Жанр: Классика
В лесах 1
...ою горницу. Там Марьюшка сидела за пяльцами, дошивая подушку по
новым узорам.
Подбежала к ней сзади Фленушка и, схватив за плечи, воскликнула:
- Гуляем, Маруха!
И, подперев руки в боки, пошла плясать средь комнаты, припевая:
Я по жердочке иду,
Я по тоненькой бреду.
Я по тоненькой, по еловенькой.
Тонка жердочка погнется,
Да не сломится.
Хорошо с милым водиться,
По лугам с дружком гулять.
Уж я, девка, разгуляюсь,
Разгуляюся, пойду
За новые ворота,
За новые кленовые,
За решетчатые.
- Что ты, что ты? - вскочив из-за пялец, удивлялась головщица.
С начала болезни Манефы Фленушка совсем было другая стала: не только звонкого
хохота не было от нее слышно, не улыбалась даже и с утра до ночи с наплаканными глазами
ходила.
- Рехнулась, что ль, ты, Фленушка? - спрашивала головщица. - Матушка лежит, а ты
гляди-ка что.
- Что матушка!.. Матушке, слава богу, совсем облегчало, - прыгая, сказала
Фленушка. - А у нас праздник-от какой!
- Что такое? - спросила ее Марьюшка.
- С праздником поздравляю, с похмелья умираю, нет ли гривен шести, душу отвести? -
кривляясь и кобенясь, кланялась Фленушка головщице и потом снова зачала прыгать и петь.
- Да полно же тебе юродствовать! говорила головщица. - Толком говори, что такое?
- А вот что: дён через пять аль через неделю в этих самых горницах будут жить:
Две девицы,
Две сестрицы,
Девушки-подруженьки:
Настенька с Парашенькой, - напевала Фленушка, вытопывая дробь ногами.
- Полно? - изумилась Марьюшка.
- Верно! - кивнув головой, сказала Фленушка
- Как так случилось? - спрашивала Марьюшка.
- Да так и случилось. - молвила Фленушка. - Ты всегда, Марьюшка, должна понимать,
что если чего захочет Флена Васильевна - быть по тому. Слушай - да говори правду, не
ломайся... Есть ли вести из Саратова?
- Ну его! Забыла и думать, - с досадой ответила Марьюшка.
- Да ты глаза-то на сторону не вороти, делом отвечай... Писал еще аль нет? -
спрашивала Фленушка.
- Писать-то писал, да врет все, - отвечала Марьюшка.
- Не все же врет - иной раз, пожалуй, и правдой обмолвится, - сказала Фленушка. -
Когда приедет?
- К Троице обещал - да врет, не приедет, - отвечала Марьюшка.
- К Троице!.. Гм!.. Кажись, можно к тому времени обладить все,раздумывала
Фленушка. - Мы твоего Семенушку за бока. Его же мало знают здесь, дело-то и выходит
подходящее.
- Куда еще его? - спросила Марьюшка. - Что еще затевать вздумала?
- Да я все про Настю. Сказывала я тебе, что надо ее беспременно окрутить с Алешкой...
Твоего саратовца в поезжане возьмем - кулаки у него здоровенные... Да мало ль будет хлопот,
мало ль к чему пригодится. Мой анафема к тому же времени в здешних местах объявится. Надо
всем заодно делать. Как хочешь, уговори своего Семена Петровича. Сказано про шелковы
сарафаны, то и помни.
- Не знаю, право, Фленушка. Боязно...- промолвила головщица.
- Кого боязно-то?
- Патапа-то Максимыча. Всем шкуру спустит, - сказала Марьюшка.
- Ничего не сделает, - подхватила Фленушка. - Так подстроим, что пикнуть ему будет
нельзя. Сказано: жива быть не хочу, коль этого дела не состряпаю. Значит, так и будет.
- Экая ты бесстрашная какая, Фленушка! - говорила Марьюшка. - Аль грому на тя
нет?..
- Может, и есть, да не из той тучи, - сказала Фленушка. - Полно-ка, Марьюшка:
удалой долго не думает, то ли, се ли будет, а коль вздумано, так отлынивать нечего. Помни, что
смелому горох хлебать, а несмелому и редьки не видать... А в шелковых сарафанах хорошо
щеголять?.. А?.. Загуляем, Маруха?.. Отписывай в Саратов: приезжай, мол, скорей.
- Уж какая ты, Фленушка! Как это господь терпит тебе! Всегда ты на грех меня
наведешь, - говорила Марьюшка.
- И греха в том нет никакого, - ответила Фленушка. - Падение - не грех, хоть
матушку Таифу спроси.
Сколько книг я ни читала, сколько от матерей ни слыхала, - падение, а не грех.. И святые
падали, да угодили же богу. Без того никакому человеку не прожить.
- Ну уж ты!..
- Э! Нечего тут! Гуляй, пока молода, состаришься - и пес на тебя не взлает, - во все
горло хохоча, сказала Фленушка и опять заплясала, припевая:
Дьячок меня полюбил
И звонить позабыл;
По часовне он прошел,
Мне на ножку наступил,
Всю ноженьку раздавил;
Посулил он мне просфирок решето:
Мне просфирок-то хочется,
Да с дьячком гулять не хочется.
Полюбил меня молоденький попок,
Посулил мне в полтора рубли платок,
Мне платочка-то хочется...
Глянула в дверь Анафролия и позвала Фленушку к Манефе. Мигом бросилась та вон из
горницы...
- Эка, воструха какая! - идя следом за ней, ворчала Анафролия.Матушка головушки
еще поднять не может, а она, глядь-ка поди, - скачет, аки бес... Ну уж девка!.. Поискать
таких!..
ГЛАВА ШЕСТАЯ
В Осиповке все глядят сумрачно, чем-то все озабочены. У каждого своя дума, у каждого
своя кручина.
Аксинья Захаровна в хлопотах с утра до ночи, и хоть старым костям не больно под силу, а
день-деньской бродит взад и вперед по дому. Две заботы у ней: первая забота, чтоб Алексей без
нужного дела не слонялся по дому и отнюдь бы не ходил в верхние горницы, другая забота -
не придумает, что делать с братцем любезным... Только успел Патап Максимыч со двора
съехать, Волк закурил во всю ивановскую. Нахлебается с утра хлебной слезы и пойдет на весь
день куролесить: с сестрой бранится, вздорит с работниками, а чуть завидит Алексея, тотчас
хоть в драку... И за старый промысел принялся: что плохо лежит, само ему в руку лезет: само в
кабак под заклад просится. Согнать со двора хотела его Аксинья Захаровна, нейдет: "Меня-де
Патап Максимыч к себе жить пустил, я-де ему в Узенях нужен, а ты мне не указчица... И денег
уж Аксинья Захаровна давала ему, уйди только из деревни вон, но и тем не могла избавиться от
собинки: пропьянствует на стороне дня три, четыре да по милым родным истоскуется - опять
к сестре на двор...
Настя и Параша сидят в своих светелках сумрачные, грустные. На что Параша, ко всему
безучастная, ленивая толстуха, и ту скука до того одолела, что хоть руки на себя поднимать. За
одно дело примется, не клеится, за другое - из рук вон валится: что ни зачнет, тотчас бросит, и
опять за новое берется. Только и отрады, как завалится спать...
У Насти другая скорбь, иная назола. Тоскует она по Фленушке, без нее не с кем словом ей
перекинуться. Тоскует она, не видя по целым дням Алексея; тоскует, видя его думчивого,
угрюмого. Видеться им редко удается, на верх ходу ему нет, а если когда и придет, так Аксинья
Захаровна за ним по пятам... Тоскует Настя днем, тоскует ночью, мочит подушку горючими
слезьми... Томят ее думы... что-то с ней будет, какая-то судьба ей выпадет?.. Будет ли она
женой Алексея, иль на роду ей писано изныть в одиночестве, сокрушаясь по милом и кляня
судьбу свою горе-горькую?..
Что такое с ним подеялось? - думает и передумывает Настя, сидя в своей светелке. -
Что за грусть, за тоска у него на сердце? Спросишь - молчит, и ровно хмарой лицо у него
вдруг подернется... И такой молчаливый стал, сам не улыбнется... Разлюбить, кажись бы, еще
некогда - да и не за что... За что же, за что разлюбить меня?.. Все ему отдала беззаветно,
девичьей чести не пожалела, стыда-совести не побоялась, не устрашилась грозного слова
родительского... Думаю, не придумаю... Раскину умом-разумом, разгадать не могу - откуда
такая остуда в нем?.. Новой зазнобы не завелось ли у него?.."
И от одной мысли о новой зазнобе у Насти в глазах туманится, сверкают глаза зловещим
блеском, а сердце ровно кипятком обливается...
Запала черная дума. Как ни бьется Настасья Патаповна отогнать ее - не может...
Небывалая разлучница то и дело мерещится в глазах ее...
У Алексея свои думы. Золотой песок не сходит с ума. "Денег, денег, казны золотой! -
думает он про себя. - Богатому везде ширь да гладь, чего захочет, все перед ним само
выкладается. Ино дело бедному... Ему только на ум какое дело вспадет, и то страшно
покажется, а богатый тешь свое хотенье - золотым молотом он и железны ворота прокует.
Тугая мошна не говорит, а чудеса творит - крякни да денежкой брякни, все тебе поклонится,
все по-твоему сделается".
Люба Настя Алексею, да с пустым карманом как добыть ее?
Хоть и стал он в чести у Патапа Максимыча, а попробуй-ка заикнись ему про дочку
любимую, такой задаст поворот, что только охнешь. "У тестя казны закрома полны, а у зятя ни
хижи, ни крыши. На свете так не водится, такие свадьбы не ладятся... Уходом разве, как
Фленушка говорила?.. Так это затея опасная. Не таков человек Патап Максимыч, чтоб такую
обиду стерпеть - не пришибет что собаку, так с тюремным горем заставит спознаться...
Золота, золота!.. Чем бы денег ни добыть, а без них нельзя жить!.."
Такие мысли туманили Алексееву голову. Тянет его на Ветлугу, там золото в земле,
слышь, рассыпано... Греби-загребай, набивай мошну дорогой казной, тогда не лиха беда и
посвататься. Другим тогда голосом заговорил бы спесивый тысячник... Не приходят Алексею
на ум ни погорелый отец, ни мать, душу свою положившая в сыновьях своих, ни сестры, ни
любимый братец Саввушка... Черствое себялюбие завладело Алексеем: гнетет его забота об
одном себе, до других ему и нуждушки нет... Раздумывая о богатстве, мечтая, как он
развернется и заживет на славу, - не думает и про Настю Алексей... Золото, золото да жажда
людского почета заслоняли в думах его образ девушки, в пылу страстной любви беззаветно ему
предавшейся.
А если не нароет он на Ветлуге дорогой казны?.. Пропадай тогда жизнь бедовая, доля
горькая!.. А если помимо Ветлуги выпадут ему несметные деньги, во всем обилье, житье-бытье
богатое?.. И если за такую счастливую долю надо будет покинуть Настасью Патаповну...
забыть ее, другую полюбить?..
Думает-передумывает Алексей думы тяжелые. Алчность богатства, жадная корысть с
каждым днем разрастаются в омраченной душе его... И смотрит он на свет божий, ровно хмара
темная. Не слыхать от него ни звонких песен, ни прежних веселых речей, не светятся глаза его
ясной радостью, не живит игривая улыбка туманного лица его.
С тяжелой тоской на душе, облокотясь на стол и склонив голову, сидел Алексей в своей
боковуше. Роятся думы в уме его, наяву грезится желанное житье-бытье богатое.
Вдруг над ним три раза ногой топнули. То был условный знак, придуманный Фленушкой.
В тот вечер, как справляли канун именин Аксиньи Захаровны, она такую уловку придумала.
Отодвинул Алексей оконницу н стал глядеть, как прилетит к нему птичка, про которую
говорила тогда Фленушка... Не впервой было Алексею таких птичек ловить...
Из окна Настиной светлицы, приходившейся как раз над Алексеевой боковушей,
спустилась на снурке записочка... Окна выходили на огород, занесенный сугробами, заметить
некому.
Прочел Алексей записку. Пишет Настя, что стосковалась она, долго не видя милого, и
хочет сейчас сойти к нему. Благо пора выдалась удобная: набродившись с утра, Аксинья
Захаровна заснула, работницы, глядя на нее, тоже завалились сумерничать... Черкнул Алексей
на бумажке одно слово "приходи", подвязал ее на снурок Птичка полетела кверху.
Через несколько минут дверь в боковушу растворилась и вошла Настя. Тихой поступью,
медленно ступая, подошла она к Алексею, обвила его шею белоснежными руками и, припав к
плечу, зарыдала...
- Голубчик ты мой!.. Ненаглядный...- всхлипывая и трепетно прижимаясь к милому,
говорила она. - Стосковалась я по тебе, измучилась!.. Не мил стал мне вольный свет!..
Тошнехонько!..
Алексей ласкал Настю, но ласки его были не так горячи, не так страстны и порывисты, как
прежде...
- Чтой-то, Алеша? - покачав головой, молвила Настя. - Ровно ты мне и не рад.
- Чтой-то ты вздумала, Настасья Патаповна!.. Как же мне твоему приходу не раду
быть? - сухо проговорил Алексей, гладя Настю по головке.
- Настасья Патаповна!.. - с укором прошептала девушка. - Разве я тебе Настасья
Патаповна?.. - вскрикнула она вслед за тем.
- Ну, не сердись, не гневайся, моя разлапушка, - с притворной нежностью заговорил
Алексей, целуя Настю. - Так с языка сорвалось.
- Разлюбил ты меня!.. Вот что!.. - стиснув зубы и отстраняясь от него, молвила Настя.
- Что ты, что ты?.. Настенька... Милая! Подумай, какое слово ты молвила! - говорил
Алексей, взяв ее за руку.
- Нечего думать! - нахмуря брови, отрывисто сказала Настя, выдергивая руку. - Вижу
я, все вижу... Меня не проведешь! Сердце вещун - оно говорит, что ты...
- Да послушай, - зачал было Алексей.
- Тебе меня слушать!... Не мне тебя!.. Молчи!.. - строго сказала Настя, отступив от
него и скрестив руки. Глаза ее искрились гневом. - Все вижу, меня не обманешь... Такой ли
ты прежде бывал?.. Чем я перед тобой провинилась?.. А?.. Чем?.. Говори... говори же скорее...
Что ж, наругаться ты, что ли, вздумал надо мной... А?..
- В уме ль ты, Настя... С чего ты это взяла, - говорил совсем растерявшийся Алексей.
- Молчи, говорят тебе, - топнув ногой, не своим голосом крикнула Настя. -
Бессовестный ты человек... Думаешь, плакаться буду, убиваться?.. Не на такую напал!..
Нипочем сокрушаться не стану... Слышишь - нипочем... Только вот что скажу я тебе,
молодец... Коль заведется у тебя другая - разлучнице не жить... Да и тебе не корыстно
будет... Помни мое слово!
И, презрительно взглянув на Алексея, выбежала из боковуши.
Как стоял, так и остался Алексей, спустя руки и поникнув головою...
На другой день после размолвки Настасьи с Алексеем воротился из Комарова Пантелей и
привез известие о внезапной болезни Манефы. Все переполошились, особенно Аксинья
Захаровна. Только выслушала она Пантелея, кликнула канонницу Евпраксею, охая и
всхлипывая сказала ей печальную весть, велела зажигать большие свечи и лампады передо
всеми иконами в моленной и начинать канон за болящую. Дочерям приказала помогать
Евпраксеюшке, а сама, бродя по горницам, раздумывала, какому бы святому вернее службу
отправлять ради исцеления матушки Манефы. "Ведь от каждой болезни, - думала она, -
своему святому молиться следует: зубы заболят - Антипию, глаза заболят - Лаврентию, оспа
прикинется - молись преподобному Конону Исаврийскому, а от винного запойства мученик
Вонифатий исцеление подает... А как доподлинно не знаешь болезни, какому угоднику
станешь молиться?..
Ну как не тому каноны-то справишь, - тогда, пожалуй, и толку не выйдет".
Раз по пяти на каждый час призывала Аксинья Захаровна Пантелея и переспрашивала его
про матушкину болезнь. Но Пантелей и сам не знал хорошенько, чем захворала Манефа,
слышал только от матерей, что лежит без памяти, голова как огонь, а сама то и дело
вздрагивает.
После долгого совещания с Евпраксией Аксинья Захаровна решила гнать Пантелея на
тройке обратно в Комаров и спросить уставщицу мать Аркадию, кому в обители за матушку
богомольствуют, а до тех пор на всякий случай читать каноны Иоанну Предтече, скорому
помощнику от головной боли, да преподобному Марою, целителю трясавичной болезни.
Прибыло у Насти тоски и думы: то Алексей на уме, то Фленушка. "Что с ней-то будет, что
будет с Фленушкой, коли помрет тетенька? - думает она, стоя в моленной за каноном. -
Черной рясы она не наденет, а белицей в обители будет ей не житье... Заедят, сердечную,
матери... Нет, не житье Фленушке в Комарове... Возьмет ли ее казанский жених Самоквасов,
еще бог знает, а до венца куда ей будет голову приклонить?.. У нас бы, - чего бы кажется
ближе, - да тятенька не примет, не любит он Фленушку... К Груне разве идти?.. Ах ты бедная
моя, бедная Фленушка!.. Хоть минуточку с тобой бы побыть, хоть глазком бы на тебя
посмотреть!.. Авось бы вместе печали-то свои мы размыкали, и твое горе и мою беду... Эх,
Фленушка, Фленушка!.. Нужно было тебе сводить меня с этим лиходеем..."
И Фленушку-то жаль и у смертного одра больной тетки хочется хоть часок посидеть...
"Покаялась бы я во всем тетеньке, - думает Настя, - во всем бы ей покаялась... Из могилы
тайны она бы не выдала, а греху все-таки прощенье я получила бы. Прочитала бы она мне
предсмертную прощу и спала б у меня с души тоска лютая... Закрыла бы я глаза матушке,
отдала бы ей последнее целование... А пуще всего из дому из дому вон!.. Бежать бы
куда-нибудь далеко, далеко - хоть в пучину морскую, хоть в вертепы земные, не видать бы
только глазам моим врага-супротивника, не слыхать бы ушам моим постылых речей его!.. Вот
судьба-то!.. Вот моя доля недобрая!.. "Скоро свыкалися, скорее того расходилися" - так,
кажется, в песне-то поется... И как этот грех случился, ума приложить не могу... Кого винить,
на кого жалиться!.. На Фленушкины проказы аль на свой глупый девичий разум?.. Нет, уж
такая, видно, судьба мне выпала... Супротив судьбы не пойдешь!.."
И много и долго размышляла Настя про злую судьбу свою, про свою долю несчастную.
Стоит в моленной, перебирает рукой шитую бисером и золотом лестовку, а сама все про беду
свою думает, все враг Алешка на ум ей лезет. Гонит Настя прочь докучные мысли про лиходея;
не хочет вспомнить про губителя, а он тут как тут...
Воротился Пантелей, сказал, что в обители молебствуют преподобной Фотинии
Самаряныне и что матушка Манефа стала больно плоха - лежит в огневице, день ото дня ей
хуже, и матери не чают ей в живых остаться. С негодованием узнала Аксинья Захаровна, что
Марья Гавриловна послала за лекарем.
- Бога она не боится!.. Умереть не дает божьей старице как следует,роптала она. - В
черной рясе да к лекарям лечиться грех-от какой!.. Чего матери-то глядят, зачем дают Марье
Гавриловне в обители своевольничать!.. Слыхано ль дело, чтобы старица, да еще игуменья, у
лекарей лечилась?.. Перед самою-то смертью праведную душеньку ее опоганить вздумала!.. Ох,
злодейка, злодейка ты, Марья Гавриловна... Еще немца, пожалуй, лечить-то привезут -
нехристя!.. Ой!.. тошнехонько и вздумать про такой грех...
И целый день с утра до ночи пробродила Аксинья Захаровна по горницам. Вздыхая, охая
и заливаясь слезами, все про леченье матушки Манефы она причитала.
Стала Настя проситься у матери.
- Отпусти ты меня в обитель к тетеньке, - с плачем молила она. - Поглядела б я на
нее, сердечную, хоть маленько бы походила за ней... Больно мне жалко ее! И, рыдая, припала к
плечу матери...
- Полно-ка ты, Настенька, полно, моя болезная, - уговаривала ее Аксинья Захаровна,
сама едва удерживая рыданья. - Посуди, девонька, - могу ль я отпустить тебя? Отец
воротится, а тебя дома нет. Что тогда?.. Аль не знаешь, каков он во гневе бывает?..
- Мамынька, да ведь это не такое дело... Не на гулянье прошусь, не ради каких пустяков
поеду... За что ж ему гневаться?.. Тятенька рассудлив, похвалит еще нас с тобой.
- Много ты знаешь своего тятеньку!.. - тяжело вздохнув, молвила ей Аксинья
Захаровна. - Тридцать годов с ним живу, получше тебя знаю норов его... Ты же его намедни
расстроила, молвивши, что хочешь в скиты идти... Да коль я отпущу тебя, так он и не знай чего
со мной натворит. Нет, и не думай про езду в Комаров... Что делать?.. И рада бы пустить, да не
смею...
- Да право же, мамынька, не будет ничего, - приставала Настя. - Ведь матушка
Манефа и мне и тятеньке не чужая... Серчать не станет... Отпусти, Христа ради... Пожалуйста.
- Да полно ж тебе!.. Сказано нельзя, так и нельзя, - с досадой крикнула, топнув ногой,
Аксинья Захаровна. - Приедет отец, просись у него, а мне и не говори и слов понапрасну не
трать... Не пушу!..
- А как тетенька-то помрет?.. Тогда что?.. Разве не будешь в те поры каяться, что не
хотела пустить меня проститься с ней?.. - тростила свое Настя.
- Отвяжешься ли ты от меня, непутная? - в сердцах закричала, наконец, Аксинья
Захаровна, отталкивая Настю. - Сказано не пущу, значит и не пущу!.. Экая нравная девка, экая
вольная стала!.. На-ка поди... Нет, голубка, пора тебя к рукам прибрать, уж больно ты высоко
голову стала носить... В моленную!.. Становись на канон... Слышишь?.. Тебе говорят!..
С сердцем повернулась Настя от матери, быстро пошла из горницы и хлопнула изо всей
мочи дверью.
- Э!.. Жизнь каторжная!.. - пробормотала она, выходя в сени.
- Эка девка-то непутная выросла!.. - оставшись одна, ворчала Аксинья Захаровна. -
Ишь как дверью-то хлопнула... А вот я тебя самое так хлопну... погоди ты у меня!.. Ишь ты!..
И страху нет на нее, и родительской грозы не боится... Отпусти ее в скит без отцовского
позволенья... Да он голову с меня снимет... А любит же Настасья матушку... Так и разливается
плачет и сама ровно не в себе ходит. Ох-ох-ох!.. И сама бы я съездила, да дом-от на кого
покинуть?.. Не Алексея же с девками оставить... А их взять в Комаров, тоже беда... Ох,
девоньки мои, девоньки!.. Была бы моя воля, отпустила б я вас... Не смею... А матушка-то
Манефа!.. Поганят голубушку лекарствами перед смертью-то!..
И горько зарыдала Аксинья Захаровна, припав к столу головою...
Шли у Насти дни за днями в тоске да в думах. Словом не с кем перекинуться: сестра
походя дремлет, Евпраксеюшка каноны читает, Аксинья Захаровна день-деньской бродит по
горницам, охает, хнычет да ключами побрякивает и все дочерей молиться за тетку заставляет...
О враге-лиходее ни слуху, ни духу... Вспомнит его Настя, сердце так и закипит, так взяла
бы его да своими руками и порешила... Не хочется врага на уме держать, а что-то тянет к окну
поглядеть, пойдет ли Алексей, и грустно ли смотрит он, али весело.
Не видно Алексея... Никто не поминает про него Настасье Патаповне.
"Да что ж это за враг такой! - думает она. - Ему и горюшка мало, и думать забыл про
меня!.. Что ж, мол?.. Подвернулась девчонка неразумная, не умела сберечь себя, сама
виновата!.. А наше, мол, дело молодецкое - натешился да и мимо, другую давай!.. Нет,
молодец!.. Постой!.. Еще не знаешь меня!.. Покажу я тебе, какова Настасья Патаповна!.. Век не
забудешь меня... Под солдатскую шапку упрячу, стоит только тятеньке во всем повиниться...
А змее разлучнице, только б узнать, кто она такова... нож в бок - и делу конец... В Сибирь,
так в Сибирь, а уж ей, подколодной гадине, на белом свете не жить".
Почти бегает взад и вперед по светлице взволнованная девушка, на разные лады
обдумывая мщенье небывалой разлучнице. Лицо горит, глаза зловещим пламенем блещут,
рукава засучены, руки крепко сжаты, губы трепещут судорогами.
Однажды в сумерки, когда Аксинья Захаровна, набродившись досыта, приустала и легла в
боковуше посумерничать, Настя вышла из душной, прокуренной ладаном моленной в большую
горницу и там, стоя у окна, глядела на догоравшую в небе зарю. Было тихо, как в могиле,
только из соседней комнаты раздавались мерные удары маятника.
Скрипнула дверь, Настя оглянулась. Перед ней стоял Алексей.
- Чего тебе здесь надо? - строго спросила его Настя, не двигаясь с места и
выпрямившись во весь рост.
- К Аксинье Захаровне, - робко проговорил Алексей, глядя в пол и повертывая в руках
шапку.
- Спит... Теперь не время, - сказала Настя и повернулась к окну.
- Дело-то такое, Настасья Патаповна, сегодня бы надо было мне доложиться ей, -
молвил Алексей, переминаясь у двери.
- Сказано - спит. Чего еще?.. Ступай!.. - горделиво сказала Настя, не оборачиваясь к
Алексею.
Он не уходил. Настя молчала, глядя на зарю, а сердце так и кипит, так и рвется. Силится
сдержать вздохи, но грудь, как волна, подымает батистовую сорочку.
Раз двадцать ударил маятник. Оба ни слова, оба недвижны...
Ступил шаг Алексей, другой, третий... Настя быстро обернулась, подняв голову... Ни
слова ни тот, ни другая.
Еще ступил Алексей, приближаясь к Насте... Она протянула руку и, указывая на дверь,
твердо, холодно, какими-то медными звуками сказала ему:
- Вон!
Он схватил ее за руку и, припав к ней лицом, навзрыд заплакал.
- Настенька!.. Золотая моя!.. За что гневаешься?.. Пожалей ты меня, горького...
Тошнехонько!.. Хоть руки на себя наложить!..
- Тише!.. тише... мамынька услышит...- шепотом ответила Настя.
И жгучий поцелуй заглушил ее речи. Страсть мгновенно вспыхнула в сердце девушки...
Как в чаду каком, бессознательно обвила она врага-лиходея белоснежными руками...
Без речей, без объяснений промелькнули сладкие минуты примиренья. Размолвка забыта,
любовь в Настином сердце загорелась жарче прежнего.
После недолгого молчанья Алексей, не выпуская Настиной руки, сказал ей робким
голосом, запинаясь на каждом слове:
- Про какую разлучницу ты поминала? Кто это наплел на меня?..
- Не поминай, - шептала Настя, тихо склоняясь на грудь лиходея. - Что поминать?..
Зачем?..
- Да нет, с чего ты взяла? - продолжал Алексей. - Мне в голову не приходило, на
разуме не бывало...
- Да перестань же, голубчик!.. Так спросту сказала: ты невеселый такой, думчивый. Мне
и вспало на ум...
- То-то и есть: "думчивый, невеселый"! А откуда веселью-то быть, где радостей-то
взять? - сказал Алексей.
- Так моя любовь тебе не на радость? - быстро, взглянув ему в глаза, спросила Настя.
- Не про то говорю, ненаглядная, - продолжал Алексей. - Какой мне больше радости,
какого счастья?.. А вспадет как на ум, что впереди будет, сердце кровью так и обольется...
Слюбились мы, весело нам теперь, радостно, а какой конец тому будет?.. Вот мои тайные думы,
вот отчего невеселый брожу...
- Как какой конец? - молвила удивленная Настя. - Будем муж да жена. Тем и делу
конец...
- Легко сказать, Настенька, каково-то сделать? - уныло промолвил Алексей.
- Как люди, так и мы, - ответила Настя. - Нечего о том сокрушаться.
- А родители? - чуть слышно сказал Алексей.
- Чьи?
- Известно, не мои.
- Ты про тятеньку, что ли? - спросила Настя.
- Да...
- Повенчавшись придем да в ноги ему, - усмехнулась Настя. - Посерчает, поломается,
да и смилуется... Старину вспомнит... Ведь сам он мамыньку-то уходом свел, сам
свадьбу-самокрутку играл...
- Мало ли что старики смолоду творят, а детям не велят?.. - сказал Алексей. - То,
золотая моя, дело было давнишнее, дело позабытое... Случись-ка что - вспомнит разве он про
себя с Аксиньей Захаровной?..
- Вспомнит! - молвила Настя. - Беспременно вспомнит и простит...
- Не таков человек, - ответил Алексей. - Тут до беды недолго.
- До какой беды?
- До кровавой беды, моя ненаглядная, до смертного убойства, - сказал Алексей. - Горд
и кичли
...Закладка в соц.сетях
