Жанр: Классика
На ножах
...ого они начали, закурилася не в урочный час лохматая,
низкая кровля, а через час все большое село, как кит на море, дохнуло: сизый
дым взмыл кверху как покаянный вздох о греховном ропоте, которым в горе
своем согрешил народ, и, разостлавшись облаком, пошел по поднебесью; из
щелей и из окон пополз на простор густой потный пар... и из темных дверей то
одной, то другой избы стали выскакивать докрасна взогретые мужики. Тут на
морозце терлись они горстями молодым, чуть покрывавшим землю снежком и снова
ныряли, как куклы, в ящик.
Еще малый час, и все это стихло: село погрузилось в сон. В воздухе
только лишь пахло стынущим паром да, глухо кряхтя, канали жизнь в темных
хлевушках издыхающие коровы. Да еще снилося многим сквозь крепкий сон, будто
вдоль по селу прозвенела колокольцем тройка, а молодым бабам, что спали
теперь, исполняя завет Сухого Мартына, на горячих печах, с непривычки всю
ночь до утра мерещился огненный змей; обвивал он их своими жаркими кольцами;
жег и путал цепким хвостом ноги резвые; туманил глаза, вея на них крыльями,
не давал убегать, прилащивал крепкою чарой, медом, расписным пряником и,
ударяясь о сыру землю, скидывался от разу стройным молодцом, в картузе с
козырьком на лихих кудрях, и ласкался опять и тряс в карманах серебром и
орехами, и где силой, где ухваткой улещал и обманывал.
И пронесся он, этот огненный змей, из двора во двор, вдоль всего села в
архангельскую ночь, и смутил он там все, что было живо и молодо, и прошла о
том весть по всему селу: со стыда рдели, говоря о том одна другой
говорливые, и никли робкими глазами скромницы, никогда не чаявшие на себя
такой напасти, как слет огненного змея.
Сухой Мартын сам только головой тряс, да послал ребят, чтоб около
коровьей головы в Аленином Верху повесили сухую змеиную сорочку да двух
сорок вниз головами, что и было исполнено.
Глава тринадцатая
События ближатся
Михаил Андреевич узнал случайно об этом казусе от Висленева, спозаранку
шатавшегося между крестьянами и к утреннему чаю явившегося поздравить
Бодростина с наступившим днем его именин. Михаил Андреевич позабыл даже о
своей досаде по случаю сгоревшего завода и о других неприятностях, в число
которых входил и крестьянский ропот на занос падежа покупным скотом.
Огненный змей, облетевший вдруг все село и смутивший разом всех женщин, до
того рассмешил его, что он, расхохотавшись, не без удовольствия поострил
насчет сельского целомудрия и неразборчивости демона. Висленев же объявил,
что напишет об этом корреспонденцию в "Revue Spirite", как о случае
"эпидемического наваждения". Бодростин его отговаривал.
- Пригрело их на печах-то, вот им Адонисы с орехами и с двугривенными и
пошли сниться, - убеждал он Жозефа, но тот, в свою очередь, стоял на том,
что это необъяснимо.
- Да и объяснять не стоит: одни и те же у них фантазии и одни и те же и
сны.
- Нет-с, извините, я только не помню теперь, где это я читал, но я
непременно где-то читал об этаких эпидемических случаях... Ей-Богу читал,
ей-Богу читал!
- Что ж, очень может быть, что и читал: вздору всякого много написано.
- Нет, ей-Богу, я читал, и вот позвольте вспомнить, или в книжке "О
явлении духов", или в сборнике Кроу, о котором когда-то здесь же говорил
Водопьянов.
При этом имени сидевшая в кабинете мужа Глафира слегка наморщила лоб.
- Да, да, именно или там, или у Кроу, а впрочем, привидение с песьею
головой, которое показывалось в Фонтенеблоском лесу, ведь видели все, -
спорил Висленев.
- Полно тебе, Бога ради, верить таким вздорам! - заметил Бодростин.
- Да-с; чего же тут не верить, когда и протоколы об этом составлены и
"следствие было", как говаривал покойный Водопьянов, - снова брякнул Жозеф.
Глафира строго сверкнула на него левым глазом.
- А вот, позвольте-с, я еще лучше вспомнил, - продолжал Висленев, -
дело в том, что однажды целый французский полк заснул на привале в
развалинах, и чтоб это было достоверно, то я знаю и имя полка; это именно
был полк Латур-д 0вернский, да-с! Только вдруг все солдаты, которых в полку,
конечно, бывает довольно много, увидали, что по стенам ходило одно
окровавленное привидение, да-с, да-с, все! И этого мало, но все солдаты,
которых, опять упоминаю, в полку бывает довольно много, и офицеры
почувствовали, что это окровавленное привидение пожало им руки. Да-с, в одно
и то же время всем, и все это записано в летописях Латур-д 0вернского полка.
По крайней мере, я так читал в известной книге бенедиктинца аббата Августина
Калмета.
- Но извини меня, милый друг, а я не знаю ничего на свете глупее того,
о чем ты ведешь разговоры, - воскликнул Бодростин.
- Почему же, друг мой? - ласково молвила Глафира.
- Потому что я решительно не думаю, чтобы кто-нибудь путный человек мог
не в шутку рассуждать о таких вещах, как видения.
- Покойный Водопьянов... - перебил Висленев. Глафира вспыхнула: ей было
ужасно неприятно трепанье этого имени человеком, совершившим с ним то, что
совершил Жозеф.
- Ах, пощадите от этого разговора. Он вовсе некстати, тем более, что
мне нужно о деле переговорить с мужем, - заметила Глафира, выразительно
смотря на Михаила Андреевича.
- Поди, любезнейший, погуляй по воздуху, - обратился Бодростин к
Жозефу.
Висленев хлопал молча глазами.
- Поди же, поди, побегай.
- Помилуйте, зачем же мне гулять, когда я этого совсем не хочу? Я не
дитя и не комнатная собака, чтобы меня насильно гулять водить.
- Да мне это нужно, братец, чтобы ты ушел! Как же ты этого не
понимаешь, что я хочу поговорить с своею женой.
- Вы бы прямо так и сказали, - отвечал Жозеф и с неудовольствием начал
искать своей шапки.
- Да вот я теперь прямо тебе и говорю: ступай вон. Висленев только
несколько громче, чем следовало, затворил за собою дверь и молвил себе:
- Каково положение! И небось найдутся господа, которые стали бы
уверять, что и это можно поправить?
Выйдя на крыльцо, Висленев остановился и вдруг потерял нить своих
мыслей при виде происходившей пред ним странной сцены. Два молодые лакея,
поднимая комки мерзлой земли, отгоняли ими Памфилку-дурака, который плакал
и, несмотря ни на что, лез к дому.
- Чего это он? - полюбопытствовал Жозеф, и, к крайнему своему
удивлению, получил ответ, что дурачок добивается именно его видеть.
- Что тебе нужно, Памфил?
Слюнявый заика Памфил подскочил к Висленеву и заговорил картавя:
- Ись нейти бьются со мной: я пьисей тебя звать в свайку игьять, а они
бьются. Пойдем, дядя, пойдем с тобой в свайку игьять! - И он ухватил
Висленева под локоть и не отпускал его, настаивая, чтобы тот шел с ним
играть в свайку.
Сколько Жозеф ни отбивался от дурака, как его ни урезонивал, что он не
умеет играть в свайку, тот все-таки не отставал и, махая у него пред глазами
острым гвоздем, твердил:
- Ничего: пойдем, пойдем...
На счастье Жозефа, показался конюх с метлой и испуганный дурачок
убежал; но не успел Висленев пройти полуверсты по дорожке за сад, где он
хотел погулять и хоть немножко размыкать терзавшие его мысли, как Памфил
пред ним снова как из земли вырос и опять пошел приставать к нему с своею
свайкой.
Висленев решительно не мог отвязаться от этого дурака, который его
тормошил, совал ему в руки свайку и наконец затеял открытую борьбу, которая
невесть чем бы кончилась, если бы на помощь Жозефу не подоспели мужики,
шедшие делать последние приготовления для добывания живого огня. Они отвели
дурака и за то узнали от Жозефа, что вряд ли им удастся их дело и там, где
они теперь расположились, потому что Михаил Андреевич послал ночью в город
просить начальство, чтоб их прогнали из Аленина Верха.
Мужики со злости бросили в землю топоры, которые несли на плечах, и заговорили:
- Да что он... попутало его, что ли?
- Музыки его за это вой как откостят! - вмешался дурак.
- Нет; этот барин греха над собой ждет, - прокатило в народе. Так после
ночи огненного змея в селе Бодростине начался архангельский день.
Каково-то он кончится?
Последние вспышки старого огня
В эти же часы генерал Синтянин и жена его ехали парой в крытых дрожках
в бодростинскую усадьбу, на именины Михаила Андреевича.
Осень опоздала, и день восьмого ноября был еще без санного пути, хотя
земля вся сплошь была засеяна редким снежком. Утро было погожее, но
бессолнечное. Экипаж синтянинский подвигался тихо, - больной генерал не мог
выносить скорой езды по мерзлым кочкам. Было уже около полудня, когда они
подъехали к старому лесу, в двух верстах за бодростинским барским гумном, и
тут заметили, что их старый кучер вдруг снял шапку и начал набожно
креститься. Генеральша выглянула из-под верха экипажа и увидела, что на
широкой поляне, насупротив лесниковой избушки, три человека с топорами в
руках ладили что-то вроде обыкновенных пильщичьих козел. Над этими козлами
невдалеке торчал высокий кол с насаженным на него рогатым коровьим черепом и
отбитым горлом глиняного кувшина; на другом шесте моталась змеиная кожа, а
по ветвям дерев висели пряди пакли. Синтянина никак не могла понять, для
чего собрались здесь эти люди, и что такое они здесь устраивают; но кучер
разъяснил ей недоразумение, ответив, что это готовится огничанье.
Разговаривая о "непорочном огне", генерал с женой не заметили, как они
доехали до гуменника, и здесь их дрожки покренились набок. Кучер соскочил
подвертывать гайку, а до слуха генерала и его жены достигли из группы
заиндевевших деревьев очень странные слова: кто-то настойчиво повторял: "вы
должны, вы должны ему этого не позволять и требовать! Что тут такое, что он
барин? Черт с ним, что он барин, - и в нем одно дыхание, а не два, а
государь и начальство всегда за вас, а не за господ".
Голос этот показался знакомым и мужу, и жене, и когда последняя
выглянула из экипажа, она совершенно неожиданно увидела Висленева, стоявшего
за большим скирдом в сообществе четырех мужиков, которым Жозеф внушал, а те
его слушали. Заметив Синтяниных, Иосаф Платонович смутился и сначала вильнул
за скирд, но потом тотчас же вышел и показался на дороге, между тем как
разговаривавшие с ним мужики быстро скрылись. Генеральша взглянула
потихоньку на мужа и заметила острый, проницательный взгляд, который он
бросил в сторону Висленева. Иван Демьянович стал громко звать Жозефа.
Тот еще более смутился и видимо затруднялся, идти ли ему на этот зов,
или притвориться, что он не слышит, хотя не было никакой возможности не
слыхать, ибо дорога, по которой ехали Синтянины, и тропинка, по которой шел
Висленев, здесь почти совсем сходились. Синтяниной неприятно было, зачем
Иван Демьянович так назойливо его кличет, и она спросила: какая в том
надобность и что за охота?
- А что-с? ничего-с, я хочу его подвезти-с; он далеко отошел, - отвечал
генерал, не глядя в глаза жене.
Висленев, наконец, должен был оглянуться и, повернув, подошел к
проезжавшим: он был непозволительно сконфужен и перепуган и озирался, как
заяц.
- Ничего-с, ничего-с, - звал генерал, - не конфузьтесь! пожалуйте-ка
сюда: прокатитесь с нами.
И с этим он снял свою запасную шинель с передней лавочки дрожек и
усадил тут Висленева прямо против себя и тотчас же начал допрашивать, не
сводя своих пристальных, холодных глаз с потупленного висленевского взора.
- С мужиками говорили-с, а? Умен русский мужичок, ух, умен! О чем,
позвольте знать, вы с ними беседовали-с?
Генеральше это было ужасно противно, а Висленеву даже жутко, но Иван
Демьянович был немилосерд и продолжал допрашивать... Висленев болтал
какой-то вздор, к которому генеральша не прислушивалась, потому что она
думала в это время совсем о других вещах, - именно о нем же самом, жалком,
замыканном Бог весть до чего. Он ей в эти минуты был близок и жалок, почти
мил, как мило матери ее погибшее дитя, которому уже никто ничего не дарит,
кроме заслуженной им насмешки да укоризны.
Так они втроем доехали до самого крыльца. Пред крыльцом стояла куча
мужиков, которые, при их приближении, сняли шапки и низко поклонились. На их
поклон ответили и генерал и его жена, но Висленев даже не притронулся к
своей фуражке.
- Они вам кланяются-с, а вы не кланяетесь-с, - сказал генерал. - Это не
по-демократически-с и не хорошо-с не отвечать простому человеку-с на его
вежливость.
Висленев покраснел, быстро оборотился лицом к мужикам, поклонился им
чрезвычайно скорым поклоном, и, ни с того ни с сего, шаркнул ножкой.
Генерал рассмеялся.
В доме собралось много гостей, приехавших и из деревень, и из города
поздравить Михаила Андреевича, который был очень любезен и весел, вертелся
попрыгунчиком пред дамами, отпускал bons mots направо и налево и тряс своими
белыми беранжеровскими кудерьками.
Генерал и его жена застали Бодростина, сообщавшего кучке гостей что-то
необыкновенно курьезное: он то смеялся, то ставил знаки восклицания и при
приближении генерала заговорил:
- А вот и кстати наш почтенный генерал: ответите ли, ваше
превосходительство, на вопрос: в какое время люди должны обедать?
- Говорят, что какой-то классический мудрец сказал, что "богатый когда
хочет-с, а бедный когда может-с".
- А вот и выходит, что ваш мудрец классически соврал! - зачастил
Бодростин, - у нас бедный обедает когда может, а богатый - когда ему мужик
позволит.
Генерал этого не понял, а Бодростин, полюбовавшись его недоумением,
объяснил ему, что мужики еще вчера затеяли добывать "живой огонь" и
присылали депутацию просить, чтобы сегодня в сумерек во всем господском доме
были потушены все огни и залиты дрова в печках, так чтобы нигде не было ни
искорки, потому что иначе добытый новый огонь не будет иметь своей чудесной
силы и не попалит коровьей смерти.
- Я им, разумеется, отказал, - продолжал Бодростин. - Помилуйте,
сколько дней им есть в году, когда могут себе делать всякие глупости, какие
им придут в голову, так нет, - вот подай им непременно сегодня, когда у меня
гости. - "Ноне, говорят, Михаил Архангел живет, он Божью огненную силу
правит: нам в этот самый в его день надыть".
- Ну, уж я слуга покорный, - по их дудке плясать не буду. Велел их
вчера прогнать, а они сегодня утром еще где тебе до зари опять собрались
чуть не всею гурьбой, а теперь опять... Скажите, пожалуйста, какая наглость
и ведь какова настойчивость. Видели вы их?
- Да-с, видел-с, - отвечал генерал.
- Не отходят прочь да и баста. Три раза посылал отгонять - нет, опять
сызнова тут. Ведь это... воля ваша, нельзя же позволять этим лордам
проделывать всякие штуки над разжалованным дворянством!..
В эту минуту человек попросил Бодростина в разрядную к конторщику.
Михаил Андреевич вышел и скоро возвратился веселый и, развязно смеясь,
похвалил практический ум своего конторщика, который присоветовал ему
просто-напросто немножко принадуть мужиков, дав им обещание, что огней в
доме не будет, а между тем праздновать себе праздник, опустив шторы, как
будто бы ничего и не было.
О плане этом никто не высказал никакого мнения, да едва ли о нем не все
тотчас же и позабыли. Что же касается до генеральши, то она даже совсем не
обращала внимания на эту перемолвку. Ее занимал другой вопрос: где же
Лариса? Она глядела на все стороны и видела всех: даже, к немалому своему
удивлению, открыла в одном угле Ворошилова, который сидел, утупив свои
золотые очки в какой-то кипсек, но Лары между гостями не было. Это смутило
Синтянину, и она подумала:
- Так вот до чего дошло: ее считают недостойною порядочного общества!
ее не принимают! И кто же изгоняет ее? Глафира Бодростина! Бедная Лара!
Синтянина пошла к Ларисе.
Она застала Лару одну в ее комнате во флигеле, насупленную и надутую,
но одетую чрезвычайно к лицу и по-гостиному... Она ждала, что ее позовут, и
ждала напрасно. Она поняла, что гостья это видит, и спросила ее:
- Ты была уже там?
Синтянина молча кивнула ей утвердительно головой и тотчас же заговорила
о сторонних пустяках, но, увидав, что у Лары краснеют веки и на ресницах
накипают слезы, не выдержала и, бросясь к ней, обняла ее. Обе заплакали,
склонясь на плечо друг другу.
- Не жалей меня, - прошептала Лариса, - я этого стою, и они правы...
- Никто не прав, обижая другого человека с намерением, - отвечала
Синтянина, но Лара прервала ее слова и воскликнула с жаром:
- О! если бы ты знала, как я страдаю! В это время генеральшу попросили
к столу.
- Иди, ради Бога иди. - шепнула ей Лариса.
Красное пятно
Обед шел очень оживленно и даже весело. Целое море огня с зажженных во
множестве бра, люстр и канделябр освещало большое общество, усевшееся за
длинный стол в высокой белой с позолотой зале в два света. На хорах гремел
хор музыки, звуки которой должны были долетать и до одинокой Лары, и до
крестьян, оплакивавших своих коровушек и собиравшихся на огничанье.
Этою стороною именинный обед Бодростина немножко напоминал "Пир во
время чумы": здесь шум и оживленное веселье, а там за стенами одинокие слезы
и мирское горе. Но ни хозяин, ни гости, никто не думал об этом. Именинник
сиял и рассыпался в любезностях с дамами, жена его, снявшая для сегодняшнего
торжества свой обычный черный костюм и одетая в белое платье с веткой мирта
на голове, была очаровательна и, вдобавок, необыкновенно ласкова и
внимательна к мужу. Зоилы говорили, что этому и должно приписывать перемену
в характере Бодростина. Он долго ухаживал за своею женой после петербургской
пертурбации с Казимирой, и целомудренная Глафира наконец простила ему
ветреную Казимиру. Она не скрывала этого и постоянно обращалась к нему с
каким-нибудь ласковым словом при каждом антракте музыки, и надо ей отдать
справедливость, - каждое ее слово было умно, тонко, сказано у места и в
самом деле обязывало самые нельстивые уста к комплиментам этой умной и
ловкой женщине. Старик Бодростин таял; Горданов, который сидел рядом с
Висленевым, обратил на это внимание Жозефа, в котором и без того кипела
ревность и опасение, что Глафира его совсем выгонит.
- Вижу, - прошептал Висленев и позеленел. Ревность душила его.
Обед уже подходил к концу, как внезапно случилось не особенно
значительное, но довольно неприятное обстоятельство: подавали шампанское
двух сортов: белое и розовое, - Глафира выбрала себе последнее.
Заиграли туш; все начали поздравлять именинника, а хозяйка в неизменном
настроении своей любезности встала со своего места и, обойдя стол, подошла к
мужу с намерением чокнуться с ним своим бокалом.
Увидав, что жена идет к нему, Михаил Андреевич быстро схватил свой
бокал и, порывшись в боковом кармане своего фрака, поспешил к ней навстречу.
Они сошлись как раз за спиной Ропшина. Руки их были протянуты друг к другу.
В руке Глафиры был бокал с розовым шампанским, а в руке ее мужа - сложенный
лист бумаги, подавая который Бодростин улыбался. Но в то самое мгновение,
когда Глафира Васильевна с ласковою улыбкой сказала: "живи много лет,
Michel", она поскользнулась, ее вино целиком выплеснулось на грудь Михаила
Андреевича и, пенясь, потекло по гофрировке его рубашки, точно жидкая,
старческая, пенящаяся кровь. Михаил Андреевич выронил бумагу, которую держал
в руках. Сконфузившаяся на минуту Глафира взглянула на пол и сказала:
- Это я поскользнулась о яблочное зерно. - И с этим она быстро взяла
полный бокал Ропшина, чокнулась им с мужем, выпила его залпом и, пожав
крепко руку Михаила Андреевича, поцеловала его в лоб и пошла, весело шутя,
на свое место, меж тем как Бодростин кидал недовольные взгляды на
сконфуженного метрдотеля, поднявшего и уносившего зернышко, меж тем как Ропшин
поднял и подал ему бумагу.
- Спрячь и отдай ей, - ответил, не принимая бумаги, Михаил Андреевич,
сидевший с заправленною за галстух салфеткой, чтобы не было видно его вином
облитой рубашки.
- Что это за бумага? - полюбопытствовал после обеда у Ропшина Висленев.
- Отгадайте.
- Почему я могу отгадать?
- Спросите духов.
- Нет, я вас прошу сказать мне!
- А, если просите, это другое дело: это дарственная запись, которою
Михаил Андреевич дарит Глафире Васильевне все свое состояние.
Висленев разинул рот.
Меж тем Михаил Андреевич появился переодетый в чистое белье, но гневный
и страшно недовольный. Ему доложили, что мужики опять собираются и просят
велеть погасить огни. Глафира рассеяла его гнев: она предложила прогулку в
Аленин Верх, где мужики добывают из дерева живой огонь, а на это время в
парадных комнатах, окна которых видны из деревни, погасят огни.
- Тех же господ, кто не хочет идти смотреть на проказы нашей русской
Титании над Обероном, - добавила она, - я приглашаю ко мне на мою половину.
Но это было напрасно: все хотели видеть проказы русской Титании, и
вереница экипажей понесла гостей к Аленину Верху.
Огни в большинстве комнат сгасли, и в доме остались только сама
госпожа, прислуга да генеральша, ускользнувшая к Ларе.
Живой огонь
Тайнодействие с огнем началось гораздо ранее, чем гости в господском
доме сели за праздничную трапезу. Убогий обед на селе у крестьян отошел на
ранях, и к полдню во всех избах был уже везде залит огонь, и люди начинали
снаряжаться на огничанье. При деле нужны были немалые распорядки, и потому
Сухой Мартын, видя, что Ковза-кузнец уже с ног сбился, а в Памфилке-дурачке
нет ему никакой помощи, взял себе еще двух положайников, десятского Дербака
да захожего ружейного слесаря, который называл себя без имени Ермолаичем, -
человека, всех удивлявшего своим досужеством. Он всего с неделю зашел
откуда-то сюда и всем понравился. Кому завязанное ремнем ружьишко поправил,
кому другою какою угодой угодил, а наипаче баб обласкал своим досужеством:
той замок в скрыне справил, той фольгой всю божницу расцветил, той старую
прялку так наладил, что она так и гремит его славу по всему селу.
Все эти четыре человека: Ковза-кузнец, дурак Памфил, Дербак десятский и
захожий слесарь Ермолаич, тотчас после обеда, разделясь попарно, обошли все
село и заглянули в каждую печь и залили сами во всяком доме всякую искорку;
повторили строго-настрого всем и каждому, чтобы, Боже упаси, никто не смел
ни серинки вздуть, ни огнивом в кремень ударить, а наипаче трубки не курить.
Затем настал час запирать избы и задворки и всего осторожнее крепко-накрепко
защитить коровьи закуты, положив у каждой из них пред дверью крестом
кочергу, помело и лопату. Это необходимая предосторожность, чтобы, когда
сойдет живой огонь и мертвая мара взметнется, так нельзя было ей в
какой-нибудь захлевушине спрятаться.
Наказов этих никому не надо было повторять: все они исполнялись в
точности, и еще на дворе было довольно светло, как все, что нужно было, в
точности выполнено: лопаты, кочерги были разложены, и крестьяне, и стар и
млад снаряжались в путь.
Многие мужики даже уже тронулись: нахлобучив шапки, они потянулись
кучками через зады к Аленину Верху, а за ними, толкаясь и подпрыгивая,
плелися подростки обоего пола. Из последних у каждого были в руках у кого
черенок, у кого старая черная корчажка, - у двух или у трех из наиболее
зажиточных дворов висели на кушаках фонари с сальными огарками, а кроме
того, они волокли в охапках лучину и сухой хворост.
Короткий осенний день рано сумеречил, и только что чуть начало сереть,
на пороге Старостиной избы показался седой главарь всей колдовской справы,
Сухой Мартын, а с ним его два положайника; прохожий Ермолаич с балалайкой и
с дудкой, и Памфилка-дурак с своею свайкой. Кузнеца Ковзы и десятского
Дербака уже не было: они ранее ушли в Аленин Верх с топорами и веревками
излаживать последние приготовления к добыче живого огня. С ними ушло много и
других рукодельных людей, а остальные сплошною вереницей выходили теперь
вслед за главарем, который тихо шагал, неся пред собой на груди образ
Архангела и читая ему шепотом молитву неканонического сложения, да
безнадежный плач понапрасну надрывавших себя грудных детей, покинутых без
присмотра в лубочных зыбках.
Все остальное как вымерло, и на пустую деревню с нагорья светили лишь
праздничные огни двухэтажных господских палат, и оттуда же сквозь открытые
форточки окон неслись с высоких хор звуки пиршественной музыки, исполнявшей
на эту пору известный хор из "Роберта":
"В закон, в закон себе поставим
Для радости, для радости лишь жить".
Теперь это еще более напоминало "Пир во время чумы" и придавало общей
картине зловещий характер, значение которого вполне можно было определить,
лишь заглянув под нахлобученные шапки мужиков, когда до их слуха ветер
доносил порой вздымающие сердце звуки мейерберовских хоров. Яркое,
праздничное освещение дома мутило их глаза и гнело разум досадой на невнятую
просьбу их, а настрадавшиеся сердца переполняло страхом, что ради этого
непотушенного огня "живой огонь" или совсем не сойдет на землю, или же если
и сойдет, то будет недействителен.
Тьмы тем злых пожеланий и проклятий летели сюда на эти звуки и на этот
огонь, из холодного Аленина Верха, где теперь одни впотьмах валяли из
привезенного воза соломы огромнейшую чучелу мары, меж тем как другие путали
и цепляли множество вожжей к концам большой сухосто
...Закладка в соц.сетях
