Жанр: Классика
На ножах
...должаете эту бескровную войну не тем оружием,
которым способны наилучше владеть ваши войска. Извините меня, что я вам
скажу: вы не должны ни о чем думать. Да-с, положительно так! Ум... ум не
всем дается-с, и это штука, сударыня моя, довольно серьезная; это орудие,
которым нужно владеть с тонким расчетом, тут нужны хорошо обученные
артиллеристы, но вам это и не нужно, и именно потому, что у вас пейзаж очень
хорош: вы рисунком берите. Да-с; пусть ум остается на долю дурнушек,
которым, чтобы владеть человеком, нужны черт знает какие пособия высшей
школы: и ум, и добродетели, и характер; а вы и женщины, вам подобной
живописи" имеете привилегию побеждать злополучный мужской пол, играя на
низшем регистре. То есть я это все говорю в рассуждении того, что вы ведь
очень хороши собою...
- Да; но я клянусь, что едва ли какая-нибудь красивая женщина слыхала
такие странные комплименты своей красоте.
- Ну, вот видите ли: я веду серьезный разговор, а вы называете мои слова
то дерзостями, то комплиментами, тогда как я не говорю ни того, ни
другого, а просто проповедую вам великую вселенскую правду, которая
заключается в том, что когда красивая женщина не хочет сделать своей красоты
источником привязанности избранного человека, а расплывается в неведомо
каких соображениях, то она не любит ни этого человека, ни самое себя, то
есть она, попросту говоря, дура.
- Тcс!.. полно ты, полно грубиянить, - остановил его Евангел.
- А что ж, разве я не прав! Красота - сила, и такая здоровенная, что с
нею силы, гораздо ее совершеннейшие, часто не справятся.
Евангел молчал и созерцал тоже молчавшую и морщившую свой белый лоб
Ларису, а Форов, скрутив и раскурив новую папиросу, продолжал:
- Поверьте мне, прекрасная племянница, что тысячи и тысячи самых
достойнейших женщин не раз втайне завидуют легкости, с которою красавицам
дается овладевать привязанностями самых серьезных и честных людей. Что там
ни говорите, женщин добродетельных люди уважают, а красивых - любят. Это
очень несправедливо, но что делать, когда это всегда уж так было, есть и
будет! Вон еще в библейской древности Иаков Лию не любил, а Рахиль любил, а
я Рахиль не уважаю.
- Ты этого не смеешь, - прошептал Евангел.
- Нет, очень смею: она, как все красавицы, была и своенравна, и не
умна.
- Ты этого не знаешь.
- Напротив, знаю, а то вы, батюшка, по своему иезуитству изволите это
отрицать
- Ты врешь.
- Прекрасно! Значит, вы одобряете, как она мужа в наем отдавала?
- Ага! - продолжал Форов, - и все красавицы таковы, и потому-то
справедливая природа так и разделяет, что одним дает красоту, а другим - ум
и добродетель.
- Дядя, но ведь это уже в самом деле... по крайней мере резкость: вы
второй раз называете меня дурой.
- Да, ты постоянно резок; даже уж очень резок, - вмешался Евангел и
пояснил мягко, что хотя замеченный Форовым раздел действительно как будто
существует, но в этом виновата не природа, для которой нет оснований
обделять прекрасное тело добрыми свойствами, а виноваты в том люди, потому
что они красавицам больше прощают, больше льстятся и тем кружат им головы и
портят сердца, делают их своенравными, заносчивыми, и тогда уж плохо тем,
кому придется с такою женщиной жить.
- Все это ложь, все расточаемая ложь виновата, - твердил он, - и
таковых испорченных красавиц надо обильно жалеть, потому что как бы они
могли быть прекрасны, сколько бы они счастья могли принести и себе, и семье,
а между тем, как они часто живут только на горе себе и на горе другим. Ведь
это предосадно-с, преобидно и преоскорбительно - и вы, Лариса Платоновна,
когда вам Бог дарует дочку, подобную вам своею красой, блюдите, Бога
ради, сей прелестный цветок от дыхания лести, сделайте милость,
воспрепятствуйте этому грубому мнению, которое имеет насчет красоты ваш
циник-дядя: он врет, что красотой успешнее играть на низших регистрах;
нет-с, красота, как совершенство природы, должна брать могучие и гармоничные
аккорды на самых высших регистрах. Разве не Агнесса Сорель воскресила
чувство чести в Карле Седьмом? Разве не Ментенон поселила в Людовике
Четырнадцатом любовь к ученым? Разве красота не совершала Данииловых чудес
укрощения зверей; разве не показала этого, например, прелестная Дивке над
датским Христианом; Настасья Романовна - над нашим Грозным?..
- Ну, пошел причитать! - сказал, смеясь, Форов.
- Именно причитаю, именно причитаю, потому что я долго слушал твою
грубость, а в моих устах дрожит хвала Творцу, в Его прелестнейших творениях,
и я... я на себе испытал возвышающее действие красоты на высшие регистры
моих способностей. Да-с; область красы это самый высокий регистр, она всегда
на меня действует. Не могу я видеть ваших затруднений; пусть Филетер
остается при жене, а я вас сопровожду к супругу. Да, сейчас сопровожду.
И Евангел сбегал, нанял бодрую тройку ямских коней и через час катил в
сумеречной мгле, населяя мреющую даль образами своей фантазии, в которой
роились истина, добро и красота, и красота во всем: в правде, в добре, в
гармонии. Он всячески старался развлекать молчаливую Лару и все
вдохновлялся, все говорил и все старался оправдать, всему найти извинение.
Время пролетело незаметно.
- А вот что-то сереет, - заметил Евангел, - и я слышу собачий лай:
неужто мы это уже приехали?
- Приехали, - отвечал ямщик.
- Фу, как скоро!
- Лошадок не пожалел, да и ты, батюшка, больно уж складно говоришь и
время крадешь.
Евангел на это ничего не отвечал: он с предупредительной угодливостью
высаживал Лару, и они, пройдя через небольшие темные сени, вошли в обиталище
Подозерова, но не застали его. Андрей Иванович уехал в город.
Это неприятно поразило Лару: она не хотела и взглянуть на помещение
мужа и пожелала тотчас же возвратиться назад.
Обратный путь уже не был так оживлен, потому что Евангел точно что-то
почуял и молчал под стать Ларе, а ямщик пробовал было завести раза два
песню, но обрывал ее ударами кнута по шее лошади и тоже умолкал. Так они и
приехали, но не вместе, потому что Евангел встал на повороте к своему жилью,
а Лариса вбежала во двор и еще более удивилась: окна ее флигеля были темны.
- Где же это он? У Синтяниных светится на мезонине и в кабинете...
неужели он там?
Ревность защемила Ларису.
Она выбежала на крыльцо и, встретив горничную девушку, узнала от нее,
что в кабинете сидит генерал и Форов, а на мезонине - глухонемая Вера, а
генеральши совсем нет дома.
- Нет дома!.. где же она?
- У Катерины Астафьевны.
У Ларисы словно холодная змея обвилась вокруг сердца.
- Это свидание, - сказала она себе, - они все против меня; они
восстановляют против меня моего мужа, и, может быть, теперь, в эти самые
минуты, там строятся козни... Но я жена, я имею право... пока еще это не
пустило корней.
И Лара торопливыми шагами вышла за ворота, взяла извозчика и велела
ехать к Форовым.
Глава двадцать восьмая
Те же раны
Переступив порог коротко знакомой ей калитки форовского домика, Лара
остановилась: сквозь отворы неплотных ставень ей была видна комната, где за
чайным столом сидели Катерина Астафьевна, а возле нее, друг против друга,
Подозеров и Синтянина.
Объятому ревностью сердцу Лары показалось, что эти два лица помещаются
слишком близко друг к другу, что лица их чересчур оживлены и что особенно ее
муж находится в возбужденном состоянии. На каждое слово Синтяниной он
отвечает целыми длинными репликами и то краснеет, то бледнеет.
Лара употребила все усилия, чтобы подслушать эту беседу: разговор шел о
ней.
- Нет, ни вы, тетушка, ни вы, Александра Ивановна, не правы, - говорил
ее муж.
- Ах, батюшка: я уже молчу, молчу, - отвечала Форова. - Я говорила
говорила, да и устала, ум помутился и язык притупился, а все одно и то же:
тебя спросишь, выходит, что ты доволен женой и что вы будто живете
прекрасно, и жена твоя тоже своею жизнью не нахвалится, а на наш взгляд,
жизнь ваша самая отвратительная.
- Чем-с? вы скажите же, чем?
- Тем, что она самая скучная, что же тут похвалить?
- Мы не ссорились и, вероятно, никогда не поссоримся.
- Ах, милый племянник, извини пожалуйста; я стара, меня этим не
обманешь: лучше бы вы ссорились, да поссорившись, сладко мирились, а то,
нечему, нечему радоваться.
- Маленькая ссора часто то же самое, что гроза, после нее воздух чище и
солнце светит ярче, - молвила генеральша.
Подозеров вспыхнул.
- Ведь вы меня просто пытаете, - сказал он. - Я целый час пробыл здесь
в цензуре, какой не ожидал. Вы уяснили меня себе при мне самом. Это очень
оригинальное положение. По-вашему, я виноват в том, что моя жена не весела,
не счастлива и... и, может быть, не знает, чего ей надо. Вы делаете мне
намеки, прямой смысл которых, если позволите прямо выразиться, заключается в
том, что продолжение жизни в таком порядке, каким она началась, может
повести к бедам. То есть к каким же это бедам? Я помогу вам объяснить это:
вы пугаете меня охлаждением ко мне моей жены и, и всем, что за этим может
следовать при ее красоте и молодости. Должен признать, что вы правы, но так
как мы здесь все друзья и ведем разговор не для того, чтобы спорить и
пререкаться, а для того, чтобы до чего-нибудь договориться, то я вам, если
угодно, выскажу, что у меня на душе. Лара не вправе требовать от меня
горячей и пылкой любви.
- Тогда для чего же вы на ней женились?
- Потому что она этого хотела.
Обе женщины невольно переглянулись.
- Позвольте, - молвила генеральша, - но ведь вы Лару любили?
- У меня была к ней привязанность, доходившая до обожания.
- И отчего же она вдруг исчезла? - подхватила Форова.
- Нет, не вдруг, Катерина Астафьевна, но, впрочем, довольно быстро,
- По какой же это причине?
- Причина? - повторил Подозеров. - А причина та, что Александра
Ивановна дала мне очень хороший урок.
Генеральша покраснела и, нагнувшись к работе, проговорила:
- Что? что? Я вам давала урок против Лары?
- Нет, за Лару.
- Где и когда?
- Вечером, накануне дуэли, в вашем осиновом лесочке.
Подозеров припомнил Синтяниной, что в том разговоре она убеждала его,
что штудировать жизнь есть вещь ненормальная, что молодой девушке нет дела
до такого штудированья, а что ей надо жить, и человеку, который ее любит,
нужно "добиваться" ее любви.
- Я в самом деле нашел, что это справедливо и что у такой женщины, как
Лара, любви надо добиваться. Но чтобы добиваться ее, значит жертвовать
своими убеждениями, свободой мысли, свободой отношений к честным людям, а я
этим жертвовать не могу, потому что тогда во мне не осталось бы ничего.
- Но вы, однако, от ее руки не отказывались?
- Зачем же, когда она мне сама прежде отказала?
- Но ты, батюшка мой, за нее свой лоб подставлял.
- Что же такое? И кроме того, я не за нее одну стрелялся.
Произошла маленькая пауза, после которой Форова, вздохнув, произнесла:
- Худо же тебе будет жить, моя бедная Лара!
- Напрасно вы ее оплакиваете. Поверьте, что если она вверила мне свою
свободу, то я ничем не злоупотреблю. Как она поставила свою жизнь, так она и
будет стоять, и я не ворохну ее и буду ей всегда преданнейшим другом.
- Только другом?
- Да; только тем, чем она хочет меня видеть.
- А полна от этого ее жизнь?
- Я не знаю; впрочем, не думаю.
- Ну, а вы же допускаете, что не теперь, так со временем она может
пожелать ее восполнить?
- Очень может быть.
- Кто же будет виноват в том, что может произойти?
- Произойти?.. Я не знаю, о чем вы говорите? Если она полюбит
кого-нибудь, в этом никто не будет виноват, а если она меня обманет, то в
этом, разумеется, она будет виновата.
- А не вы?
- Я!.. С какой же стати? Она мне вверила свою свободу, я верю ей. Кто
обманет, тот будет жалок.
- Это значит, что ты ее не любишь, - молвила Форова.
- Думайте как вам угодно, я запретить не властен, но я властен жить для
жены и для того, что я считаю достойным забот честного человека.
- С обоими с вами, господа, пива не сваришь, - проговорила генеральша
и, начав собираться домой, добавила: - Оставим все это своему течению.
Вслед за нею поднялся и Подозеров.
Катерина Астафьевна молчала, но, когда Подозеров подал ей руку, она
покачала головой и проговорила:
- Нет, кончено все: не она тебя не любит, а ты, Андрюша, к ней
равнодушен. Иначе бы так не рассуждал. Жалко мне вас, жалко; очень уж вы оба
себя уважаете, лучше бы этого немножко поменьше.
- И главное, что все это не так, - неосторожно молвила, совсем
прощаясь, генеральша.
- И именно не так: ох, я вижу, вижу, что тебя что-то другое делает
таким неуязвимым и спокойным.
- Вы отчасти правы; но знаете ли, что это такое?
- То-то не знаю, а хотела бы знать.
- Я вас удовлетворю. В жизни моей я пламенно добивался одного:
господства над собою, и нынешняя жизнь моя дает обильную пищу этому труду,
другого же я ничего не ищу, потому что мне ничего искать не хочется.
Катерина Астафьевна еще раз качнула головой, и гости вышли. Лариса видела,
как они сошли со двора, и пошла рядом и слышала, как Синтянина сказала
Подозерову:
- Вы, Андрей Иванович, совершеннейший чудак, и Катя верно отгадывает,
что вы уж через меру себя уважаете.
- Да, это быть может, но это единственное средство быть достойным того,
что дороже обрывков ничтожного счастия.
Лара вернулась домой почти одновременно с мужем, который ее встретил,
испугался немножко ее бледности и никак не мог добиться, где она была.
Она сидела бледная и, держа в своих руках руки мужа, глядела на него
острым лихорадочным взглядом.
- Что с тобой, Лариса? - молвил муж. - Ты, может быть, больна?
- Нет; но... видела тебя...
- Ах, да, я был у Форовых и проводил оттуда генеральшу. Лариса изо всех
сил сжала руки мужа и прошептала:
- Бога ради... оставь ее.
- Что за просьба, Лара?
- Я умоляю тебя! - и Лара заплакала.
- Мой милый друг, - отвечал Подозеров, - я тебя не понимаю, ты видишь,
я постоянно занят и живу, никого не видя, один в деревне... За что же ты
хочешь лишить меня старых друзей?
- Я буду жить с тобою в деревне.
- Ты соскучишься.
- О, нет, нет, я не соскучусь.
- Ну, прекрасно; это можно будет только летом, когда я устрою
что-нибудь более чем две комнаты, в которых мещуся; но и тогда, Лариса, я не
могу оставить моих друзей.
- Не можешь?
- Нет, не могу, да и для чего тебе это?
Был момент, удобный для самых задушевных объяснений, но Лариса им не
воспользовалась: она встала, ушла к себе и заперлась.
Так и продолжалась жизнь наших супругов в течение целого года: со
стороны мужа шла ровная предупредительность, а со стороны Лары - натянутое
молчание, прерывавшееся для разнообразия лишь вспышками вроде описанной и
заключавшееся тоже внезапным обрывом на недоговоренном слове. Один мотив
неудовольствия оставался неизменным: это ревность к генеральше, и как скоро
это раз прорвалось наружу и из тайны Лары и ее мужа сделалось известно всему
дому, с нею уже не было мирной справы. Александра Ивановна смутилась этим
известием, стала тщательно удаляться от встреч с Ларой и еще более с ее
мужем; генерал, от внимания которого не могло укрыться это охлаждение,
только улыбнулся и назвал Лару "дурой", сказав:
- Она судит, верно, по себе-с.
Форов сказал "наплевать", а Катерина Астафьевна, которая была первою из
набредших на мысль о существовании такой ревности и последнею из отрицавших
ее на словах, наконец разошлась с племянницей далее всех. Это последовало
после отчаянной схватки, на которую майорша наскочила с азартом своей
кипучей души, когда убедилась, что племянница считает своею соперницей в
сердце мужа нежно любимую Катериной Астафьевной Синтянину, да и самое ее,
Форову, в чем-то обвиняет.
- Матушка! - воскликнула, внезапно появясь к Ларисе, едва поправившаяся
майорша, - ты что это еще за чудеса откидываешь? сама с мужем жить не
умеешь, а чище себя людей мараешь!
И, начав на эту тему, она отчитала ей все, что принесла на сердце, и
заключила:
- Стало быть, вот ты какая новейшая женщина; добрая жена радовалась бы,
что ее муж не с какими-нибудь вертопрашными женщинами знаком, а дружит с
женщиной честнейшею и прекрасною, с такою женщиной, у которой не было, да и
нет и не может быть супирантов, а тебе это-то и скверно. Дура ты, сударыня!
- Да, - уронила Лариса, - мне надоели уж все эти причитыванья. Я, может
быть, и гадкая, и скверная, но не могу же я подделываться под образец
Александры Ивановны. Это для меня недостижимо. Я простая женщина и хочу
простого с собою обращения.
- Ах, оставь, пожалуйста: какая ты простая и какое с тобою простое
обращение возможно, когда к тебе на козе не подъедешь: утром спит, в полдень
не в духе, вечером нервы расстроены. Не хотела тебя бранить, но выбранила,
тьфу! пусто тебе будь совсем! Прощай и не зови меня теткой.
Этим окончилось объяснение с Ларой, продолжавшей выжидать благого
поворота в своей скучной жизни от капризов случая, и случай поспел ей на помощь:
случай этот был возвращение Бодростиной со свитой в мирные Палестины
отчего края.
Неожиданные события
Жозеф не возвратился к сестре, а прямо поселился у Бодростиных и долго
не показывался в городе. Ему было совестно ехать туда по двум причинам:
во-первых, он не знал, что ответить сестре о деньгах, которые взял под залог
ее дома с обещанием возвратить их, а во-вторых, выкрашенные в Берлине волосы
его отросли и у него была теперь двуцветная голова: у корня волос белокурая,
а ниже - черная. Последнему горю он, впрочем, надеялся помочь при помощи
публикуемых "Вальдегановских щеток для отрождения волос в натуральный их
цвет", но как сказать сестре, что все деньги, взятые за ее дом, он проиграл
в рулетку, еще в ожидании Бодростиной за границу?
Он долго думал и наконец решил, что скажет, будто его обокрали.
Нехорошо это немножко, что его все постоянно обворовывают, ну да что же
делать?
Прибыли из Петербурга и раствор, и щеточка, которою Жозеф хотел
"отродить" свои волосы, но тут он спохватился, что от этой смази волосы его
почернеют, тогда как ему, чтобы "отродиться", надо быть блондином.
Приходилось долгожданные вальдегановские щетки бросить и ждать всего от
времени, но тем часом начиналось дело о дуэли, затянувшееся за отсутствием
прикосновенных лиц, и произошло маленькое qui pro quo {Недоразумение
(лат.).}, вследствие которого Глафира настойчиво требовала, чтобы Жозеф
повидался с сестрой, и как это ни тяжело, а постарался привести, при ее
посредстве, Подозерова к соглашению не раздувать дуэльной истории
возведением больших обвинений на Горданова, потому что иначе и тот с своей
стороны поведет кляузу.
- Я согласен, совершенно с вами согласен, - отвечал Висленев, - я не
люблю его, но раз что уже Подозеров муж моей сестры, я должен его оберегать.
Только вот видите, мне нельзя ехать: я весь пестрый.
- Пустяки, мы выпишем Лару сюда.
- Но знаете, я все-таки... не хотел бы... и здесь ей в этом виде
предъявляться. Они, провинциалы, еще черт знает как на все на это смотрят.
- Вы скажетесь больным, сляжете в постель и обвяжете голову.
- Да; вот разве в самом деле так, обвязать голову, это отлично.
- А то можете и обриться.
- Какая мысль! Это еще лучше! Я именно лучше обреюсь и слягу, а вы
напишите сестре, что я болен. Только какую бы мне изобресть болезнь?
- Да не все ли равно: ну хоть геморрой.
- Геморрой?
Висленев сделал гримасу.
- Нет, - сказал он, - мне гораздо более нравятся нервы.
- Геморрой, геморрой, вы потому и обреетесь от головной боли;
- Ну, пожалуй.
Все это так и исполнилось: один обрил голову, другая написала письмо к
Ларе. Та получила это письмо без мужа и стала в тупик: ехать ей или не ехать
в тот дом, где бывает Горданов?
Малое благоразумие Лары сказало ей, что этого не следовало бы делать, и
голос этот был до того внушителен, что Лариса, не видясь с Синтяниной и с
теткой, позвала на совет майора.
Филетер Иванович подумал минуту и отвечал, что и по его мнению, лучше
не ездить.
- Ну, а если мой брат очень болен?
- Не может этого быть.
- Почему же, разве он не человек?
- Не человек-то он то уже положительно не человек, а, кроме того, я
вижу явную несообразность в письме: не может быть никаких повреждений в том,
чего нет.
- Я вас не понимаю.
- Тут госпожа Бодростина пишет, что у вашего брата страшно болит
голова, а разве у него была голова?
- Ах вы, дядя, всегда только злословите.
- А вам, верно, хочется ехать? так вы в таком случае делайте, что вам
нравится. О чем же спорить?
- Нет, я вовсе не хочу.
- Ну, на это потому, что я сказал сейчас, что вам "хочется", так вам и
расхотелось, а если я скажу "вам не хочется", так вы опять захотите. Я не
понимаю, зачем вы спрашиваете у кого-нибудь совета.
- И действительно, лучше не спрашивать.
- Да, конечно-с: вам ведь, чтобы давать благой совет, надо все говорить
в противную сторону. Чтобы вы не утопились, вам надо говорить: "утопитесь,
Лариса Платоновна", а сказать вам: "не топитесь", так вы непременно
утопитесь. Это, положим, штука не мудреная, говорить и таким образом ума
хватит" но ведь для этого надо быть немножко вашим шутом или подлецом, вроде
тех, кто вам льстит за ваш рисунок, а мне ничто это не по плечу.
- Извините, что вас побеспокоила: я не знала, что и вы также
требовательны и хотите, чтобы все с вами только соглашались.
- Нет-с, я вовсе, вовсе этого не хочу: я люблю и уважаю в человеке его
независимое мнение: но когда спорят не для того, чтобы уяснить себе
что-нибудь и стать ближе к истине, а только для того, чтоб противоречить, -
этого я терпеть не могу, этим я тягощусь и даже обижаюсь.
- Но я вам, впрочем, и не противоречила.
- И прекрасно, и я не буду вам противоречить, потому что все равно, вы
никого не слушаетесь.
Лара промолчала: ей было очень тяжело, она чувствовала, что расходится
с последним из всех некогда близких ей людей, и все это ни за что, ни про
что, за одно желание быть самой по себе.
- Что же делать? "Покориться, смириться", - говорил ей ее внутренний
голос. Она чувствовала, что дядя Форов говорит ей правду, она и сама
понимала, что она легко могла всем надоесть своим тяжелым, неприятным
характером, и она даже оплакала это несчастие и почувствовала неодолимое
влечение поехать к Бодростиной, видеть брата и Глафиру, которая никогда не
говорила с нею сурово и всегда ею любовалась.
В тот же вечер Лариса сидела в комнате, где пред открытым окном в сад
помещался в глубоком кресле Жозеф, покрытый легким шелковым шлафроком, из
отставного гардероба Бодростина, и в белом ночном колпаке, позаимствованном
оттуда же.
Жозеф не говорил сестре о деньгах, а она его о них не спрашивала. К
тому же брат и сестра почти не оставались наедине, потому что Глафира
Васильевна считала своею обязанностию ласкать "бедную Лару". Лариса провела
ночь в смежной с Глафирой комнате и долго говорила о своем житье, о муже, о
тетке, о Синтяниной, о своем неодолимом от последней отвращении.
- Я не понимаю, что это такое, - передавала она, - я знаю, что она
очень честная и добрая женщина, но в ней есть что-то такое... что я не могу
переносить.
- В ней слишком много самоуверенности и гордости собою.
- Нет; она ко мне всегда была добра, но... я все это приписываю тому,
что о ней так много, много мне говорят: ну, я хуже ее, ну, я не могу быть
таким совершенством, но... не убить же мне себя за это.
- Полно, Лара, ты не знаешь себе цены! - перебила Бодростина. - Ты
везде и всегда будешь отличена и замечена.
На Ларису повеяло приятным ароматом этой нехитрой лести, и она начала
снисходительно великодушничать, настаивая, что во всяком случае признает за
Синтяниной достоинства, но... что ей с нею тяжело, и гораздо легче с людьми
простыми, грешными и отпускающими чужие прегрешения.
Бодростина одобрила ее чувства, и Лара, проснувшись утром,
почувствовала себя прекрасно: день провела весело, хотя и волновалась
слегка, что не приехал бы муж и не было бы ему очень неприятно, что она
остается в бодростинском обществе. Но Глафира, заметив это, выразила
готовность не удерживать Ларису, чтоб избавить ее от неприятностей и
перетолков. Лара сейчас же это отвергла и провела день и вечер с братом и с
Глафирой, а ночь - исключительно с одною последнею, и на второе утро
почувствовала себя еще бодрее и веселее. Доброго настроения ее духа нимало
не испортила даже откровенность Жозефа, который, наконец, решился признаться
сестре, что он прогусарил ее деньгами, но только уже не оправдывался тем,
что его обокрали, как он думал сказать прежде, а прямо открылся, что,
переехав границу, куда должен был бежать от преследования за дуэль, он в
первом же городе попал на большую игру и, желая поправить трудные
обстоятельства, рискнул, и сначала очень много выиграл, но увлекся, не умел
вовремя забастовать и проигрался в пух.
Лара не расспрашивала его, как и чем он намерен жить далее и в каком
положении его дела, но Жозеф был любопытнее и искренно подивился, что
сестрин дом до сих пор не продан.
- Как это ты извернулась? - спросил он и, получив в ответ, что
Подозеров как-то сделался с кредиторами, похвалил зятя и сказал, что он
человек аккуратный и деловой и в буржуазной честн
...Закладка в соц.сетях
