогда ни сильного, ни богатого, ни князя, ни судии, ни иной власти
человеческой... Укрепится сердце твое, не одолеет тебя ни страх, ни боязнь... Да смотри,
станешь то гнездо с березы брать, станешь на себя вздевать - делай все с крестом да с
молитвой... Ведь это не ворожба, не колдовство... Читай третий псалом царя Давыда да как
дойдешь до слов: "Не убоюся от тем людей, окрест нападающих на мя", перекрестись и
надевай на шею... Да чтоб никто на тебе "вихорева гнезда" не видал, не то вся сила его
пропадет, и станешь робеть пуще прежнего. Лучше всего возьми ты самую середку гнезда,
зашей во что ни на есть и носи во славу божию на кресте наузой... ' Науза, иногда оберег -
привеска к тельному кресту, амулет.'. Носят еще от страха барсучью шерсть в наузе, не делай
этого, то не от бога, а от злого чарованья. Кто барсучью шерсть носит, в того человека дьявол
на место робости злобу к людям вселяет. Казаки, что в стары годы по Волге разбоем ходили,
все барсучью шерсть на шее носили; оттого и были на кровопролитие немилостивы...
Внимательно слушал Алексей Пантелея и решил с того же дня искать "вихорева гнезда".
Вдруг благодушное выражение лица Пантелея сменилось строгим, озабоченным видом;
повернул он речь на другое.
- А скажи-ка ты мне, Алексеюшка, не заметно ль у вас чего недоброго?.. Этот
проходимец, что у нас гостил, Стуколов, что ли... сдается мне, что он каку-нибудь кашу у нас
заварил... Куда Патап-от Максимыч поехал с ним?
- В Красну рамень на мельницу, - сказал Алексей.
- Не ври, парень, по глазам вижу, что знаешь про ихнее дело... Ты же намедни и сам
шептался с этим проходимцем... Да у тебя в боковуше и Патап Максимыч, от людей таясь, с
ним говорил да с этим острожником Дюковым. Не может быть, чтоб не знал ты ихнего дела.
Сказывай... Не ко вреду спрашиваю, а всем на пользу.
- Торговое дело, Пантелей Прохорыч. Про торговое дело вели разговоры,сказал Алексей.
- Да ты, парень, хвостом-то не верти, истинную правду мне сказывай,подхватил
Пантелей...- Торговое дело!.. Мало ль каких торговых дел на свете бывает - за ину торговлю
чествуют, за другую плетьми шлепают. Есть товары заповедные, есть товары запретные,
бывают товары опальные. Боюсь, не подбил ли непутный шатун нашего хозяина на запретное
дело... Опять же Дюков тут, а про этого молчанку по народу недобрая слава идет. Без малого
год в остроге сидел.
- Не все же виноватые в остроге сидят, - заметил Алексей. - Говорится: "От сумы да
от тюрьмы никто не отрекайся"... Оправдали его.
- Так-то оно так, - сказал Пантелей, - а все ж недобрая слава сложилась про него...
- Какая слава? - спросил Алексей.
- Насчет серебреца да золотца...- молвил Пантелей, пристально глядя на Алексея.
- Золота? - вспыхнул Алексей. - Из каких местов?.
- Пес их знает, прости господи, где они поганое дело свое стряпают, на Ветлуге, что
ли, - молвил Пантелей.
- На Ветлуге?.. - смутился Алексей. - Да они на Ветлугу и поехали.
- То-то и есть... А давеча говоришь: в Красну рамень... Сам знаю, что они на Ветлуге, а
по какому делу?.. По золотому?.. Так, что ли?..порывисто спрашивал Пантелей.
- Не наведи только погибели на меня, Пантелей Прохорыч, - отвечал Алексей,
побледнев и дрожа всем телом...
- Не на погибель веду, от погибели отвести хочу... Отвести тебя и хозяина, - заговорил
Пантелей. - Живу я в здешнем доме, Алексеюшка, двадцать годов с лишком, нет у меня ни
роду, ни племени, ни передо мной, ни за мной нет никого - один как перст... Патапа
Максимыча и его домашних за своих почитаю, за сродников. Как же не убиваться мне, как
сердцем не болеть, когда он в неминучую беду лезет... Скажи мне правду истинную, не утай
ничего, Алексеюшка, авось поможет господь беду отвести... Говори же, говори, Алексеюшка,
словечка не пророню никому.
- Почитаючи тебя заместо отца, за твою ко мне доброту и за пользительные слова твои
всю правду, как есть перед господом, открою тебе,медленно заговорил вконец смутившийся
Алексей, - так точно, по этому самому делу, по золоту то есть, поехали они на Ветлугу.
- Ахти, господи!.. Ох, владыка милостивый!.. Что ж это будет такое!..заохал
Пантелей. - И не грех тебе, Алексеюшка, в такое дело входить?.. Тебе бы хозяина поберечь...
Мне бы хоть, что ли, сказал... Ах ты, господи, царь небесный!.. Так впрямь на золото поехали?
- Да что ж тут неладного, Пантелей Прохорыч? - спросил Алексей. - В толк не могу я
принять, какая беда тут, по-твоему...
- Дело-то какое? - отвечал Пантелей. - Сам дьявол этого шатуна с острожником
подослал смущать Патапа Максимыча, на погибель вести его... Ах ты, господи, господи!.. Что
же наш-от сказал, как зачали они манить его на то дело?
- Сначала не соглашался, потом решился. Выгодное, говорит, дело,отвечал Алексей.
- Выгодное дело!.. Выгодное дело!.. - говорил, покачивая головой, старик. - Да за это
выгодное дело в прежни годы, при старых царях, горячим оловом горла заливали... Номе хоша
того не делают, а все же не бархатом спину на площади гладят...
- Что ты, Пантелей Прохорыч?.. Господь с тобой!.. - сказал удивленный Алексей. - Да
ты про какое дело разумеешь?
- Известно про какое!.. За что Дюков-от в остроге сидел?.. Увернулся, собачий сын, от
Сибири, да, видно, опять за стары промыслы... Опять фальшивы деньги ковать.
- Окстись, Пантелей Прохорыч!.. Чтой-то ты? - воскликнул Алексей.Каки фальшивы
деньги? Поехали они золотой песок досматривать... На Ветлуге, слышь, золото в земле
родится... Копать его думают...
- Знаем мы, какое золото на Ветлуге родится, - отвечал Пантелей.-Там, Алексеюшка,
все родится: и мягкое золото, и целковики, в подполье работанные, и бумажки-красноярки,
своей самодельщины... Издавна на Ветлуге живут тем промыслом... Ох уж мне эти треклятые
проходимцы!.. На осине бы им висеть - поди-ка ты, как отуманили они, окаянные, нашего
хозяина.
- Сам видел я ветлужский золотой песок - Стуколов показывал. Как есть заправское
золото, - сказал Ал скоси.
- Знаем мы, знаем это золото, - молвил Лаптелей. - Из него-то мягкую деньгу и куют.
Ох, этот лодырь (Лодырь - шатающийся плут, бездельник.).
Стуколов!.. Недаром только взглянул я ему в рожу-то, сердце у меня повернулось... Вот
этот человек так уж истинно на погибель...
Долго убеждал Алексея старик Пантелей и самому отстать от опасного дела и Патапа
Максимыча разговаривать.
Не раз возобновлялся у них разговор об этом, и сердечными, задушевными словами
Пантелея убедился Алексей, что затеянное ветлужское дело чем-то не чисто... Про Стуколова,
пропадавшего так долго без вести, так они и решили, что не по дальним местам, не по чужим
государствам он странствовал, а, должно быть, за фальшиву монету сослан был на каторгу и
оттуда бежал.
- Гляди ему в лоб-от, - говорил Пантелей, - не знать ли, как палач его на торгу
железными губами целовал.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
На шестой неделе великого поста Патап Максимыч домой воротился. Только что
послышался поезд саней его, настежь распахнулись ворота широкого двора и в доме все
пришло в движение. Дело было в сумерки. Толстая Матренушка суетливо зажигала свечи в
передних горницах; Евпраксеюшка, бросив молебные каноны, кинулась в стряпущую с
самоваром; Аксинья Захаровна заметалась из угла в угол, выбежала из светлицы Настя, и,
лениво переваливаясь с ноги на ногу, как утка, выплывала полусонная Параша. Чин чином:
помолился Патап Максимыч перед иконами и промолвил семейным:
"Здравствуйте", предоставив жене и дочерям раздевать
...Закладка в соц.сетях
