Жанр: Классика
На ножах
...йной красной сосны,
спиленной и переложенной на козлах крест-накрест с сухостойною же черною
липой.
Барское пиршество и опасения занесенной Висленевым тревоги, что и здесь
того гляди барским рачением последует помеха, изменяли характер тихой
торжественности, какую имело дело во время сборов, и в души людей начало
красться раздражение, росшее быстро. Мужики работали, супясь, озираясь,
толкая друг дружку и ворча, как медведи.
Но вот наконец все налажено: высокая соломенная кукла мары поднята на
большой камень, на котором надлежит ее сжечь живым огнем, и стоит она почти
вровень с деревьями: по древяным ветвям навешана длинная пряжа; в кошелке
под разбитым громом дубом копошится белый петух-получник. Сухой Мартын
положил образ Архангела на белом ручнике на высокий пень спиленного дерева,
снял шляпу и, перекрестясь, начал молиться.
Мужики делали то же самое, и сердца их укрощались духом молитвы.
- Теперь все ли, робя?
- Все.
Сухой Мартын накрылся шляпой, за ним то же сделали другие.
- Бабы в своем ли уповоде?
- За мостом стоят, огня ждут, - отвечали положайники.
- Сторожухи чтобы на всех дорогах глядели.
- Глядят.
- Никого чтобы не пускали, ни конного, ни пешего, а наипаче с огнем!
- По две везде стоят, не пустят.
- Кто силом попрет, живому не быть!
- Не быть!
- Ну и с Господом!
Главарь и мужики опять перекрестились. Сухой Мартын сел верхом на ствол
сосны, положенной накрест утвержденной на козлах липы, а народ расхватал
концы привязанных к дереву вожжей.
Сухой Мартын поблагословил воздух на все стороны и, выхватив из-за
пояса топор, воткнул его пред собой в дерево.
Народ тихим, гнусливым унисоном затянул:
Помоги, архангелы,
Помоги, святители:
Добыть огня чистого
С древа непорочного.
По мере того как допевалось это заклинательное моленье, концы веревок
натягивались, как струны, и с последним звуком слился звук визжащего трения:
длинное бревно челноком заныряло взад и вперед по другому бревну, а с ним
замелькал то туда, то сюда старый Сухой Мартын. Едва держась на своем полете
за воткнутый топор, он быстро начал впадать от качания в шаманский азарт:
ему чудились вокруг него разные руки: черные, белые, меднокованые и
серебряные, и все они тянули его и качали, и сбрасывали, а он им противился
и выкликал:
- Вортодуб! Вертогор! Трескун! Полоскун! Бодняк! Регла! Авсень!
Таусень! Ух, бух, бух, бух! Слышу соломенный дух! Стой, стой! Два супостата,
Смерть и Живот, борются и огнем мигают!
И Сухой Мартын соскочил с бревна и, воззрясь из-под рваной рукавицы в
далекую темь, закричал:
- Чур, все ни с места! Смерть или Живот!
Ларисина тайна
В то самое время, как в Аленином Верхе происходили описанные события,
Александра Ивановна Синтянина, пройдя темными переходами, отворила дверь в
комнату Лары и изумилась, что здесь была совершенная темнота.
Молодой женщине вдруг пришло в мысль: не сделала ли чего-нибудь с собою
Лариса, по меньшей мере не покинула ли она внезапно этого неприветливого и
страшного дома и не ушла ли куда глаза глядят?
Пораженная этою мыслью, Александра Ивановна остановилась на пороге.
В комнате не было заметно ни малейшего признака жизни.
Александра Ивановна, безуспешно всматриваясь в эту темь, решилась
позвать. Ларису и, сдерживая в груди дыхание, окликнула ее тихо и
нерешительно.
- Я здесь, - отозвалась ей так же тихо Лариса и сейчас же спросила: -
Что тебе от меня нужно, Alexandrine?
- Ничего не нужно, друг мой Лара, но я устала и пришла к тебе посидеть,
- отвечала генеральша, идя на голос к окну, в сером фоне которого на
морозном небе мерцали редкие звезды, а внизу на подоконнике был чуть заметен
силуэт Ларисы.
Александра Ивановна подошла к ней и, заглянув ей в лицо, заметила, что
она плачет.
- Ты сидишь впотьмах?
- Да, мне так лучше, - отвечала Лара.
- Тебе, может быть, неприятно, что я пришла?
- Нет, отчего же? Мне все равно.
- Может быть, мне уйти?
- Как хочешь.
- Так прощай, - молвила генеральша, протягивая ей руку.
- Прощай.
- Дай же мне твою руку!
Лариса молча положила пальцы своей руки на руку Синтяниной и
прошептала:
- Прощай и... не сердись, что я такая неприветливая...
И с этим она не выдержала и неожиданно громко зарыдала.
- О, Боже мой, какое горе, - произнесла Синтянина и, поискав ногой
стула и не найдя его, опустилась пред Ларисой на колени, сжала ее руки и
поцеловала их.
- Ах, Саша, что ты делаешь! - отозвалась, Лариса и поспешно, сама
поцеловала ее руки.
- Лара, - сказала ей Синтянина, - позволь мне быть с тобою откровенною:
я много старше тебя; я знаю тебя с твоего детства, я люблю тебя и мне ясно,
что ты несчастлива.
- Очень, очень несчастлива.
- Поговорим же, подумаем об этом; совсем непоправимых положений нет.
- Мое непоправимо.
- Это ты все надумала в своем одиночестве, а я хочу напомнить тебе о
людях, способных христиански отнестись ко всякому несчастию... Лариса быстро
ее перебила.
- Ты хочешь мне говорить о моем муже? Я и так думала о нем весь вечер
под звуки этой музыки.
- И плакала?
- Да, плакала.
- О чем?
Лариса промолчала.
- Говори же: одолей себя, смирись, сознайся! И Синтянина снова сжала ее
руки.
- Что ж пользы будет в этом, - отвечала Ларива. - Неужели же ты хотела
бы, чтоб я разыграла в жизни один из авдеевских романов?
- Ах, Боже мой, да что тебе эти романы, - послушай своего сердца. Ведь
ты еще его любишь?
- Да.
- Я вижу, тебя мучит совесть.
- О, да! Страшно, страшно мучит, и мне мало всех моих мучений, чтоб
отстрадать мою вину, но я должна идти все далее и далее.
- Это вздор.
Лара покачала головой и, усмехнувшись, прошептала:
- Нет, не вздор.
- Ты должна положить конец своим унижениям.
- Я этого не могу, понимаешь - я не могу, я хочу и не могу.
- Я понимаю, что ты не можешь и не должна сделать тур, какой делали
героини тех романов, но если твой муж позовет тебя как добрый, любящий
человек, как христианин простит тебя и примет не как жену, а как несчастного
друга...
- Для меня бессильно все, даже и религия.
- Дай мне договорить: ты не права, христианская религия не кладет
никаких границ великодушию. Конечно, есть чувства... есть вещи... которыми
возмущается натура и... я понимаю твои затруднения! Но пойми же меня: разве
бы ты не рвалась к Подозерову, если б он был в несчастии, в горе, в болезни?
- О, всюду, всюду, но... ты не понимаешь, что говоришь: я не могу.. Я
не могу ничего этого сделать; я связана.
Синтянина возразила ей, что Подозеров ее законный муж, что его права
так велики и сильны пред законом, что их никто не смеет оспорить, и
заключила она:
- Если ты позволишь, я напишу твоему мужу, и ручаюсь тебе за него...
Ларису передернуло.
- Ты за него ручаешься!
- Да, я за него ручаюсь, что он будет счастлив, доставив тебе,
разбитой, покой и отдых от твоих несчастий, - тем более, что он умеет быть
самым нетребовательным другом, и ты еще можешь в тишине дожить век с ним.
Лариса сделала еще более резкое, нетерпеливое движение.
- Ты сердишься?
- Нет, - отвечала Лара, - нет, я не сержусь, но вот что, я не могу
сносить этого тона, каким ты, говоришь о моем бывшем муже. Мне все это
дорого стоит. Я уважаю тебя, ты хорошая, добрая, честная женщина; я нередко
сама хочу тебя видеть, но когда мы свидимся... в меня просто вселяется
дьявол, и... прости меня, сделай милость, я не хотела бы сказать тебе то,
что сейчас, должно быть, скажу: я ненавижу тебя за все и особенно за твою
заботу обо мне. Тетя Катерина Астафьевна права: во мне бушует Саул при
приближении кротости Давида.
- Ты просто больна; тебя надо лечить.
- Нет, я не больна, а твои превосходства взяли у меня душу моего мужа.
- О, если тебя только это смущает, то...
- Нет, молчи, - перебила ее Лара, - ты знаешь ли, что я сделала? Я
двумужница! Я венчалась с Гордановым!
Синтянина стояла как ошеломленная.
- Да, да, - повторила Лара, - с тобой говорит двумужница, о которой ему
стоит сказать слово, чтобы свести на каторгу, и он скажет это слово, если я
окажу ему малейшее неповиновение.
- Ты шутишь, Лара?
- О, да, да; это шутка: они надо мною шутят, они бесчеловечно шутят, но
мне это уже надоело, и я не шучу.
При этих словах она вскочила с места и, скрежеща зубами, вскричала:
- Он хочет убить Бодростина и, женясь тайно на мне, жениться на
Глафире, но этого не будет, не будет! Я им отомщу, отомщу...
Она зашаталась на ногах и, произнеся: "я их всех погублю!" - упала на
прежнее место.
- Оставь их, оставь этот дом...
- Нет, никогда! - простонала Лара. - И теперь это поздно: я их предала,
а они уже все совершили.
- Бежим, Бога ради бежим!
- Бежать!.. Стой!.. Что это такое?
По лестнице слышались чьи-то шаги, кто-то спешил, падал, вскакивал и
бежал снова, и наконец с шумом растворилась дверь, и кто-то ворвавшись,
закричал:
- Лариса! Лара! Alexandrine! Где вы? - откликнитесь Бога ради!
Это был голос Бодростиной.
Лариса и Синтянина остались как окаменевшие: на них напал ужас, а
вбежавшая Глафира металась впотьмах, наконец нащупала их платья и, схватясь
за них дрожащими руками, трепеща, глядела в непроглядную темень, откуда
опять было слышались шум, шаги и паденья.
- Закройте меня! - простонала Глафира.
На Синтянину напал ужас. Ближе и ближе несся шум, и в шуме в этом было
что-то страшное и зловещее. Меж тем кто-то прежде ворвавшийся путался в
переходах, тяжко дышал, бился о двери и, спотыкаясь, шептал:
- Где ты! где же ты наконец... я наконец сделал все, что ты хотела...
ты свободна... вдова... наконец я тебя заслужил.
Холодные мурашки, бегавшие по телу генеральши, скинулись горячим
песком; ее горло схватила судорога, и она сама была готова упасть вместе с
Ларисой и Бодростиной. Ум ее был точно парализован, а слух поражен всеобщим
и громким хлопаньем дверей, такою беготней, таким содомом, от которого
трясся весь дом. И весь этот поток лавиной стремился все ближе и ближе, и
вот еще хлоп, свист и шорох, в узких пазах двери сверкнули огненные линии...
и из уст Лары вырвался раздирающий вопль.
Пред ними на полу вертелся Жозеф Висленев, с окровавленными руками и
лицом, на котором была размазанная и смешанная с потом кровь.
- Убийца! - вскрикнула страшным голосом Лара.
Соломенный дух
Когда господа выехали смотреть огничанье, на дворе уже стояла свежая и
морозная ночь. Ртуть в термометрах на окнах бодростинского дома быстро
опускалась, и из-за углов надворных строений порывало сухою студеною пылью.
Можно было предвидеть, что погода разыграется; но в лесу, где крестьяне
надрывались над добыванием огня, было тихо. Редкие звезды чуть мерцали и
замирали; ни одна снежинка не искрилась и было очень темно. Стороннему
человеку теперь нелегко попасть сюда, потому что не только сама поляна, но и
все ведущие к ней дороги тщательно оберегались от захожего и заезжего. С той
минуты, как Сухому Мартыну что-то привиделось, досмотр был еще строже. В
морозной мгле то тихо выплывали и исчезали, то быстро скакали взад и вперед
и чем-то размахивали какие-то темные гномы - это были знакомые нам
сторожевые бабелины, вооруженные тяжелыми цепами. Чем ближе к Аленину верху,
тем патрули этих амазонок становились чаще и духом воинственнее и
нетерпеливее. Дело с огнем не ладилось. С тех пор, как Сухой Мартын зря
перервал работу, терли они дерево час, трут другой, а огня нет. Засинеет
будто что-то на самой стычке деревьев и даже сильно горячим пахнет, а огня
нет. Мужики приналягут, сил и рук не щадят, но все попусту... все сейчас же,
как словно по злому наговору, и захолоднеет: ни дымка, ни теплой струйки,
точно все водой залито.
- Дело нечисто, тут что-то сделано, - загудел народ и, посбросав
последнее платье с плеч, мужики так отчаянно заработали, что на плечах у них
задымились рубахи; в воздухе стал потный пар, лица раскраснелись, как репы;
набожные восклицания и дикая ругань перемешивались в один нестройный гул, но
проку все нет; дерево не дает огня.
Кто-то крикнул, что не хорошо место.
Слово это пришлось по сердцу: мужики решили перенести весь снаряд на
другое место. Закипела новая работа: вся справа перетянулась на другую
половину поляны; здесь опять пропели "помоги святители" и стали снова
тереть, но опять без успеха.
- Две тому причины есть: либо промеж нас есть кто нечистый, либо всему
делу вина, что в барском доме старый огонь горит.
Нечистым себя никто не признал, стало быть, барский дом виноват, а на
него власти нет.
- Это баре вредят, - проревело в народе.
Сухой Мартын исшатался и полуодурелый сошел с дерева, а вместо него
мотался на бревне злой Дербак. Он сидел неловко; бревно его беспрестанно
щемило то за икры, то за голени, и с досады он становился еще злее,
надрывался, и не зная, что делать, кричал, подражая перепелу: "быть-убить,
драть-драть, быть-убить, драть-драть". Высокие ели и сосны, замыкавшие
кольцом поляну, глядели и точно заказывали, чтобы звучное эхо не разносило
лихих слов.
Неподалеку в стороне, у корней старой ели, сидел на промерзлой кочке
Сухой Мартын. Он с трудом переводил дыхание и, опершись подбородком на
длинный костыль, молчал; вокруг него, привалясь кто как попало на землю,
отдыхали безуспешно оттершие свою очередь мужики и раздраженно толковали о
своей незадаче.
Мужики, ища виноватого, метались то на того, то на другого; теперь они
роптали на Сухого Мартына, что негоже место взял. Они утверждали, что надо
бы тереть на задворках, но обескураженный главарь все молчал и наконец,
собравшись с духом, едва молвил: что они бают не дело, что огничать надо на
чистом месте.
- Ну так надо было стать на поле, - возразил ему какой-то щетинистый
спорщик.
- На поле, разумеется, на поле: поле от лешего дальше и Богу милее, ено
христианским потом полито, - поддержал спорщика козелковатый голос.
- Лес Богу ближе, лес в небо дыра, - едва дыша отвечал Сухой Мартын, -
а против лешего у нас на сучьях пряжа развешана.
- Леший на пряжу никак не пойдет, - проговорил кто-то в пользу Мартына.
- Ему нельзя, он, если сюда ступит, сейчас в пряжу запутается, - пропел
второй голос.
- Ну так надо было стать посреди лесу, чтобы к Божьему слуху ближе, -
возразил опять спорщик.
- Божье ухо во весь мир, - отвечал, оправляясь, Мартын и зачитал
искаженный текст псалма: "Живый в помощи Вышняго".
Это всем очень понравилось.
Мужики внимали сказанию о необъятности Божией силы и власти, а Сухой
Мартын, окончив псалом, пустился своими красками изображать величие творца.
Он описывал, как Господь облачается небесами, препоясуется зорями, а вокруг
него ангелов больше, чем просяных зерен в самом большом закроме.
Мужики, всегда любящие беседу о грандиозных вещах, поглотились
вниманием и приумолкли: вышла даже пауза, в конце которой молодой голос робко
запытал:
- А правда ли, что Бог старый месяц на звезды крошит?
- Неправда, - отвечал Мартын.
- Чего он их станет из старого крошить, когда от него нам всей новины
не пересмотреть, а звезды окна: из них ангелы вылетают, - возразил
начинавший передаваться на Мартынову сторону спорщик.
- Ну, это врешь, - опроверг его козелковатый голос. - На что ангел станет
в окно сигать? Ангелу во всем небеси везде дверь, а звезда пламень, она
на то поставлена, чтоб гореть, когда месяц спать идет.
- Неправда; а зачем она порой и тогда светит, когда месяц яснит?
Астроном сбился этим возражением и, затрудняясь отвечать, замолчал, но
вместо его в тишине отозвался новый оратор.
- Звезда стражница, - сказал он, - звезда все видит, она видела, как
Кавель Кавеля убил. Месяц увидал, да испугался, как християнская кровь
брызнула, и сейчас спрятался, а звезда все над Кавелем плыла, Богу злодея
показывала.
- Кавеля?
- Нет, Кавеля.
- Да ведь кто кого убил-то: Кавель Кавеля?
- Нет, Кавель Кавеля.
- Врешь, Кавель Кавеля.
Спор становился очень затруднительным, только было слышно: "Кавель
Кавеля", "нет, Кавель Кавеля". На чьей стороне была правда ветхозаветного
факта - различить было невозможно, и дело грозило дойти до брани, если бы в
ту минуту неразрешаемых сомнений из темной мглы на счастье не выплыл
маленький положайник Ермолаич и, упадая от усталости к пенушку, не заговорил
сладким, немного искусственным голосом:
- Ух, устал я, раб Господень, устал, ребятушки: дайте присесть
посидеть, ваших умных слов послушать.
И он, перекатясь котом, поместился между мужиков, прислонясь спиной к
кочке, на которой сидел Сухой Мартын.
- О чем, пареньки-братцы, спорили: о страшном или о божественном; о
древней о бабушке или о красной о девушке? - заговорил он тем же сладким
голосом.
Ему рассказали о луне, о звездах и о Кавеле с Кавелем.
- Ух, Кавели, Кавели, давние люди, что нам до них, братцы, Божий
работнички: их Бог рассудил, а насчет неба загадка есть: что стоит, мол,
поле полеванское и много на нем скота гореванского, а стережет его один
пастух, как ягодка. И едет он, Божьи людцы, тот пастушок, лесом не хрустнет,
и идет он плесом не всплеснет и в сухой траве не зацепится, и в рыхлом
снежку не увязнет, а кто мудрен да досуж разумом, тот мне сейчас этого
пастушка отгадает.
- Это красное солнышко, - отозвались хором.
- Оно и есть, оно и есть, молодцы государевы мужички, Божьи
молитвеннички. Ух да ребятки! я зову: кто отгадает? а они в одно, что и
говорить: умудряет Господь, умудряет. Да и славно же вам тут; ишь полегли в
снежку, как зайчики под сосенкой, и потягиваются, да дедушку Мартына
слушают.
Сухой Мартын затряс бородой и, покачав головой, с неудовольствием
отозвался, что мало его здесь слушают, что каждый тут про себя хочет большим
- А-а, ну это худо, худо... так нельзя, государевы мужички, невозможно;
нельзя всем главарями быть. - И загадочный Ермолаич начал рассказывать,
что на Божием свете ровни нет: на что-де лес дерево, а и тот в себе разный
порядок держит. - Гляньте-ка, вон гляньте; видите небось: все капралы
поскидали кафтаны, а вон Божия сосеночка промежду всех другой закон бережет:
стоит вся в листве, как егарь в мундирчике, да командует: кому когда
просыпаться и из теплых ветров одежду брать. Надо, надо, людцы, главаря
слушаться.
- А что же его слушать, когда по его команде огня нет, - запротестовали
мужики.
- Будет еще, Божьи детки, будет. Сейчас нетути, а потом и будет;
видите, греет, курит, а станут дуть, огня нет. Поры значит нет, а придет
пора, будет.
- Говорят, что с того, что в барских хоромах старый огонь сидит?
- Ну, как знать, как знать, голуби, которы молоды. Ермолаич все
старался шутить в рифму и вообще вел речь, отзывавшуюся искусственною
выделанностию простонародного говора.
- Нет, это уж мы верно знаем, - отвечал Ермолаичу спорливый мужик.
- Да; нам баил сам пегий барин, что помещик, байт, огонь нарочно не
хочет гасить.
- Когда он это баил, пегий барин? - переспросил Ермолаич и, в десятый
раз с величайшим вниманием прослушав краткое изложение утренней беседы
Висленева с мужиками за гуменником, заговорил:
- Ну его, ну его, этого пегого барчука, что его слушать!
- А отчего и не послушать-то? Нет, он все за мужиков всегда рассуждает.
- Он дело байт: побить, говорит, их всех, да и на что того лучше?
- Ну дело! легка ли стать! Не слушайте его: ишь он как шелудовый
торопится, когда еще и баня не топится. Глядите-ка лучше вон, как мужички-то
приналегли, ажно древо визжит! Ух! верти, верти круче! Ух! вот сейчас
возлетит орел, во рту огонь, а по конец его хвоста и будет коровья смерть.
Народ налегал; вожжи ходили как струны и бревно летало стрелой; но
спорливый мужик у кочки и здесь ворчал под руку, что все это ничего не
значит, хоть и добыли огонь: не поможет дегтярный крест, когда животворящий
не помог.
Ермолаич и ему стал поддакивать.
- Ну да, - засластил он своим мягким голоском, - кто спорит,
животворный крест дехтярного завсегда старше, а знаешь присловье: "почитай
молитву, не порочь ворожбы".
Это встретило общее одобрение, и кто-то сейчас же завел, как где-то
вдалеке с коровьей смертью хотели одни попы крестом да молитвой справиться и
не позволяли колдовать: билися они колотилися, и ничего не вышло. И шел вот
по лесу мужик, так плохенький беднячок, и коров у него отроду ни одной не
было, а звали его Афанасий и был он травкой подпоясан, а в той-то траве была
трава змеино видище. Вот он идет раз, видит сидит в лесу при чащобе на
пенечке бурый медведь и говорит: "Мужик Афанасий травкой подпоясан, это я
сам и есть коровья смерть, только мне Божьих мужичков очень жаль стало;
ступай, скажи, пусть они мне выведут в лес одну белую корову, а черных и
пестрых весь день за рога держут, я так и быть съем белую корову, и от вас и
уйду". Сделали так по его, как он требовал, сейчас и мор перестал.
- Да уж медведь степенный зверь, он ни в жизнь не обманет.
- А степенен да глуп: если он в колоду лапу завязит, так не вытащит,
все когти рвет, а как вынуть, про то сноровки нет.
- Где же ему сноровки, медведю, взять, - вмешался другой мужик, - вон я
в городе слона приводили - видел: на что больше медведя, а тоже булку ему
дадут, так он ее в себя не жевамши, как купец в комод, положит.
- Медведь-думец, - поправил третий мужик, - он не глуп, у него дум в
голове страсть как много сидят, а только наружу ничего не выходит, а то бы
он всех научил.
Но спорщик на все это ответил сомненьем и даже не видал причины, для
коей бы коровья смерть медведем сидела. С этим согласились и другие.
- Да; ведь смерть нежить, у нее лица нет, на что же ей скидываться, -
поддержал козелковатый.
- Как же лица нет, когда она без глаз видит и в церкви так пишется?
- Да, у смерти лица нет, у нее облик, - вставил чужой мужик, - один
облик, вот все равно как у кикиморы. У той же ведь лица нет... так на
мордочке-то ничего не видать, даже никакой облики, вся в кастрику обвалена,
а все прядет и напрядет себе в зиму семьдесят семь одежек, а все без
застежек, потому уж ей застежек пришить нечем.
- А кащей, вон хоть с ноготь, обличье имеет, у нас дед один его видел,
так, говорит, личико махонькое-махонькое, как затертый пятиалтынник.
- Про это и попы не знают, какое у нежити обличие, - отозвался на эти
слова звонкоголосый мужичок и сейчас же сам заговорил, что у них в селе есть
образ пророка Сисания и при нем списаны двенадцать сестер лихорадок, все как
есть просто голыми бабами наружу выставлены, а рожи им все повыпечены,
потому что как кто ставит пророку свечу, сейчас самым огнем бабу в морду
ткнет, чтоб ее лица не значилось.
- Да и архангел их, этих двенадцать сестер, тоже огненными прутьями
страсть как порет, чтоб они народ не трясли, - пояснил другой мужик из того
же села и добавил, как он раз замерзал в пургу и самого архангела видел.
- Замерзал, - говорит, - я, замерзал и все Егорью молился и стал вдруг
видеть, что в полугорье недалече сам Егорий середь белого снегу на белом
коне стоит, позади его яснит широк бел шатер, а он сам на ледяное копье
опирается, а вокруг его волки, которые на него бросились, все ледянками
стали.
- А я один раз холеру видел, - произнес еще один голос, и вмешавшийся в
разговор крестьянин рассказал, как пред тем года четыре назад у них холере
быть, и он раз пошел весной на двор, вилой навоз ковырять, а на навозе,
откуда ни возьмись, петух, сам поет, а перья на нем все болтаются: это и
была холера, которая в ту пору, значит, еще только прилетела да села.
Разговор стал сбиваться и путаться: кто-то заговорил, что на Волхове на
реке всякую ночь гроб плывет, а мертвец ревет, вокруг свечи горят и ладан
пышет, а покойник в вечный колокол бьет и на Ивана-царя грозится. Не умолк
этот рассказчик, как другой стал сказывать, куда кони пропадают, сваливая
все то на вину живущей где-то на турецкой земле белой кобылицы с золотою
гривой, которую если только конь заслышит, как она по ночам ржет, то уж
непременно уйдет к ней, хоть его за семью замками на цепях держи. За этим
пошла речь о замках, о разрыв-траве и как ее узнать, когда сено косят и косы
ломятся, что разрыв-трава одну кошку не разрывает, но что за то кошке дана
другая напасть: она если вареного гороху съест, сейчас оглохнет.
Оказывалось, впрочем, что и ей еще не хуже всех, потому что мышь, если в
церкви под царские врата шмыгнет, так за то летучей должна скинуться.
Беседа эта на всех, кто ее слушал, производила тихое, снотворное
впечатление, такое, что и строптивый мужик не возражал, а Ермолаич, зевая и
крестя рот, пропел: да, да, все всему глас подает, и слушает дуброва, как
вода говорит: "побежим, побежим", а бережки шепотят: "постоим, постоим", а
травка зовет: "пошатаемся". Но с этим рассказчик быстро встал и за ним
торопливо вскочили другие. Великое тайнодействие на поляне совершалось:
красная сосна, врезаясь в черную липу, пилила пилой, в воздухе сильно пахло
горячим деревом и смолой и прозрачная синеватая светящаяся нитка мигала на
одном месте в воздухе.
- Ну, ну, сынки-хватки, дочки-полизушки: наляжь! - крикнул, бросаясь к
добычникам, Ермолаич.
Еще секунда, и огонь добыт; сынки-хватки, дымяся потом, еще сильней
налегли; дочки-п
...Закладка в соц.сетях
