Жанр: Классика
На ножах
...ости ему отказать
невозможно.
Но час спустя после этого мнение Жозефа о Подозерове жестоко
изменилось. Поводом к этому послужило маленькое обстоятельство, которого
Висленев никак не ожидал. Дело заключалось в том, что Глафира Васильевна,
получив согласие Ларисы погостить у нее еще несколько дней, посылала в город
нарочного с поручением известить, что Лара остается у Бодростиных и что если
муж ее приедет в город, что она просит его дать ей знать. Посланный застал
Подозерова в городе и возвратился к вечеру с двумя письмами: одним к Ларе,
другим - к ее брату. В первом Андрей Иванович просил жену не беспокоиться и
гостить, сколько ей прогостится, а во втором он сообщал Жозефу, что он
приискал человека, который согласен ссудить ему на не особенно тяжких
условиях сумму денег, необходимую для выкупа Ларисиного дома, но что этот
заимодавец, доверяя деньги Подозерову под его личное обязательство, желает
только, чтобы вексель подписали два лица с взаимною друг за друга порукой.
Подозеров говорил, что он находил неловким вовлекать в это семейное дело
чужих людей, и потому обращается к Иосафу Платоновичу с просьбой, не угодно
ли ему будет соблюсти требуемую заимодавцем формальность? "Она вас не
привлечет ни к какой ответственности, потому что я верно расчел мои
средства, - писал Подозеров, - но если б и встретилась какая-нибудь
неточность в моем расчете, то кому же ближе вас пособить поправить это дело
вашей сестры?"
Висленев, прочитав это письмо, вспылил и, разорвав листок в мелкие
кусочки, воскликнул:
- Каков-с господин Подозеров! что он мне предлагает: ручаться за него;
подписывать с ним вексель? Да что у нас с ним общего, кроме того, что моя
сестра с ним вокруг налоя походила? Нет, это уж очень ловко!
Слушатели пожелали знать, в чем дело, и Жозеф рассказал содержание
письма, кое-что утаив и кое-что прибавив, но все-таки не мог изменить дело
настолько, чтоб и в его изложении весь поступок Подозерова перестал быть
свидетельством заботливости о Ларисе, и потому в утешение Жозефу никто не
сказал ни одного слова, и он один без поддержки разъяснял, что это
требование не что иное, как большое нахальство, удобное лишь с очень
молодыми и неопытными людьми; но что он не таков, что у него, к несчастию, в
подобных делах уже есть опытность, и он, зная, что такое вексель, вперед ни
за что никакого обязательства не подпишет, да и признает всякое
обязательство на себя глупостью, потому что, во-первых, он имеет болезненные
припадки, с которыми его нельзя посадить в долговую тюрьму, а во-вторых,
это, по его выводу, было бы то же самое, что убить курицу, которая несет
золотые яйца.
- Положительно так, это положительно так, - говорил он, - потому что я
в этом случае до болезненности щекотлив и чуть я знаю, что кто-нибудь имеет
на меня юридические права, я сейчас теряюсь, падаю духом и не могу ничего
сочинять, и следовательно, и теряю шансы вознаградить сестру. Это я и
называю убить курицу, которая может нести золотые яйца.
Его оставили в его гневе и в его самообожании. Бодростина все свое внимание
перенесла исключительно на одну Ларису, которая видимо была смущена и
равнодушием мужа к ее отсутствию, и его благородными хлопотами о ее делах.
Глафира Васильевна все это повыспросила и, открыв, что Ларе хочется
быть любимою мужем, или, по крайней мере, что ее мучит недостаток
восторженного обожания с его стороны, пустила в чашу ее бед каплю нового
острого яда.
- Ма chere {Дорогая (фр.).}, - сказала она, - такова всегдашняя судьба
хорошей и честной женщины. Что бы кто ни говорил, мужчины по преимуществу -
порода очень завистливая: все, что им принадлежит по праву, их уже не
занимает. Пословица очень верно говорит, что "хороша та девушка, которая
другим засватана", и действительно, плохой жених всегда торит дорогу
лучшему. Тут у господ мужчин нет гордости и лучший не обижается, что ему
предшествовал худший.
- Это не у всех одинаково, - отвечала Лариса, насупив брови, под
неприятными воспоминаниями, что муж ее был нечувствителен ни к каким ее
приемам; но Бодростина ее опровергла.
Глафира Васильевна обстоятельно доказывала мелочность мужской натуры;
говорила о преимуществах, которые имеют над ними легкие женщины потому лишь,
что они, маня их наслаждением, не дают им над собою никаких прав и заведомо
не принимают на себя никаких обязанностей, и вдруг неожиданно произнесла имя
Горданова.
Лара вздрогнула при этой внезапности и, взяв Глафиру за руку,
прошептала:
- Бога ради, ни слова об этом человеке.
- О, будь покойна: то, что я скажу, не составляет ничего важного, я
просто припомнила в пример, что этот человек, по-видимому, столь холодный и
самообладающий, при известии о твоей свадьбе стал такая кислая дрянь, как и
все, - точно так же одурел, точно так же злился, корчился, не ел и не
находил смысла в своем существовании. Он даже был глупее, чем другие, и,
точно гусар старинных времен, проводил целые дни в размышлении, как бы тебя
похитить. Я уж не знаю, что может быть этого пошлее.
Но Ларе эта пошлость не показалась такою пошлою, и она только
прошептала:
- Зачем ты мне все это говоришь?
- Затем, что я уверена, что в тебе этот рассказ только может усилить
твое справедливое негодование против этого злого человека и укрепить
уважение, какое ты питаешь к твоему достойному мужу.
Лариса промолчала и всю ночь пугалась во сне похищения. Горданов ей был
страшен как демон, и она даже должна была проснуться с отчаянным криком,
потому что видела себя лежащею на руке Павла Николаевича и над собою его
черные глаза и смуглый облик, который все разгорался и делался сначала
медным, потом красно-огненным и жег ее, не говоря ей ни слова.
Пробужденная от этого тяжелого сновидения Глафирой, Лара рассказала ей
свой страшный сон, а та ее обласкала, успокоила и сказала, что она еще
ребенок и ей снятся детские сны.
Но сама Бодростина про себя помышляла, что если Лару так смущает
сновиденье, то как же должна подействовать на нее приготовленная ей
действительность?
Глава тридцатая
Убеждения храброго майора колеблются
Пребывание Ларисы у Бодростиной не оставалось тайной ни для Катерины
Астафьевны, ни для Синтяниной, которые, разумеется, и разойдясь с Ларой, не
переставали ею интересоваться. Обеих этих женщин новое сближение Ларисы с
Глафирой поразило чрезвычайно неприятно. С тех пор как Бодростина укатила за
границу, ни та, ни другая из названных нами двух дам не имели о ней никаких
обстоятельных сведений, но с возвращением Глафиры Васильевны в свои
Палестины молва быстро протрубила и про ее новую славу, и про ее полную
власть над мужем, и про ее высокие добродетели и спиритизм.
Катерина Астафьевна и генеральша приняли эти вести с большим сомнением:
первая, толкнув на себе чепец и почесав в седых волосах вязальным прутком,
сказала, что "это ничего более, как кот посхимился", а вторая только качнула
головой и улыбнулась.
С тем же недоверием встретили эту весть и генерал, и Форов, явившийся
на этот случай в чрезвычайном раздражении.
- Тому-с, что она забрала в руки-с Михаила Андреевича, я готов-с
верить, - сказал генерал, - да это и не мудрено-с, если правда, что он в
Петербурге так попался с какою-то барынькой...
- А она этим, конечно, воспользовалась.
- А зачем бы ей не воспользоваться? - вставил не терпящий сплетен майор
и сейчас развил, что Глафира Васильевна "баба ловкая и левою рукой не
крестится".
- Ни левою, ни правою она не крестится, а это пребывание Горданова в
милости у Бодростина, да еще и вступление его в компанионство и в должность
главноуправителя делами... все это... ее штуки-с, штуки, штуки!
- Ну, Горданов старику и самому нравится.
- А старушке еще более? Вот это-то и скверно-с, что ей-то он нравится
еще более.
- Что же тут скверно? Я ничего не вижу скверного. Вещь самая
естественная. Благородный английский лорд и поэт Байрон, которого так
терпеть не может ваша супруга, удостоверяет нас, что даже:
- при темпераменте
Весьма холодном, дамы нет,
И которая б не променяла "!
На ротмистра здоровых лет
Едва живого генерала.
Генерал обиделся: ему не понравились приведенные Форовым стихи, и он
сверкнув своими белесоватыми глазами, прошипел:
- Чего моя супруга терпеть не может, то всегда и скверно, и мерзко, - и
с этим он поцеловал два раза кряду руку помещавшейся за рабочим столиком
жены и, надувшись, вышел в другую комнату.
Форов остался на жертву двум женщинам: своей жене и генеральше, из
которых первая яростно накинулась на него за его бестактность в только что
оконченном разговоре, между тем как другая молчала, давая своим молчанием
согласие на слова Катерины Астафьевны.
Майор храбро отбивался от нападок жены и внушал ей, что в его словах не
было никакой бестактности.
- Другое дело, - барабанил он, - если б я на слова его
превосходительства, что все нетерпимое Александрой Ивановной скверно или
мерзко, ответил ему, что и терпимое ею не всегда вполне превосходно, чему он
сам может служить лучшим доказательством, но я ведь этого не сказал.
Катерина Астафьевна побледнела, зашикала и бросилась запирать двери, за
которые удалился генерал, а Александра Ивановна, подняв лицо от работы, тихо
рассмеялась.
- Вы, Филетер Иваныч, в своем роде совершенство, - проговорила она.
- Скажи, зол ты, что ли, на что-нибудь: чего ты это ко всем
придираешься? - спросила Катерина Астафьевна.
- Ни на что я не зол, а уж очень долго беседовал с благородным
человеком.
Обе дамы посмотрели на него молча.
- Что-с, - продолжал майор, - вас удивляет, что мне хорошие люди
опротивели? Истинно, истинно говорю так-с, и потому я чувствую желание
заступаться и за добрую барыню Глафиру Васильевну, и за господина Горданова.
Да что, в самом деле, эти по крайней мере не дремлют, а мы сидим.
- Кто ж тебе не велит идти на службу: ты еще здоров и можешь служить,
чтоб у жены были крепкие башмаки, - вмешалась Форова.
- Не в том дело-с, моя почтенная, не в том.
- А в чем же?
- А хоть бы в том, например, что некоторые убеждения мои начинают
лететь "кувырком", как в некотором роде честь изображаемой ныне на театрах
Прекрасной Алены.
- Ну да: твои убеждения! Какие там у тебя убеждения? Майор не обиделся,
но попросил так не говорить и старался внушить, что у него есть, или по
крайней мере были, убеждения и даже очень последовательные, во главе
которых, например, стояло убеждение, что род людской хоть понемножечку все
умнеет, тогда как он глупеет. Майор рассказал, что их зовут на суд за дуэль,
и что Андрей Иванович Подозеров ни более ни менее как желает, чтобы, при
следствии о дуэли его с Гордановым, не выдавать этого негодяя с его
предательством и оставить все это втуне.
- Так, дескать, была дуэль, да и только.
- Что же это за фантазия еще?
- А вот извольте спросить: а я это понимаю: достопочтенная племянница
моей жены, Лариса Платоновна, пребывая у господ Бодростиных, имела свидание
с господином Гордановым...
- Ты врешь! - прибавила майорша.
- Ничего я не вру-с, она имела с господином Гордановым свидание и
объяснение; она убедилась во всей его пред всеми правоте и невинности;
была тронута его великодушием...
- Ты врешь, Форов!
- Да фу, черт возьми совсем: не вру я, а правду говорю! Она была всем,
всем тронута, потому что я иначе не могу себе объяснить письма, которое она
прислала своему мужу с радостною вестью, что Горданов оказался вовсе ни в
чем пред ней не виноватым, а у Подозерова просит извинения и не хочет
поддерживать того обвинения, что будто мы в него стреляли предательски.
- Она с ума сошла!
- Нет-с, не сошла, а это совсем другое; эта дама желает иметь своего
Адама, который плясал бы по ее дудке, и вот второе мое убеждение
полетело кувырком: я был убежден, что у женщин взаправду идет дело о
серьезности их положения, а им нужна только лесть, чему-нибудь это все равно
- хоть уму, или красоте, или добродетели, уменью солить огурцы, или
"работать над Боклем". Лишь бы лесть, и отныне я убежден, что ловко льстя
добродетели женщины, легко можно овладеть добродетелью самой
добродетельнейшей. Я даже имею один такой пример.
- Далее?
- А далее то, что я был убежден в расширении чувства строгой
справедливости в человечестве и разубедился и в этом: я вижу, что теперь
просто какое-то царство негодяев, ибо их считают своею обязанностию щадить
те самые черные люди, которых те топят. Господин Подозеров не моего романа,
но я его всегда считал отличным буржуа, и вдруг этот буржуа становится на
рыцарские ходули и вещает мне, что он ни одного слова не скажет против
Горданова, что он не может позволить ему превзойти себя в великодушии; что
он не может заставить себя стоять на одной доске с этим... прощелыгой; что
он мстит ему тем, что его презирает-с.
- Одним словом, целая комедия: один великодушнее другого, а другой
великодушнее одного.
- Если презрение есть великодушие, то будь по-твоему, но тут нет места
никакому великодушию, тут именно одно презрение и гордость, сатанински
воспрянувшая при одном сближении, которое его жена сделала между ним и
Гордановым. Я вас, милостивые государыни, предупреждаю, что дело кончено!
Понимаете-с; я говорю не о деле с дуэлью, которое теперь кончится,
разумеется, вздором, а о деле брака Ларисы Платоновны. Он кончен, пошабашен,
и крест на нем водружен.
Обе дамы остро смотрели на майора, под грубыми словами которого давно
слышали огорчавшую его тяжелую драму.
Филетер Иванович постоял, отворотясь, у окна и, с большими хитростями
стянув на усы слезу, быстрым движением обтер рукавом щеку и, оборотясь к
жене, проговорил мягким, сострадательным голосом:
- Да, мой друг Лара, - это кончено.
- Разве он тебе это сказал?
- Нет, не сказал. Это-то и скверно. Я не верю тем, кто говорит, что он
расстанется: эти разводятся и сводятся как петербургские мосты, но кто молча
это задумал, как Подозеров, тот это сделает крепко.
- Ты, Фор, ведь можешь ошибаться?
- Не-ет; нет, я не ошибаюсь! Он это решил.
- Этому надо помочь; это надо уладить.
- Этому невозможно помочь.
- Он должен же пожалеть самого себя, если не ее.
- Нет, он себя не пожалеет.
- Разбитая жизнь...
- Что ему разбитая жизнь? Пусть возьмет меня господин черт, если я не
видел, как в его глазах сверкнул Испанский Дворянин, когда пришлось сблизить
имя Горданова с именем его жены! Нет, ей нет теперь спасенья. Этот брак
расторгнут - и четвертое мое убеждение "кувырком"! Я видел, как этот кроткий
пейзаж прореяло тихою молоньей, и убедился, что испанские дворяне - народ
страшный и прекрасный, а вслед за тем "кувырком" пошло пятое убеждение, что
свободу женщин состроят не ораторы этого слова, а такие благодатные натуры,
как мой поп Евангел, который плакал со своею женой, что она влюблена, да
советовал ей от него убежать. А за этим шестое: я разубедился, чтобы могли
заставить серьезно относиться к себе женщин моралисты и эмансипаторы; нет,
это опять-таки те же испанские дворяне сделают. Наконец, если вам угодно, я
получил новое убеждение. Я убедился, что и эту силу испанского дворянства
создала тоже женщина, то есть высокий, высокий идеал женщины при котором все
низшие комбинации бессильны ни восторгать, ни огорчать. Глядя на этого
Подозерова, с каким он достоинством встретил нанесенное ему оскорбление и
как гордо, спокойно и высоко стал над ним, я понял, что идеал есть
величайшая сила, что искренний идеалист непобедим и что я всю жизнь мою
заблуждался и говорил вздор, ибо я сам есть пламеннейший идеалист,
скрывавшийся под чужою кличкой. Да-с; этакие пертурбации над собою,
милостивые государыни, перенести нелегко, а я их только что перенес и вот я
почему зол.
И майор замолчал. Ему никто не отвечал: жена его сидела глядя на
генеральшу, а та скоро и скоро метала иголкой, стараясь опахнуть рукой свое
зардевшееся лицо. Внутреннее волнение, которое ощущали обе эти женщины,
отняло у них охоту к слову, но зато они в это время обе без речей понимали в
ком эта сила, обессиливающая все низшие комбинации в человеке, для которого
любовь не одно лишь обладанье, а неодолимая тяга к постижению высшего
счастия в соревновании существу, нас превышающему в своей силе правды, добра
и самоотвержения.
Чего достиг Ропшин
Лариса, пробыв четыре дня у Бодростиной и притом оскорбясь на то, что
она здесь гостила в то самое время, когда муж ее был в городе, не могла
придумать, как ей возвратиться с наибольшим сохранением своего достоинства,
сильно страдавшего, по ее мнению, от той невозмутимости, с которою муж
отнесся к ее отсутствию. Наблюдательное око Глафиры это видело и
предусматривало все, чем можно воспользоваться из этого недовольства.
Глафире, стоявшей уже на самом рубеже исполнения ее давнего замысла -
убить мужа и овладеть его состоянием, была очень невыгодна молва, что между
нею и Гордановым есть какой-либо остаток привязанности. Горданов же был ей,
конечно, необходим, потому что, кроме него, она ни на кого не могла
положиться в этом трудном деле, за которое, не желая ничем рисковать, сама
взяться не хотела, точно так же, как не намерен был подвергать себя
непосредственному риску и Горданов, предоставивший к завершению всего плана
омраченного Жозефа. Но Жозеф без Горданова то же, что тело без души, а
Горданов, подозреваемый в сердечной интимности с Глафирой, опять неудобен и
опасен. Всякая неловкость с его стороны ее компрометировала бы, а его
неудача прямо выдала бы ее. Глафира никогда не упускала этого из вида и
потому ревностно заботилась о так называемых "ширмах". Заметив, что Лара в
девушках начала серьезно нравиться Горданову, Бодростина испугалась, чтобы
Павел Николаевич как-нибудь не женился и тогда, с утратой выгод от вдовства
Глафиры, не охладел бы к "общему делу"; но теперь замужняя Лариса была
такими прелестными ширмами, расставить которые между собою и своим браво
Глафира желала и даже считала необходимым, особенно теперь, когда она впала
в новое беспокойство от изъявленного Михаилом Андреевичем намерения передать
ей все состояние по новому духовному завещанию, в отмену того. которое
некогда сожгла Глафира пред глазами Ропшина, подменив фальшивым. Теперь было
ровно не за что убивать Михаила Андреевича, и между тем теперь-то и настала
необходимость его убить, и эта необходимость росла и увеличивалась
ежесекундно. Чем старик решительнее говорил с Ропшиным о своем намерении
немедленно взять прежде отданное завещание, тем гибель его становилась ближе
и неотвратимее. Это признал даже сам Ропшин, изнемогавший от страха при
мысли о том, что произойдет, когда пакет будет взят и Бодростин увидит, как
он был предательски и коварно обманут.
- Тогда все мы погибнем, - говорил он Глафире, только что сообщив пред
этим, что уже написано новое завещание и что Михаил Андреевич хочет
немедленно заменить им то, которое хранится в Москве.
Бодростиной настала новая забота успокоивать Ропшина, что в эту пору
уже было далеко не так легко, как во время оно, потому что теперь Ропшин
страшился не того, что его прогонят с места, а ему грозила серьезная
опасность повозить тачку в Нерчинских рудниках. Правда, Глафира в тайной
аудиенции клялась ему, что, в случае несчастия, она все возьмет на себя, но
он, видимо, мало верил ее клятвам и плохо ими успокоивался. Неприступной
Глафире Васильевне оставалось одно: опоить его как дурманом страстию и
усыпить его тревоги, но... Глафира не могла принудить себя идти с этим
человеком далее кокетства, а этого уже было мало. Ропшин стал для нее самым
опасным из преданных ей людей: она замирала от страха, что он в одну
прелестную минуту кинется в ноги ее Мужу и во всем повинится, так как в этом
Ропшин имел слабую надежду на пренебрежительное прощение со стороны
Бодростина. Зная барские замашки Михаила Андреевича, лояльный юноша уповал,
что Бодростин плюнет ему в лицо, выгонит его вон, может быть, даст сгоряча
пинка ногой, и все это будет один на один и тем и кончится, хотя,
разумеется, кончится далеко не так, как некогда мечтал этот чухонец, тоже
возлелеявший в себе надежду обладать и роскошною вдовой, и ее миллионами.
Ропшин предавался этим мечтам не так, как Горданов или Висленев: он
думал свою думу без шуму и, однако, тем не менее не только надеялся, но даже
имел некоторые основания думать, что его расчет повернее и пообстоятельнее,
чем у обоих других претендентов, цену которых во мнении Бодростиной он
понимал прекрасно. Внезапная смерть в Москве Кюлевейна тоже не прошла у
Ропшина без примечания: он заподозрил, что это неспроста сталось, и получил
еще новое понятие о Горданове и о Висленеве, да усмотрел кое-что и в
Глафире, наружная строгость и спиритизм которой было поставили его на
некоторое время в сильное затруднение, но он вскоре же заметил, что все это
вздор и что Глафира только рядится в благочестие. Страсть его разгоралась.
Глядя на Глафиру с робким замиранием сердца днем, он не освобождался от
своего томления ночью и думал о том блаженном часе, когда он, ничтожная
"ревельская килька", как называл его Бодростин, считавший для него высокою
даже любовь жениной горничной, завладеет самою его женой и ее состоянием.
Ропшин знал, что он может посягать на такое завладение и, укрепляясь в
этой мысли, стал наконец в ней так тверд, что Глафира начала ощущать сильное
беспокойство по поводу его притязаний, пренебречь которыми обстоятельства ей
решительно не позволяли.
Настал наконец день нового и неожиданного для нее унижения, которое
сначала носилось в виде предчувствия необходимости ухаживать за Ропшиным и
наконец явилось в форме явного сознания необходимости угождать ему.
Приходилось идти несколько далее, чем думалось...
Бесстрашную Глафиру объял некоторый страх и в ней заговорило чувство
гордости, которое надо было как-нибудь успокоить, а успокоения этого не в
чем было искать.
Генрих Иванович, в одну из уединенных прогулок Глафиры по парку,
предстал ей неожиданно и, поговорив с ней о своих постоянных теперешних
опасениях, прямо сказал, что он поставлен ею в затруднительнейшее положение
ни за что и ни про что: между тем как и Висленев, и Горданов гораздо более
его пользуются и ее сообществом, и ее вниманием.
- Бедное дитя, вы ревнуете? - молвила никак не ожидавшая такой
откровенности Глафира.
- Признаюсь вам, Глафира Васильевна, что как я ни ничтожен, но и у меня
есть сердце, и я... я вас люблю, - решился ответить Ропшин.
У Глафиры слегка сжало сердце, как будто при внезапном колебании палубы
на судне, которое до сих пор шло не качаясь, хотя по разгуливающемуся ветру
и давно уже можно было ожидать качки. Она поняла, что теперь ей, чтобы не
сплошать и не сдаться ничтожному секретарю, которого она должна была
бояться, остается только одно: проводить его как-нибудь до тех пор, пока
смерть Кюлевейна немножко позабудется, и тогда Горданов научит и натравит
Висленева покончить с ее мужем. А до тех пор... до тех пор надо лавировать и
делать посильные уступки Ропшину, ограждаясь лишь от уступок самых крайних,
которые возмущали ее как женщину. Она верила в свой ум и надеялась спустить
с рук это затруднение, пройдя его на компромиссах, которые, по ее
соображениям, должны были ей удаваться, а там наступит и желанная развязка с
Бодростиным, и тогда можно будет выпроводить Ропшина за двери вместе и с
Гордановым, и с невиннейшим Висленевым.
Последний и его сестра и понадобились Глафире в минуту соображений,
промелькнувших у нее по случаю выраженной Ропшиным ревности. Глафира нашла
удобным построить на них комбинацию, которая должна спутать Ропшина и
провести его.
Выслушав его пени, она сказала:
- Вот вы какой ревнивец! В наш век у нас в России это редкость.
- Я не русский, - отвечал со смирением Ропшин.
- Это очень оригинально! мне это нравится, что вы меня ревнуете, и хотя
женщины, как я, привыкшие к полной свободе своих действий, считают это
неудобным стеснением, но chacun a son caprice {Каждый имеет свои слабости
(фр.).}, и я вам позволю меня немножко ревновать
- Я бы смел просить у вас позволить мне иметь немножко права на нечто
другое.
Глафира остановилась.
- То есть что же это за просьба? - произнесла она своим густым
контральто, с отзвуком легкого смеха.
- Я просил бы позволить мне быть немножко более уверенным...
- Вера никогда не мешает
- Но трудно верить, когда... нет спокойствия... нет ничего, что бы в
моем теперешнем положении хоть немножко ясно обозначалось. Поверьте, Глафира
Васильевна, что я иногда переживаю такие минуты, что... готов не знаю что с
собой сделать.
- Vous me troublez! {Вы меня смущаете! (фр.).}
И Глафира закинула голову, причем по прекрасному лицу ее лег
красноватый оттенок заходящего солнца.
- Я не знаю, насколько это вас беспокоит, - отвечал Ропшин, - но...
зачем вы меня так мучаете?
- Я! Вас? Чем?
Глафира покраснела и независимо от солнца, но тотч
...Закладка в соц.сетях
