Жанр: Классика
В лесах 1
...его. Аксинья Захаровна кушак
развязывала, Настя с Парашей шубу снимали. Раздевшись, стал Патап Максимыч целовать
сначала жену, потом дочерей по старшинству. Все по-писаному, по-наученному, по-уставному.
- Подобру ли, поздорову ли без меня поживали? - спрашивал он, садясь на диван и
предоставив дочерям стаскивать с ног его дорожные валяные сапоги.
- Все славу богу, - отвечала Аксинья Захаровна. - Ждали мы тебя, ждали и ждать
перестали.. Придумать не могли, куда запропастился. Откуда теперь?
- Из Городца, - отвечал Патап Максимыч. - Вечор в Городце видел Матвея Корягу...
Зазнался в попах... А ты бы, Захаровна, чайку поскорее велела собрать.
- Тотчас, тотчас, Максимыч, - захлопотала она, - мигом поспеет... А вам бы, девки,
накрыть покамест стол-от да посуду поставить бы... Что без дела-то глаза пялить?..
Все принялись за работу.
- Пес его знает, как и в попы-то попал, - продолжал Патап Максимыч. - В Городце
ноне мало в Корягу веруют и во все в это австрийское священство... Так я полагаю, что все это
московских тузов одна пустая выдумка... Архиереев каких-то, пес их знает, насвятили? Нам бы
хоть немудреного попика да беглого, и тем бы довольны остались. А они архиерея!.. Блажь
одна - с жиру бесятся... Что нам с архиереями-то делать?.. Святости, что ли, прибудет от них,
грешить меньше станем, что ли?.. Как же!.. По нашим местам московска затейка в ход не
пойдет... Завелся вот Коряга, полугода не прошло, от часовни ему отказ как шест... у
Войлошниковых теперь на дому службу справляют... Те пока принимают, ну и пусть их... А
нам бы в Городецку часовню бегленького... С беглым-то не в пример поваднее... Перво дело -
без просыпу пьян: хошь веревку вей из него, хошь щепу щепай... Другое дело - страху в нем
больше, послушания... А Коряга и все, слышь, эти австрийские - капли в рот не берут, зато
гордыбачить зачали... "У меня-де свой епископ, не вы, говорит, мужики, - он мне указ..." И
задали мы Коряге указ: вон из часовни, чтоб духа его не было!.. Ну их к шуту совсем!..
- Как же мы страшную-то да пасху без попа будем? - унылым голосом спросила у мужа
Аксинья Захаровна.
- А Евпраксея-то чем не поп?...Не справит разве? Чем она плоше Коряги?.. Дела своего
мастерица, всяку службу не хуже попа сваляет... Опять же теперь у нас в дому две
подпевалы, - сказал Патап Максимыч, указывая на дочерей. - Вели-ка, Настасья, Алексея ко
мне кликнуть. Что нейдет до сей поры?
Настя чуть-чуть вспыхнула. Аксинья Захаровна ответила мужу:
- Дома нет его, Максимыч. Давеча говорил: надо ему в Марково да в Березовку зачем-то
съездить...
- Ну, ин ладно, - сказал Патап Максимыч и зевнул, сидя в креслах. Дорога притомила
его.
А встреча была что-то не похожа на прежние. Не прыгают дочери кругом отца, не
заигрывают с ним утешными словами. Аксинья Захаровна вздыхает, глядит исподлобья. Сам
Патап Максимыч то и дело зевает и чаем торопит...
- Матушка у нас захворала, - подгорюнясь, молвила Аксинья Захаровна.
- Что? - равнодушно спросил Патап Максимыч.
- Матушка Манефа больнешенька, - повторила Аксинья
Захаровна.
- Нешто спасенной душе! Не помрет - отдышится! - отозвался Патап Максимыч. -
Старого лесу кочерга! Скрипит, трещит, не сломится.
- Нет, Максимыч, не говори, - молвила Аксинья Захаровна. - Совсем помирает, лежит
без памяти... А Марья-то Гавриловна!.. греховодница эдакая, - примолвила старушка,
всхлипывая. - Перед смертью-то старицу поганить вздумала: лекарь в Комарове живет, лечит
матушку-то.
- Дело не худое, - молвил Патап Максимыч. - Лекарь больше вашей сестры
разумеет...- И, немного помолчав, прибавил: - Спосылать бы туда, что там?
- И то я три раза Пантелея в обитель-то гоняла, - молвила Аксинья Захаровна. - На
прошлой неделе в последний раз посылала: плоха, говорит, ровно свеча тает, ни рученькой, ни
ноженькой двинуть не может.
- Кто возле нее? - спросил Патап Максимыч.
- Кому быть? - ответила Аксинья Захаровна, - знамо, дело обительское.
- Что смыслят эти обительские! - с досадой молвил Патап Максимыч.Дура на дуре,
наперед смерти всякого уморят... А эта егоза Фленушка, поди, чать, пляшет да скачет теперь
без призора-то... Лекарь разве, да не сидит же он день и ночь у одра болящей.
- Не греши на Фленушку, Максимыч, - заступилась Аксинья Захаровна.Девка с печали
совсем ума решилась!.. Сам посуди, каково ей будет житье без матушки!.. Куда пойдет? Где
голову приклонит?
- Гм-да! - промычал Патап Максимыч.
- Возле матушки больше Марья Гавриловна, - проговорила Аксинья Захаровна. - Всю
обитель под ноготь подогнула... Мать Софию из кельи вытурила, ключи отобрала, других
стариц к болящей тоже не пускает...
- И умно делает, - решил Патап Максимыч. - Спасибо!..
Хоть она толком позаботилась.
- Я было вздумала, Максимыч...- робко, нерешительно проговорила Аксинья
Захаровна.
- Чего еще? - спросил Патап Максимыч, глядя в сторону.
- Да вот Настя пристает: отпусти да отпусти ее за матушкой поводиться.
- Ну? - спросил Патап Максимыч, поворотив к жене голову.
- Не посмела, батька, без тебя, - едва пропищала Аксинья Захаровна.
- Еще бы посмела! - молвил Патап Максимыч. - Прасковья, сползи в подклет, долго
ль еще самовару-то ждать?
Параша пошла поспешней обыкновенного. Прыти прибыло, видит, что отец не то в
сердцах, не то в досаде, аль просто недобрый стих нашел на него.
- Отпусти ты меня, тятенька, - тихо заговорила Настя, подойдя к отцу и наклоня голову
на плечо его. - Походила б я за тетенькой и, если будет на то воля божия, закрыла б ей глаза
на вечный покой... Без родных ведь лежит, одна-одинешенька, кругом чужие.
- Подумать надо, - сказал Патап Максимыч, слегка отводя рукой Настю.Ну вот и
самовар! Принеси-ка, Настя, там на окне у меня коньяку бутылка стояла, пуншику выпить с
дороги-то...
Выкушал Патап Максимыч чашечку, выкушал другую, третью... Стал веселей,
разговорчивей.
- Вот и отогрелся, - молвил он. - Налей-ка еще, Настенька. А знаешь ли, старуха?
Ведь меня на Львов день волки чуть не заели?
- Полно ты!.. - всплеснув руками, вскрикнула Аксинья Захаровна.
- Совсем было поели и лошадей и нас всех, - сказал Патап
Максимыч. - Сродясь столь великой стаи не видывал. Лесом ехали, и набралось этого
зверя видимо-невидимо, не одна сотня, поди, набежала. Мы на месте стали... Вперед ехать
страшно - разорвут... А волки кругом так и рыщут, так и прядают, да сядут перед нами и,
глядя на нас, зубами так и щелкают... Думалось, совсем конец пришел...
- Как же отбились-то, как вам господь помог? - спросила побледневшая от мысли об
опасности мужа Аксинья Захаровна.
- Отобьешься тут!.. Как же!.. - возразил Патап Максимыч. - Тут на каждого из нас,
может, десятка по два зверья-то было... Стуколову спасибо - надоумил огонь разложить...
Обложились кострами. На огонь зверь не идет - боится.
- Дай бог здоровья Якиму, как бишь его - Прохорыч, что ли, - набожно перекрестясь,
сказала Аксинья Захаровна. - Как ему от всякого зла обороны не знать!.. Все страны
произошел, всяких делов нагляделся, всего натерпелся.
- Мошенник! - сквозь зубы промолвил Патап Максимыч.
И жена и дочери смолкли, увидя, что он опять нахмурился. Мало погодя,
Аксинья.Захаровна спросила его:
- Чем же мошенник-от он? Кажись бы, добрый человек...
От писания сведущий, постный, смиренный... Много зол ради веры Христовой претерпел.
- Может, и кнутом дран, только не за Христа, - с досадой молвил Патап Максимыч.
- Как так, Максимыч? - придвигаясь к мужу, спросила Аксинья Захаровна.
- Не твоего ума дело, - отрезал Патап Максимыч. - У меня про Якимку слова никто не
моги сказать... Помину чтоб про него не было... Ни дома меж себя, ни в людях никто заикаться
не смей... Никто ни звука... Замолк и Патап Максимыч.
- Да, съели б меня волки, некому бы и гостинцев из городу вам привезти, - через
несколько минут ласково молвил Патап Максимыч. - Девки!.. тащите чемодан, что с медными
гвоздями... Живей у меня... Не то осерчаю и гостинцев не дам.
Дочери побежали, хоть это и не больно привычно было обленившейся дома Параше.
- Пора бы девок-то под венец, - молвил Патап Максимыч, оставшись вдвоем с
женой. - У Прасковьи пускай глаза жиром заплыли, не вдруг распознаешь, что в них написано,
а погляди-ка на Настю... Мужа так и просит! Поди, чай, спит и видит...
- Да чтой-то с ума, что ли, ты сошел, Максимыч? На родных дочерей что плетет! -
вскрикнула Аксинья Захаровна.
- Житейское дело, Аксинья Захаровна, - ухмыляясь, молвил Патап Максимыч. - Не
клюковный сок, - кровь в девке ходит. Про себя вспомни-ка, какова в ее годы была. Тоже
девятнадцатый шел, как со мной сошлась?
- Тьфу! - плюнула чуть не в самого Патапа Максимыча Аксинья Захаровна. -
Бесстыжий!.. Поминать вздумал!.. Патап Максимыч только улыбался.
- А ты слушай-ка, Захаровна, - молвил он, - насчет Настасьи я кое-что вздумал...
- Снежков, что ль, опять?.. Чужим людям жену нагишом казать? - спросила Аксинья
Захаровна.
- Ну его к шуту, твоего Снежкова! - ответил Патап Максимыч.
- Не мой, батюшка, не мой, - твое сокровище, твое изобретенье!скороговоркой
затростила Аксинья Захаровна. - Не вали с больной головы на здоровую!.. Я бы такого
скомороха и на глаза себе близко не пустила... Твое, Максимыч, было желанье, твоим гостем
гостил.
- Заверещала!.. Молчи, дело хочу говорить, - молвил Патап Максимыч, но, заметив, что
дочери тащат чемодан, смолк.
- После, - сказал он жене.
Чемодан вскрыли. Патап Максимыч вынул сверток и, подавая Аксинье Захаровне,
молвил:
- Это тебе, сударыня ты моя Аксинья Захаровна, для Христова праздника... Да смотри,
шей скорей, поторапливайся... Не взденешь этого сарафана в светло воскресенье, и
христосоваться не стану. Стой утреню в этом самом сарафане. Вот тебе сказ...
- Куда мне, старухе, такую одежу носить! - молвила обрадованная Аксинья Захаровна,
развертывая кусок толстой, добротной, темно-коричневой шелковой материи...- Мне бы пора
уж на саван готовить.
- Не смей помирать!.. - топнув ногой, весело крикнул Чапурин. - Прежде две дюжины
таких сарафанов в клочья износи, потом помирай, коли хочешь.
- Уж и две дюжины! - улыбаясь, ответила Аксинья Захаровна. - Не многонько ль
будет, Максимыч?.. Годы мои тоже немалые!..
- А это вам, красны девицы, - говорил Патап Максимыч, подавая дочерям по свертку с
шелковыми материями. - А вот еще подарки... Их теперь только покажу, а дам, как
христосоваться станем.
И открыл коробку, где лежали сахарные пасхальные яйца.
Качая головой, Аксинья Захаровна рассматривала их... Вдруг сердито вскрикнула на
мужа:
- Выкинь, выкинь!.. Ах ты, старый греховодник!.. Ах ты, окаянный!.. Выбрось сейчас же,
да вымой руки-то!.. Ишь каку погань привез?.. Это что?.. Четвероконечный!.. А... Не видал?..
Где глаза-то были?.. Чтобы духу его в нашем доме не было... Еретицкими яйцами
христосоваться вздумал!.. Разве можно их в моленну внести?.. Выбрось, сейчас же выкинь на
двор!.. Эк обмиршился, эк до чего дошел.
Патап Максимыч не возражал. Нельзя. - Исстари повелось по вере бабе порядки блюсти.
Он только отшучивался и кончил тем, что в мелкие крошки раздробил привезенные подарки.
- Ишь, грозная какая у вас мать-та...- шутливо молвил он дочерям. - Ну, прости,
Христа ради, Захаровна, не доглядел... Право слово, не доглядел,сказал он жене.
- То-то, не доглядел, - ворчала Аксинья Захаровна. - Ты такого, батька, натащишь, что
после семеро попов дом-от не пересвятят... Аль не знаешь про Кирьяка преподобного?
- Какого там еще Кирьяка? - зевнул Патап Максимыч, - надоедать стала ему
благочестивая ругань жены.
- Бысть инок Кириак, - протяжно и с распевом, по обычаю старообрядских чтецов,
зачала Аксинья Захаровна, - подвигом добрым подвизался, праведен же бе и благоговеен. И
восхоте пресвятая богородица в келию к преподобному внити, обаче не вниде. Преподобный же
Кириак паде ниц и моли владычицу, да внидет в келию. Она же отвеща ему: "Не могу, старче, к
тебе внити, поне бо еретическая книга в келии твоей лежит..." Видишь ли, безумный ты
этакой!.. От книги от одной не вошла богородица к Кириаку, а ты чего натащил?.. Поди, поди,
вымой руки-то!
- Да полно ж тебе! Ведь уж раздробил, чего еще тростить-то? - сказал Патап
Максимыч.
- Руки вымой, - настаивала Аксинья Захаровна. - Сейчас мой... При мне - чтоб я
видела!.. Настасья! принеси отцу руки мыть.
Настя принесла умывальник и полотенце. Нечего делать, пришлось Патапу Максимычу
смывать с рук великое свое прегрешенье.
Аксинья Захаровна, на радости, что выпал на ее долю час воли и власти, хотела было
продолжать свои сказанья, но вошел Алексей.
- Здорово, Алексеюшка, - сказал, здороваясь с ним, Патап Максимыч.Что?.. Как у нас?..
Все ли благополучно?
- Все, слава богу, Патап Максимыч, - отвечал приказчик. - Посуду докрасили и по
сортам, почитай, всю разобрали. Малости теперь не хватает; нарочно для того в Березовку
ездил. Завтра обещались все предоставить. К страстной зашабашим... Вся работа будет сполна.
- С послезавтраго горянщину помаленьку надо в Городец подвозить,сказал Патап
Максимыч. - По всем приметам, нонешний год Волга рано пройдет. Наледь (Вешняя вода
поверх речного льду.) коням по брюхо... Кого бы послать с обозом-то?
- Да я, коли угодно, съездил бы, - отвечал Алексей.
- Тебя в ино место надо посылать. Маркела разве?
- Что ж, Маркел работник хороший, усердный. Кажись, ему можно поверить, - ответил
Алексей.
- Маркела и пошлем, - решил Патап Максимыч. - Ступайте, однако, вы по местам, -
прибавил он, обращаясь к жене и дочерям. Те вышли.
- Послушай-ка, Алексеюшка, - тихим голосом повел речь Патап Максимыч.Ты это
должон понимать, что я возлюбил тебя и доверие к тебе имею большое. Понимаешь ты это аль
нет? Алексей встал и, низко кланяясь, проговорил:
- Как мне не понимать того, Патап Максимыч? Потому, как бог, так и вы... И призрели
меня и все такое...
Вспоминал он про погибель и путался маленько в речах, не зная, куда клонит слова свои
Патап Максимыч.
- Садись. Нечего кланяться-то, - молвил хозяин. - Вижу, парень ты смирный, умный,
руки золотые. Для того самого доверие и показываю... Понимай ты это и чувствуй, потому что
я как есть по любви... Это ты должон чувствовать... Должон ли?.. А?..
- Я, Патап Максимыч, чувствую... Как же мне не чувствовать! Не чурбан же я какой!..
- И чувствуй... Должон чувствовать, что хозяин возлюбил... Понимай... Ну, да теперь
не про то хочу разговаривать... Вот что. Только сохрани тебя господи и помилуй, коли речи
мои в люди вынесешь!..
- Помилуйте, Патап Максимыч. Как это возможно?.. - молвил Алексей, робко
взглядывая на хозяина.
- Был я на Ветлуге-то, - понизив голос, сказал Патап Максимыч.Мошенники!..
- Кто-с? - вполголоса спросил Алексей.
- И Стуколов, и Дюков... Все... Виселицы им мало!
- Это так точно, Патап Максимыч... Дюков даже в остроге сидел.
- Знаю, что сидел, - молвил Патап Максимыч. - Это бы не беда: оправдался, значит
оправился - и дело с концом, а тут на поверку дело-то другое вышло: они, проходимцы, тем
золотом в беду нас впутать хотели... Да.
- Это так точно-с. И то я вашего приезду дожидался, чтоб сказать про ихние умыслы,
Патап Максимыч. Доподлинно узнал, что на Ветлуге они фальшивы деньги работают.
- Кто сказал? - пристально взглянув на Алексея, спросил Патап Максимыч.
- Пантелей Прохорыч говорил, - отвечал Алексей.
- Пантелей? Он от кого проведал? - спросил Патап Максимыч. Глаза его засверкали.
- Не могу знать, - опустя глаза, отвечал Алексей. - Сами спросите!
- Кликни его! - сказал Патап Максимыч и, вскочив со стула, быстро зашагал взад и
вперед по горнице.
"И Алексей знает, и Пантелей знает... этак, пожалуй, в огласку пойдет, - думал он. - А
народ ноне непостоянный, разом наплетут... О, чтоб тя в нитку вытянуть, шатун проклятый!..
Напрасно вздумали мы с Сергеем Андреичем выводить их на свежую воду, напрасно и Дюкову
деньги я дал. Наплевать бы на них, на все ихние затейки - один бы конец... А приехали б
опять, так милости просим мимо ворот щи хлебать!.."
- Здорово, Прохорыч, - сказал он вошедшему с Алексеем Пантелею. - Как
живется-можется?..
- Пеньшим помаленьку, батюшка Патап Максимыч, - отвечал старик. - Ты подобру
ль, поздорову ли съездил?
- Слава богу, - отвечал Патап Максимыч. - Садись-ка и ты, чего стоять-то?
Уселись. Патап Максимыч, пристально глядя на Пантелея, спросил:
- Ты что Алексею про Стуколова с Дюковым рассказывал?
- Нехорошие они люди, Патап Максимыч, вот что, - сказал Пантелей.Алексеюшке
молвил и тебе не потаюсь - не стать бы тебе с такими лодырями знаться... Право слово. Как
перед богом, так и перед твоей милостью...
- А ты толком говори, речь-то не заворачивай!.. - Зачем они нехорошие люди? Что
приметил за ними? - спрашивал
Патап Максимыч.
- Самому мне где примечать?.. А по людям говор нехорош ходит, - отвечал
Пантелей. - Кого ни спроси, всяк про
Дюкова скажет, что век свой на воровских делах стоит.
- На каких же таких воровских делах? - спросил Патап Максимыч.
- Да хоша б насчет фальшивых денег, - отвечал Пантелей. - Ты думаешь, напрасно он
в остроге-то сидел? Как же!.. Зачем бы ему кажду неделю на Ветлугу таскаться?.. За какими
делами?.. Ветлуга знамо какая сторона: там по лесам кто спасается, а кто денежку печатает...
- Спрашиваю я, кто про это тебе сказывал?.. Какой человек?.. Стоющий ли? - приставал
к Пантелею Патап Максимыч.
- Все говорят, кого ни спроси, - отвечал Пантелей. - По здешним местам еще мало
Дюкова знают, а поезжай-ка в город либо к Баки, каждый парнишка на него пальцем тебе
укажет и "каторжным" обзовет.
- Гм!.. Что ж ты мне прежде о том не довел? - спросил Патап Максимыч.
- Прежде что не довел? - усмехнулся старик. - А как мне было доводить-то тебе?..
Когда гостили они, приступу к тебе не было... Хорошо ведь с тобой калякать, как добрый стих
на тебя нападет, а в ино время всяк от тебя норовит подальше... Сам знаешь, каков бываешь...
Опять же ты с ними взапертях все сидел. Как же б я до тебя довел?..
- Затвердила сорока Якова! - перервал Пантелея Патап Максимыч. - Про Стуколова
что знаешь?
- Мошенник он, либо целый разбойник, вот что я про него знаю. Недаром про Сибирь
все расписывает... Не с каторги ль и к нам объявился?.. Погляди-ка на него хорошенько,
рожа-то самая анафемская.
Ничего больше не добился Патап Максимыч. Но его то поразило, что Колышкин с
Пантелеем, друг друга не зная, оба в одно слово: что один, то и другой.
Оставшись с глазу на глаз с Алексеем, Патап Максимыч подробно рассказал ему про свои
похожденья во время поездки: и про Силантья лукерьинского, как тот ему золотой песок
продавал, и про Колышкина, как он его испробовал, и про Стуколова с Дюковым, как они
разругали Силантья за лишние его слова. Сказал Патап Максимыч и про отца Михаила,
прибавив, что мошенники и такого божьего человека, как видно, хотят оплести.
- Вот что я вздумал, Алексеюшка. Управимся с горянщиной, отпразднуем праздник,
пошлю я тебя в путь-дорогу. Поедешь ты спервоначалу в Комаров, там сестра у меня захворала,
свезешь письмецо Марье Гавриловне Масляниковой, - купеческая вдова там у них проживает.
Отдавши ей письмо, поезжай ты на Ветлугу в Красноярский скит, посылочку туда свезешь к
отцу Михаилу да поговоришь с ним насчет этого дела... Ты у него сначала умненько
повыпытай про Стуколова, старик он простой, расскажет, что знает. А потом и молви ему, что
хотя, мол, песок и добротен и Патап-де Максимыч хотя Дюкову деньги и выдал, однако ж, мол,
все-таки сумневается, потому что неладные слухи пошли... А насчет фальшивых денег не сразу
говори, сперва умненько словечко закинь да и послушай, что старец станет отвечать... Коли в
примету будет тебе, что ничего он не ведает, молви: "Жалеет, мол, тебя Патап Максимыч,
боится, чтоб к ответу тебя не довели. В городу, мол, Зубкова купца в острог за фальшивы
деньги посадили, а доставил-де ему те воровские деньги незнаемый молодец, сказался
Красноярского скита послушником..." А Стуколова застанешь в скиту, лишнего с ним не
говори... Да тебя учить нечего, парень ты смышленый, догадливый... Вот еще что!.. Будучи в
скиту, огляди ты все хозяйство отца Михаила, он тебе все покажет, я уж ему наказывал, чтобы
все показал. Есть, паренек, чему поучиться... Поучись, Алексеюшка, вперед пригодится... Да и
мне, бог даст, на пользу будет... А воротишься, одну вещь скажу тебе... Ахнешь с радости...
Ну, да что до поры поминать?.. После...
До праздника с работой управились... Горянщину на пристань свезли и погрузили ее в
зимовавшие по затонам тихвинки и коломенки. Разделался Начал Максимыч с делами, как ему
и не чаялось. И на мельницах работа хорошо сошла, муку тоже до праздника всю погрузили...
С Низу письма получены: на суда кладчиков явилось довольно, а пшеницу в Баронске купили
по цене сходной. Благодушествует Патап Максимыч, весело встречает великий праздник.
В велику субботу попросился Алексей домой - в Поромово.
Патап Максимыч слегка насупился, но отпустил его.
- А я было так думал, Алексеюшка, что ты у меня в семье праздник-от господень
встретишь. Ведь я тебя как есть за своего почитаю, - ласково сказал он.
- Тятенька с мамынькой беспременно наказывали у них на празднике быть. Родительская
воля, Патап Максимыч.
- Так оно, так, - молвил Патап Максимыч. - Про то ни слова. "Чти отца твоего и
матерь твою" - господне слово!.. Хвалю, что родителей почитаешь... За это господь наградит
тебя счастьем и богатством. Алексей вздохнул.
- Да, Алексеюшка, вот ноне великие дни. В эти дни праздное слово как молвить?.. -
продолжал Патап Максимыч. - По душе скажу: не наградил меня бог сыном, а если б даровал
такого, как ты, денно-нощно благодарил бы я создателя.
Робко взглянул Алексей на Патапа Максимыча, и краска сбежала с лица. Побледнел, как
скатерть.
Такой же перед ним стоит, как в тот день, когда Алексей пришел рядиться. Так же светел
ликом, таким же добром глаза у него светятся и кажутся Алексею очами родительскими... Так
же любовно, так же заботно глядят на него. Но опять слышится Алексею, шепчет кто-то
незнакомый: "От сего человека погибель твоя". Вихорево гнездо не помогло...
- Что ты?.. Аль неможется?.. - спросил Патап Максимыч.
- В красильне все утро был, угорел, надо быть, - едва внятно ответил Алексей.
- Эх, парень!.. Как же это ты? - заботливо сказал Патап Максимыч.Пошел бы да прилег
маленько, капусты кочанной к голове-то приложил бы, в уши-то мерзлой клюквы.
- Нет, уж я лучше, если будет ваше позволенье, домой побреду; на морозце угар-от
выйдет, - сказал Алексей.
- Ну, как хочешь, - отвечал Патап Максиммч. - Да неужто тебя пешком пустить?..
Вели буланку запречь, отъезжай. Да теплей одевайся, теперь весна, снег сходит. Долго ль
лихоманку нажить?
- Благодарю покорно, Патап Максимыч, - низко поклонясь, сказал Алексей. - Уж
позвольте мне всю святую у тятеньки пробыть, - молвил Алексей.
- Всю неделю? - угрюмо спросил Патап Максимыч.
- Уж всю неделю позвольте, - отвечал Алексей.
- Ну, неча делать... Прощай, Алексеюшка, - вздохнув, промолвил Патап Максиммч.
- Счастливо оставаться...- низко кланяясь, сказал Алексей.
- Постой маленько, обожди... Я сейчас, - перервал его Патап Максимыч, выходя из
горницы.
Алексей стоял, понурив голову. "Как же он ласков, как же милостив, душа так и льнет к
нему... А страшно, страшно!.."
Воротился Патап Максимыч. Подойдя к Алексею, сказал:
- Похристосуемся. Завтра ведь не свидимся... Христос воскресе!
- Воистину Христос воскресе! - отвечал Алексей. Патап Максимыч крепко обнял его и
трижды поцеловал, потом дал ему деревянное красное яйцо.
- Будешь дома христосоваться - вскрой - и вспомни про меня, старика. Слеза
блеснула на глазах Патапа Максимыча.
- На празднике-то навести же, - сказал он. - Отцу с матерью кланяйся да молви -
приезжали бы к нам попраздновать, познакомились бы мы с Трифоном Михайлычем,
потолковали. Умных людей беседу люблю... Хотел завтра, ради великого дня, объявить тебе
кое-что, да, видно, уж после...
Ушел Алексей, а Патап Максимыч сел у стола и опустил голову на руки.
Совсем захлопоталась Аксинья Захаровна. Глаз почти не смыкая после длинного
"стоянья" великой субботы, отправленного в моленной при большом стеченье богомольцев,
целый день в суетах бегала она по дому. То в стряпущую заглянет, хорошо ль куличи пекутся,
то в моленной надо посмотреть, как Евпраксеюшка с Парашей лампады да иконы чистят,
крепко ль вставляют в подсвешники ослопные свечи и достаточно ль чистых горшков для
горячих углей и росного ладана они приготовили... Из моленной в боковушу к Насте забежит
поглядеть, как она с Фленушкой крашены яйца по блюдам раскладывает. С ранней зари по
всему дому беготня, суетня ни на минуту не стихала... Даже часы великой субботы
Евпраксеюшка одна прочитала. Аксинья Захаровна только и забежала в моленну послушать
паремью с припевом: "Славно бо прославися!.."
Стало смеркаться, все помаленьку успокоилось. Аксинья Захаровна всем была довольна...
Везде удача, какой и не чаяла... В часовне иконы и лампады как жар горят, все выметено,
прибрано, вычищено, скамьи коврами накрыты, на длинном столе, крытом камчатною
скатертью, стоят фарфоровые блюда с красными яйцами, с белоснежною пасхой и пышными
куличами: весь пол моленной густо усыпан можжевельником... Одна беда, попа не доспели,
придется на такой великий праздник сиротскую службу отправить... В стряпущей тоже все
удалось: пироги не подгорели, юха курячья с шафраном сварилась на удивленье, солонина с
гусиными полотками под чабром вышла отличная, а индюшку рассольную да рябчиков под
лимоны и кума Никитишна не лучше бы, пожалуй, сготовила. Благодушествует хозяюшка... И
пошла было она к себе в боковушку, успокоиться до утрени, но, увидав Патапа Максимыча в
раздумье, стала перед ним.
- Ты бы, Максимыч, прилег покуда, - молвила она. - Часок, другой, третий соснул бы
до утрени-то.
Патап Максимыч поднял голову. Лицо его было ясно, радостно, а на глазах сверкала
слеза. Не то грусть, не то сердечная забота виднелась на крутом высоком челе его.
- Присядь, старуха, посовето
...Закладка в соц.сетях
