Жанр: Классика
В лесах 1
...тьем.
На другой день по возвращении Манефы из Осиповки, нарядчик Патапа Максимыча,
старик Пантелей, приехал в обитель с двумя возами усердных приношений. Сдавая припасы
матери Таифе, Пантелей сказал ей, что у них в Осиповке творится что-то неладное.
- Пятнадцать лет, матушка, в доме живу, - говорил он, - кажется, все бы ихние
порядки должен знать, а теперь ума не приложу, что у нас делается... После Крещенья нанял
Патап Максимыч работника - токаря, деревни Поромовой, крестьянский сын. Парень
молодой, взрачный такой из себя, Алексеем зовут... И как будто тут неспроста, матушка, ровно
околдовал этот Алексей Патапа Максимыча: недели не прожил, а хозяин ему и токарни и
красильни на весь отчет... Как покойник Савельич был, так он теперь: и обедает, и чай
распивает с хозяевами, и при гостях больше все в горницах... Ровно сына родного возлюбил его
Патап Максимыч. Право, нет ли уж тут какого наваждения?
- Слышала, Пантелеюшка, слышала. - ответила мать Таифа. - Фленушка вечор про то
же болтала. Сказывает, однако ж, что этот Алексей умный такой и до всякого дела доточный.
- Про это что и говорить. - отвечал Пантелей - Парень - золото!.. Всем взял: и умен,
и грамотей, и душа добрая... Сам я его полюбил. Вовсе не похож на других парней - худого
слова аль пустошных речей от него не услышишь: годами молод, разумом стар... Только все
же, сама посуди, возможно ль так приближать его? Парень холостой, а у Патапа Максимыча
дочери.
- Правда твоя, правда, Пантелеюшка, - охая, подтвердила Таифа. - Молодым девицам
с чужими мужчинами в одном доме жить не годится... Да не только жить, видаться-то почасту
и то опасливое дело, потому человек не камень, а молодая кровь горяча... Поднеси свечу к
сену, нешто не загорится?.. Так и это... Долго ль тут до греха? Недаром люди говорят: "Береги
девку, что стеклянну посуду, грехом расшибешь - ввек не починишь". - Пускай до чего до
худого дела не дойдет, - сказал на то Пантелей. - потому девицы они у нас разумные, до
пустяков себя не доведут... Да ведь люди, матушка, кругом, народ же все непостоянный,
зубоскал, только бы посудачить им да всякого пересудить... А к богатым завистливы. На глазах
лебезят хозяину, а чуть за угол, и пошли его ругать да цыганить... Чего доброго, таких сплеток
наплетут, таку славу распустят, что не приведи господи. Сама знаешь, каковы нынешни люди.
- Что и говорить, Пантелеюшка! - вздохнув, молвила Таифа. - Рассеял враг по людям
злобу свою да неправду, гордость, зависть, человеконенавиденье! Ох-хо-хо-хо!
- Теперь у нас какое дело еще!.. Просто беда - все можем пропасть,продолжал
Пантелей. - Незнаемо какой человек с Дюковым с купцом наехал. Сказывает, от епископа
наслан, а на мои глаза, ровно бы какой проходимец. Сидит с ними Патап Максимыч, с этим
проходимцем, да с Дюковым, замкнувшись в подклете чуть не с утра до ночи... И такие у них
дела, такие затеи, что подумать страшно... Не епископом, а бесом смущать на худые дела
послан к нам тот проходимец... Теперь хозяин ровно другой стал - ходит один, про что-то сам
с собой бормочет, зачнет по пальцам считать, ходит, ходит, да вдруг и станет на месте как
вкопанный, постоит маленько, опять зашагает... Не к добру, не к добру, к самой последней
погибели!.. Боюсь я, матушка, ох как боюсь!.. Сама посуди, живу в доме пятнадцать лет,
приобык, я же безродный, ни за мной, ни передо мной никого, я их заместо своих почитаю,
голову готов положить за хозяина... Ну да как беда-то стрясется?.. ох ты, господи, господи, и
подумать - так страшно.
- Что ж они затевают? - спросила Таифа.
- Затевают, матушка... ох затевают... А зачинщиком этот проходимец, - отвечал
Пантелей.
- Что ж за дело такое у них, Пантелеюшка? - выпытывала у него Таифа.
- Кто их знает?.. Понять невозможно, - отвечал Пантелей. - Только сдается, что дело
нехорошее. И Алексей этот тоже целые ночи толкует с этим проходимцем, прости господи. В
одной боковушке с ним и живет.
- Да кто ж такой этот человек? Откуда?.. из каких мeстов? - допытывалась мать Таифа.
- Родом будто из здешних. Так сказывается, - отвечал Пантелей. - Патапу
Максимычу, слышь, сызмальства был знаем. А зовут его Яким Прохорыч, по прозванью
Стуколов.
- Слыхала я про Стуколова Якима, слыхала смолоду, - молвила мать Таифа. - Только
тот без вести пропал, годов двадцать тому, коли не больше.
- Пропадал, а теперь объявился, - молвил Пантелей. - Про странства свои намедни
рассказывал мне, - где-то, где не бывал, каких земель не видывал, коли только не врет. Я,
признаться, ему больше на лоб да на скулу гляжу. Думаю, не клал ли ему палач отметин на
площади...
- Ну уж ты! Епископ, говоришь, прислал? - сказала Таифа. - Пошлет разве епископ
каторжного?..
- Говорит, от епископа, - отвечал Пантелей, - а может, и врет.
- А если от епископа, - заметила Таифа, - так, может, толкуют они, как ему в наши
места прибыть. Дело опасное, надо тайну держать.
- Коли б насчет этого, таиться от меня бы не стали, - сказал на то Пантелей. - Попа ли
привезти, другое ли что - завсегда я справлю. Нет, матушка, тут другое что-нибудь... Опять
же, если б насчет приезда епископа - стали бы разве от Аксиньи Захаровны таиться, а то ведь
и от нее тайком... Опять же, матушка Манефа гостила у нас, с кем же бы и советоваться, как не
с ней... Так нет, она всего только раз и видела этого Стуколова... Гости два дня гостили, а он
все время в боковуше сидел... Нет, матушка, тут другое, совсем другое... Ох, боюсь я, чтоб он
Патапа Максимыча на недоброе не навел!.. Оборони, царю небесный!
- Да что ж ты полагаешь? - сгорая любопытством, спрашивала Таифа.Скажи,
Пантелеюшка... Сколько лет меня знаешь?.. Без пути лишних слов болтать не охотница, всяка
тайна у меня в груди, как огонь в кремне, скрыта. Опять же и сама я Патапа Максимыча, как
родного, люблю, а уж дочек его, так и сказать не умею, как люблю, ровно бы мои дети были. -
Да так-то оно так, - мялся Пантелей, - все же опасно мне... Разве вот что... Матушке Манефе
сам я этого сказать не посмею, а так полагаю, что если б она хорошенько поговорила Патапу
Максимычу, остерегла бы его да поначалила, может статься, он и послушался бы. - Навряд,
Пантелеюшка! - ответила, качая головой, Таифа. - Не такого складу человек. Навряд
послушает. Упрям ведь он, упорен, таких самонравов поискать. Не больно матушки-то слушает.
- Дело-то такое, что если матушка ему как следует выскажет, он, пожалуй, и
послушается, - сказал Пантелей. - Дело-то ведь какое!.. К палачу в лапы можно угодить,
матушка, в Сибирь пойти на каторгу!..
- Что ты, Пантелеюшка! - испугалась Таифа. - Ай, какие ты страсти сказал! На
душегубство, что ли, советуют?
- Эк тебя куда хватило!.. - молвил Пантелей - За одно разве душегубство на
каторгу-то идут? Мало ль перед богом да перед великим государем провинностей, за которы
ссылают... Охо-хо-хо!.. Только вздумаешь, так сердце ровно кипятком обварит.
- Да сказывай все по ряду, Пантелеюшка, - приставала Таифа. - Коли такое дело,
матушка и впрямь его разговорить может. Тоже сестра, кровному зла на пожелает... А
поговорить учительно да усовестить человека в напасть грядущего, где другую сыскать
супротив матушки?
Долго колебался Пантелей, но Таифа так его уговаривала, так его умасливала, что тот,
наконец, поделился своей тайной.
- Только смотри, мать Таифа, - сказал наперед Пантелей, - опричь матушки Манефы
словечко никому не моги проронить, потому, коли молва разнесется,беда... Ты мне наперед
перед образом побожись.
- Божиться не стану, - ответила Таифа. - И мирским великий грех божиться, а
иночеству паче того. А если изволишь, вот тебе по евангельской заповеди, - продолжала она,
поднимая руку к иконам. - "Буди тебе: ей-ей". И, положив семипоклонный начал, взяла из
киота медный крест и поцеловала. Потом, сев на лавку, обратилась к Пантелею:
- Говори же теперь, Пантелеюшка, заклята душа моя, запечатана...
- Дюкова купца знаешь? - спросил Пантелей. - Самсона Михайлыча? - Наслышана, а
знать не довелось, - ответила Таифа. - Слыхала, что годов десять али больше тому судился
он по государеву делу, в остроге сидел? - Может, и слыхала, верно сказать не могу.
- Судился он за мягкую денежку, - продолжал Пантелей. - Хоша Дюкова в том деле
по суду выгородили, а люди толкуют, что он в самом деле тем займовался. Хоть сам, может,
монеты и не ковал, а с монетчиками дружбу водил и работу ихнюю переводил... Про это все
тебе скажут - кого ни спроси... Недаром каждый год раз по десяти в Москву ездит, хоть
торговых дел у него там сроду не бывало, недаром и на Ветлугу частенько наезжает, хоть ни
лесом, ни мочалой не промышляет, да и скрытный такой - все молчит, слова от него не
добьешься.
- Так что же? - спросила Таифа.
- А то, что этот самый Дюков того проходимца к нам и завез, - отвечал Пантелей. -
Дело было накануне именин Аксиньи Захаровны. Приехали нежданные, незванные - ровно с
неба свалились. И все-то шепчутся, ото всех хоронятся. Добрые люди так разве делают?.. Коли
нет на уме дурна, зачем людей таиться?
- Известно дело, - отозвалась Таифа. - Что ж они Патапа-то Максимыча на это на
самое дело и смущают?
- Похоже на то, матушка, - сказал Пантелей, - по крайности так моим глупым
разумом думается. Словно другой хозяин стал, в раздумье все ходит... И ночью, подметил я,
встанет да все ходит, все ходит и на пальцах считает. По делу какому к нему и не подступайся
- что ни говори, ровно не понимает тебя, махнет рукой, либо зарычит: "Убирайся, не
мешай!"... А чего мешать-то?.. Никакого дела пятый день не делает... И по токарням и по
красильням все стало... Новый-от приказчик Алексей тоже ни за чем не смотрит, а Патапу
Максимычу это нипочем. Все по тайности с ним толкует... А работники, известно дело, народ
вольница, видят, нет призору, и пошли через пень колоду валить.
- Да почему ж ты думаешь, что они насчет фальшивых денег? - спросила Таифа.
- А видишь ли, матушка, - сказал Пантелей, - третьего дня, ходивши целый день по
хозяйству, зашел я в сумерки в подклет и прилег на полати. Заснул... только меня ровно кто в
бок толканул - слышу разговоры. Рядом тут приказчикова боковуша. Слышу, там говорят, а
сами впотьмах... Слышу Стуколова голос и Патапа Максимыча. Дюков тут же был, только
молчал все, и Алексей тут же. Ну и наслышался я, матушка.
- Что ж они, Пантелеюшка? - с нетерпеньем спрашивала Таифа. - Про эти самые
фальшивые деньги и толкуют?.. Ах ты, господи, господи, царь небесный!..
- Верно так, - ответил Пантелей. - Начало-то их него разговора я не слыхал -
проспал, а очнулся, пришел в себя, слышу - толкуют про золотые пески, что по нашим местам
будто бы водятся; Ветлугу поминают. Стуколов высчитывает, какие капиталы они наживут,
если примутся за то дело. Не то что тысячи, миллионы, говорит, будете иметь... Про какие-то
снаряды поминал... Так и говорит: "мыть золото" надо этими снарядами... И про то сказывал,
что люди к тому делу есть у него на примете, да и сам, говорит, я того дела маленько
мерекаю... Смущает хозяина всячески, а хозяин тому и рад - торопит Стуколова, так у него и
загорелось- сейчас же вынь да положь, сейчас же давай за дело приниматься. Стуколов
говорит ему: пока снег не сойдет, к делу приступать нельзя. А потом, слышу, на Ветлугу хозяин
собирается... Вот и дела!.. - Ах, дела, дела!..
Ах, какие дела! - охает мать Таифа. - Так-таки и говорят: "Станем фальшивы деньги
делать"?
- Напрямик такого слова не сказано, - отвечал Пантелей, - а понимать надо так -
какой же по здешним местам другой золотой песок может быть? Опять же Ветлугу то и дело
поминают... Не знаешь разве, чем на Ветлуге народ займуется?
- А чем, Пантелеюшка? - спросила мать Таифа. - Леса там большущие - такая
Палестина, что верст по пятидесяти ни жила, ни дорог нету, - разве где тропинку найдешь. По
этим по самым лесам землянки ставлены, в одних старцы спасаются, в других мужики мягку
деньгу куют... Вот что значит Ветлуга... А ты думала, там только мочалом да лубом
промышляют?
- Ах, дело-то, какое дело-то!.. Матушка царица небесная!.. - причитала мать Таифа. -
То-то и есть, что значит наша-то жадность! - раздумчиво молвил Пантелей. - Чего еще
надо ему? Так нет, все мало... Хотел было поговорить ему, боюсь... Скажи ты при случае
матушке Манефе, не отговорит ли она его... Думал молвить Аксинье Захаровне, да пожалел -
станет убиваться, а зачнет ему говорить, на грех только наведет... Не больно он речи-то ее
принимает... Разве матушку не послушает ли?
- Не знаю, Пантелеюшка, - сомнительно покачав головою, отвечала Таифа.Сказать ей
скажу, да вряд ли послушает матушку Патап Максимыч. Ведь он как заберет что в голову,
указчики ступай прочь да мимо... А сказать матушке скажу... Как не сказать!..
В тот же день вечером Таифа была у игуменьи. Доложив ей, что присланные припасы
приняты по росписи, а ветчина припрятана, она, искоса поглядывая на ключницу Софию,
молвила Манефе вполголоса:
- Мне бы словечко вам сказать, матушка. - Говори, - ответила Манефа. - С глазу бы
на глаз.
- Что за тайности? - не совсем довольным голосом спросила Манефа.
- Ступай покаместь вон, Софьюшка, - прибавила она, обращаясь к ключнице. - Ну,
какие у тебя тайности? - спросила игуменья, оставшись вдвоем с Таифой.
- Да насчет Патапа Максимыча, - зачала было Таифа.
- Что такое насчет Патап Максимыча? - быстро сказала Манефа. - Не знаю, как и
говорить вам, матушка, - продолжала Таифа. - Такое дело, что и придумать нельзя.
- Толком говори... Мямлит, мямлит, понять нельзя!.. - нетерпеливо говорила
Манефа. - Смущают его недобрые люди, на худое дело смущают,отвечала мать казначея.
- Сказано: не мямли! - крикнула игуменья и даже ногой топнула. - Кто наущает, на
какое дело? - Фальшивы деньги ковать...- шепотом промолвила мать Таифа.
- С ума сошла? - вся побагровев, вскрикнула Манефа и, строго глядя в глаза казначее,
промолвила: кто наврал тебе?
- Пантелей, матушка, - спустя голову, смиренно сказала Таифа.
- Пустомеля!.. Стыда во лбу нет!.. Что городит!.. Он от кого узнал? - в тревоге и
горячности, быстро взад и вперед ходя по келье, говорила Манефа
- Ихний разговор подслушал...- отозвалась мать Таифа.
- Подслушал? Где подслушал?
- На полатях лежал, в подклете у них... Спал, а проснулся и слышит, что Патап
Максимыч в боковуше с гостями про анафемское дело разговаривает.
- Ну?
- И толкуют, слышь, они, матушка, как добывать золотые деньги... И снаряды у них
припасены уж на то... Да все Ветлугу поминают, все Ветлугу... А на Ветлуге те плутовские
деньги только и работают... По тамошним местам самый корень этих монетчиков. К ним-то и
собираются ехать. Жалеючи Патапа Максимыча, Пантелей про это мне за великую тайну
сказал, чтобы кроме тебя, матушка, никому я не открывала... Сам чуть не плачет...
Молви, говорит, Христа ради, матушке, не отведет ли она братца от такого паскудного
дела.
- С кем же были разговоры? - угрюмо спросила Манефа.
- А были при том деле, матушка, трое, - отвечала Таифа, - новый приказчик Патапа
Максимыча да Дюков купец, а он прежде в остроге за фальшивые деньги сидел, хоть и не
приличон остался.
- Третий кто? - перебила Манефа.
- А третий всему делу заводчик и есть. Привез его Дюков, а Дюков по этим деньгам
первый здесь воротила... Стуколов какой-то, от епископа будто прислан...
Подкосились ноги у Манефы, и тяжело опустилась она на лавку. Голова поникла на плечо,
закрылись очи, чуть слышно шептала она:
- Господи помилуй!.. Господи помилуй!.. Царица небесная!.. Что ж это такое?.. В уме
мутится... Ах, злодей он, злодей!..
И судорожные рыданья перервали речь. Манефа упала на лавку. Кликнула Таифа
ключницу и вместе с нею отнесла на постель бесчувственную игуменью.
Засуетились по кельям... "С матушкой попритчилось!.. Матушка умирает", - передавали
одни келейницы другим, и через несколько минут весть облетела всю обитель... Сошлись
матери в игуменьину келью, пришла и Марья Гавриловна. Все в слезах, в рыданьях, Фленушка,
стоя на коленях у постели и склонив голову к руке Манефы, ровно окаменела...
Софья говорила матерям, что, когда с игуменьей случился припадок, с нею осталась одна
Таифа, хотевшая рассказать ей про какое-то тайное дело... Стали спрашивать Таифу. Молчит.
Недели три пролежала в горячке игуменья и все время была без памяти. Не будь в обители
Марьи Гавриловны, не быть бы Манефе в живых.
Матери хлопотали вкруг начальницы, каждая предлагала свои лекарства. Одна советовала
умыть матушку водой с громовой стрелы (Песок, скипевшийся от удара молнии. Вода, в
которую он пущен, считается в простонародье целебною.), другая - напоить ее вином наперед
заморозив в нем живого рака, третья учила - деревянным маслом из лампадки всю ее
вымазать, четвертая - накормить овсяным киселем с воском, а пятая уверяла, что нет ничего
лучше, как достать живую щуку, разрезать ее вдоль и обложить голову матушке, подпаливая
рыбу богоявленской свечой. Потом зачали все в одно слово говорить, что надо беспременно в
Городец за черным попом посылать или поближе куда-нибудь за старцем каким, потому что
всегдашнее желание матушки Манефы было перед кончиной принять великую схиму... Много
было суеты, еще больше болтанья и пустых разговоров. Больная осталась бы без помощи, если
б Марья Гавриловна от себя не послала в город за лекарем. Лекарь приехал, осмотрел больную,
сказал, что опасна. Марья Гавриловна просила лекаря остаться в ските до исхода болезни, но
хоть предлагала за то хорошие деньги, он не остался, потому что был один на целый уезд.
Успела, однако, упросить его Марья Гавриловна пробыть в Комарове, пока не привезут другого
врача из губернского города. Приехал другой врач и остался в обители, к немалому соблазну
келейниц, считавших леченье делом господу неугодным, а для принявших иночество даже
греховным.
Марья Гавриловна на своем настояла. Что ни говорили матери, как ни спорили они,
леченье продолжалось. Больше огорчалась, сердилась и даже бранилась с Марьей Гавриловной
игуменьина ключница София. Она вздумала было выливать лекарства, приготовленные
лекарем, и поить больную каким-то взваром, что, по ее словам, от сорока недугов пользует. А
сама меж тем, в надежде на скорую кончину Манефы, к сундукам ее подобралась... За то Марья
Гавриловна, при содействии Аркадии, правившей обителью, выслала вон из кельи Софию и не
велела Фленушке пускать ее ни к больной, ни в кладовую... Старания искусного врача,
заботливый и умный уход Марьи Гавриловны и Фленушки, а больше всего, хоть надорванное,
но крепкое от природы здоровье Манефы, подняли ее с одра смертной болезни...
Когда пришла она в сознание и узнала, сколько забот прилагала о ней Марья Гавриловна,
горячо поблагодарила ее, но тут же примолвила:
- Ах, Марья Гавриловна, Марья Гавриловна!.. Зачем вы, голубушка, старались поднять
меня с одра болезни?
Лучше б мне отойти сего света... Ох, тяжело мне жить...
- Полноте, матушка!.. Можно ль так говорить? Жизнь ваша другим нужна... Вот хоть
Фленушка, например...- говорила Марья Гавриловна.
- Ах, Фленушка, Фленушка!.. Милое ты мое сокровище, - слабым голосом сказала
Манефа, прижимая к груди своей голову девушки. - Как бы знала ты, что у меня на сердце. И
зарыдала.
- Успокойтесь, матушка, это вам вредно, - уговаривала Манефу Марья Гавриловна. -
Теперь пуще всего вам надо беречь себя. Успокоилась ненадолго Манефа, спросила потом:
- От братца нет ли вестей?
- Патап Максимыч уехал, - отвечала Фленушка.
- Куда?
- На Ветлугу... говорят.
- На Ветлугу!.. - взволнованным голосом сказала Манефа. - Один?
- Нет, - молвила Фленушка, - с купцом Дюковым да с тем, что тогда похожденья свои
рассказывал...
Побледнела Манефа, вскрикнула и лишилась сознанья.
Ей стало хуже. Осмотрев больную и узнав, что она взволновалась от разговоров, врач
строго запретил говорить с ней, пока совсем не оправится.
Только к Пасхе встала Манефа с постели. Но здоровье ее с тех пор хизнуло. Вся как-то
опустилась, задумчива стала.
Однажды, когда Манефе стало получше, Фленушка пошла посидеть к Марье Гавриловне.
Толковали они о матушке и ее болезни, о том, что хоть теперь она и поправлялась, однако ж
при такой ее слабости необходим за ней постоянный уход.
- Лекарь говорит, - сказала Марья Гавриловна, - что надо отдалить от матушки всякие
заботы, ничем не беспокоить ее... А одной тебе, Фленушка, не под силу день и ночь при ней
сидеть... Надо бы еще кого из молодых девиц... Марьюшку разве?
- У Марьюшки свое дело, - отвечала Фленушка. - Без нее клирос станет, нельзя
безотлучно ей при матушке быть.
- Право, не придумаю, как бы это уладить, - сказала Марья Гавриловна.Анафролия да
Минодора с Натальей только слава одна... Работницы они хорошие, а куда ж им за больной
ходить? Я было свою Таню предлагала матушке - слышать не хочет.
- Вот как бы Настя с Парашей приехали, - молвила Фленушка.
- И в самом деле! - подхватила Марья Гавриловна. - Чего бы лучше? Тут главное,
чтоб до матушки, пока не поправится, никаких забот не доводить... А из здешних кого к ней ни
посади, каждая зачнет сводить речь на дела обительские. Чего бы лучше Настеньки с
Парашей... Только отпустит ли их Патап-от Максимыч?.. Не слыхала ты, воротился он домой
аль еще нет?
- К страстной ждали, должно быть, дома теперь, - сказала Фленушка.
- Отпустит ли он их, как ты думаешь? - спросила Марья Гавриловна.
- Не знаю, как сказать, - отвечала Фленушка. - Сами станут проситься, не пустит.
- А если матушка попросит? - спросила Марья Гавриловна.
- Навряд, чтоб отпустил, - отвечала Фленушка.
- Попробовать разве поговорить матушке, что она на то скажет,согласится, так напиши
от нее письмецо к Патапу Максимычу, - молвила Марья Гавриловна.
- Тогда уж наверно не отпустит, - сказала Фленушка. - Не больно он меня жалует,
Патап-от Максимыч... Еще скажет, пожалуй, что я от себя это выдумала. Вот как бы вы
потрудились, Марья Гавриловна.
- Я-то тут при чем? - возразила Марья Гавриловна. - Для дочерей не сделает, для
сестры больной не сделает, а для меня-то с какой же стати?
- А я так полагаю, что для вас одних он только это и сделает, - сказала Фленушка. -
Только вы пропишите, что вам самим желательно Настю с Парашей повидать, и попросите,
чтоб он к вам отпустил их, а насчет того, что за матушкой станут приглядывать, не поминайте.
- Понять не могу, Фленушка, с чего ты взяла, чтобы Патап Максимыч для меня это
сделал. Что я ему? - говорила Марья Гавриловна.
- А вы попробуйте, - ответила Фленушка. - Только напишите, попробуйте.
- Право, не знаю, - раздумывала Марья Гавриловна.
- Да пишите, пишите скорее, - с живостью заговорила Фленушка, ласкаясь и целуя
Марью Гавриловну. - Хоть маленько повеселей с ними будет, а то совсем околеешь с тоски.
Миленькая Марья Гавриловна, напишите сейчас же, пожалуйста, напишите... Ведь и вам-то с
ними будет повеселее. Ведь и вы совсем извелись от здешней скуки... Голубушка... Марья
Гавриловна!
- Чтоб он не осердился? - сказала Марья Гавриловна.
- На вас-то?.. Что вы?.. Что вы?.. - подхватила Фленушка, махая на Марью Гавриловну
обеими руками. - Полноте!.. Как это возможно?.. Да он будет рад-радехонек, сам привезет
дочерей да вам же еще кланяться станет. Очень уважает вас. Посмотрели бы вы на него, как
кручинился, что на именинах-то вас не было... Он вас маленько побаивается...
- Чего ему меня бояться? - засмеялась Марья Гавриловна. - Я не кусаюсь.
- А боится - верно говорю... С вашим братцем, что ли, дела у него,вот он вас и боится.
- Из чего же тут бояться? - сказала Марья Гавриловна. - Какие у них дела, не знаю...
И что мне такое брат? Пустое городишь, Фленушка.
- Уж я вам говорю, - настаивала Фленушка. - Попробуйте, напишите - сами
увидите... Да пожалуста, Марья Гавриловна, миленькая, душенька, утешьте Настю с Парашей
- им-то ведь как хочется у нас побывать - порадуйте их.
Марья Гавриловна согласилась на упрашивания Фленушки и на другой же день обещалась
написать к Патапу Максимычу. К тому же она получила от него два письма, но не успела еще
ответить на них в хлопотах за больной Манефой.
Манефа рада была повидать племянниц, но не надеялась, чтобы Патап Максимыч
отпустил их к ней в обитель.
- Без того ворчит, будто я племянниц к келейной жизни склоняю,сказала она. -
Пошумел он однова на Настю, а та девка огонь - сама ему наотрез. Он ей слово, она пяток, да
вдруг и брякни отцу такое слово: "Я, дескать, в скиты пойду, иночество надену..." Ну какая она
черноризица, сами посудите!.. То ли у ней на уме?.. Попугать отца только вздумала, иночеством
ему пригрозила, а он на меня как напустится: "Это, говорит, ты ей такие мысли в уши напела,
это, говорит, твое дело..." И уж так шумел, так шумел, Марья Гавриловна, что хоть из дому вон
беги... И после того не раз мне выговаривал: "У вас, дескать, обычай в скитах повелся:
богатеньких племянниц сманивать, так ты, говорит, не надейся, чтоб дочери мои к тебе в
черницы пошли. Я, говорит, теперь их и близко к кельям не допущу, не то чтоб в скиту им
жить..." Так и сказал... Нет, не послушает он меня, Марья Гавриловна, не отпустит девиц ни на
малое время... Напрасно и толковать об этом...
- А если б Марья Гавриловна к нему написала?.. К себе бы Настю с Парашей звала? -
вмешалась Фленушка.
- Это дело другое, - ответила Манефа. - К Марье Гавриловне как ему дочерей не
пустить. Супротив Марьи Гавриловны он не пойдет.
- Я бы написала, пожалуй, матушка, попросила бы Патапа Максимыча,сказала Марья
Гавриловна.
- Напишите в самом деле, сударыня Марья Гавриловна, - стала просить мать
Манефа. - Утешьте меня, хоть последний бы разок поглядела я на моих голубушек. И им-то
повеселее здесь будет; дома-то они все одни да одни - поневоле одурь возьмет, подруг нет,
повеселиться хочется, а не с кем... Здесь Фленушка, Марьюшка... И вы, сударыня, не оставите
их своей лаской... Напишите в самом деле, Марья Гавриловна. Уж как я вам за то благодарна
буду, уж как благодарна!
Проводив Марью Гавриловну, Фленушка повертелась маленько вкруг Манефиной
постели и шмыгнула в св
...Закладка в соц.сетях
